— Вить, ну ты только вдумайся! — Регина развалилась в продавленном кресле, закинув ноги на журнальный столик. Глаза её горели, как у кошки, углядевшей открытую банку сметаны. — Четыре месяца у моря! Отец сдаёт домики, будем деньги лопатой грести. Только ты да я. Каково звучит, а?
Виктор помешивал остывший гороховый суп и краем глаза следил за пятилетней Дашей, которая возилась в песочнице под окном.
— А Даша?
— А что Даша? — Регина зевнула, даже ладонью не прикрывшись. — Не грудничок, пять лет уже, взрослая барышня. Пусть у твоего отца в деревне поживёт. Воздух, речка, парное молоко. Чего ей в этом душном городе киснуть?
— Она без меня не может.
— Может, ещё как может. Ты чего, против моря? Я же для нас стараюсь, чтоб жить по-человечески. — Регина поднялась, подошла сзади и попыталась приобнять. — Вить, ну чего ты весь как ёж? Всё срастётся.
Он мягко высвободился из её рук.
— А работа? Я два года на этом месте горбатился.
— Работа, работа… Тошно уже. Уволюсь, и точка. Да кто ты без этой работы? Кнопки жмёшь на своём складе. А тут бизнес, курорт. Свистну сейчас в форточку — очередь мужиков на юг выстроится. Не один ты такой ценный.
Она демонстративно высунулась в открытое окно, будто и вправду собралась зазывать попутчиков. Виктор дёрнул её за майку, но Регина только довольно расхохоталась.
С женщинами Виктору не везло катастрофически. Мать Даши гуляла, скандалила, однажды на глазах у ребёнка запустила в стену тарелкой. Отец Виктора, Николай Петрович, тогда собрал вещи невестки и молча вынес их на лестничную клетку. Развод, суды, копеечные алименты, которые она платить и не думала.
— Витёк, запомни, — отец рубил правду коротко, как топором дрова колол. — Человека не жалеют. Человека уважают. А включишь жалость — считай, пропал. Ты ей не нянька и не спонсор.
Виктор слушал, кивал, но сердце тянулось к теплу. Ему было двадцать девять, выглядел он ладно: подтянутый, светловолосый, с серыми глазами. Только после смены — садик, простуды, бессонные ночи, когда у дочки поднималась температура. Где тут искать личную жизнь?
Регина возникла внезапно. Виктор тащил из магазина две тяжёлые сумки, а она стояла у подъезда с несчастным лицом. В руках — пакет с рассадой, взгляд побитой собачонки.
— Мужчина, простите, кошелёк дома оставила, на маршрутку не хватает…
Дал. Потом выяснилось: она соседке рассаду помогала донести. Не работала, перебивалась случайными подработками, жила в отцовской квартире, пока тот кантовался на своих южных домиках.
— Ты не смотри, что я такая колючая, — говорила она, заглядывая в глаза. — Я хорошая, меня только на путь направить. Мне уют нужен, мужская рука, забота. А то все нос воротят, шанса не дают.
Виктор дал шанс. Целый месяц он бегал к ней после работы, чинил краны, прибивал полки, таскал продукты. Регина важно возлежала на диване и командовала: «Полку левее, розетку глянь, картошечки пожарь с лучком».
Николай Петрович, узнав, схватился за поясницу от возмущения.
— Ты что, сынок, умом тронулся? — гремел он в трубку. — Ты ей кто? Слуга? Жених? А она тебе кто вообще?
— Пап, она старается, работу ищет…
— Ищет она. В твоих карманах ищет! Дашку бросить надумал?
Виктор тогда впервые не послушал отца. Он решил про себя: «Я справлюсь. Я вылеплю из неё нормального человека».
*
Май в тот год выдался знойный. Город плавился от пыли, а на юге, по словам Регины, цвели розы и дышало прохладой море. Виктор написал заявление на увольнение. Начальник, Тарас Иванович, прочитал, снял очки и покачал головой.
— Виктор, ты в своём уме? Прости за прямоту. Я тридцать лет людей насквозь вижу. Не вернёшься ты сюда. И на такое место не устроишься.
— Ну что вы! — Виктор улыбался, глаза сияли. — Это же море, любовь…
— Любовь, — передразнил начальник. — Ладно, ступай. Через месяц сам всё поймёшь.
Виктор махнул рукой и ушёл. В садике Дашу отпустили до сентября. Дочка прыгала до потолка:
— Пап, мы на море? По-настоящему?
— По-настоящему, солнышко.
Регина, узнав, что Даша едет с ними, скривилась, будто уксуса хлебнула, но деньги перевесили.
— Ладно, места навалом. В чуланчике на раскладушке перекантуется.
— В каком таком чуланчике? — насторожился Виктор.
— Да шучу я, в комнате, конечно, будет.
Он тогда не понял, что это была вовсе не шутка.
Двое суток в плацкарте. Регина курила в тамбуре, Даша хныкала от духоты, Виктор вымотался до дрожи в коленях. Наконец крошечная станция, пыльный перрон, запах йода и рыбьей чешуи.
Дом отца Регины, Аркадия Львовича, стоял в глубине заросшего участка. Старый, двухэтажный, облупленный. Калитка заперта на амбарный замок.
— Пап, открывай! — Регина забарабанила кулаком.
Калитка приоткрылась. На пороге возник сухой, жилистый мужчина в мятой рубашке, с колючими глазками за толстыми очками и с подозрительно ровной, будто приклеенной, шевелюрой. Вылитая Регина, только в брюках и с одышкой.
— О, прикатила, — без единой тёплой нотки бросил Аркадий Львович. — А это ещё кто? — кивнул он на Виктора и Дашу.
— Пап, это Виктор, я говорила. А это… ну, дочка его, Дарья.
— А без прицепа никак нельзя было? — старик сплюнул сквозь зубы, и на подбородке блеснула капелька слюны. — Ладно, заходьте. Только даром кормить не стану. Деньги при себе имеются?
Виктор растерянно потянулся к сумке. Регина ловко перехватила его руку.
— Пап, ну ты чего? Свои же люди. На обустройство дадим. Вить, дай пять тысяч.
Виктор отдал последние крупные купюры. Аркадий Львович мгновенно, будто фокусник, спрятал их во внутренний карман.
— Ужин на плите. Жить будете вон в той пристройке, — он махнул рукой в сторону покосившегося сарая. — Там прибрано, я постелил.
— В сарае? — Виктор застыл как вкопанный.
— А ты что, в моей спальне возжелал? У меня постояльцы, люди звонкую монету платят. Вы кто? Родня? Вот и живите по-родственному, скромненько.
*
«Пристройка» оказалась каморкой без окна, забитой ржавым хламом. Две скрипучие раскладушки, колченогая табуретка, запах сырости и мышиных нор.
— Пап, а где море? — спросила Даша, пока Виктор расстилал простыни.
— Завтра, доченька, завтра.
Но «завтра» не наступило ни через день, ни через неделю. Каждое утро Аркадий Львович будил Виктора чуть свет, барабаня в стену.
— Подъём, работничек. Постояльцам завтрак, потом в доме прибрать. Вон те три домика надрай, там новые жильцы едут.
Виктор мыл, скоблил, готовил, таскал вёдра с мокрым бельём. Регина «помогала» — восседала на крылечке с телефоном и изредка покрикивала: «Вить, водички холодненькой принеси, жара невыносимая».
— Когда мы наконец пойдём на море? — спрашивал он вечером, падая на визжащую раскладушку.
— А мы фактически уже у моря, — зевала Регина. — Вон, за теми крышами. Сходи как-нибудь сам, коли неймётся.
— А ты?
— А я отцу помогаю. Сезон, соображать надо.
Даша целыми днями слонялась по двору. Аркадий Львович шпынял её: «Не путайся под ногами, иди к тем детишкам». Но приезжие дети играть с «местной» не желали, а девочка стеснялась подойти.
Всё переменилось в субботу. Виктор наконец выкроил полдня и повёл Дашу на пляж. Берег был забит телами, они с трудом отыскали свободный пятачок у старой ротонды. Даша тут же принялась лепить замок из мокрого песка.
— Осторожнее, волна коварная, — раздался над ухом ровный, уверенный голос.
Виктор поднял голову. Рядом стояла крепкая, ладно сбитая женщина в выцветшей футболке, с сильными, в трудовых мозолях руками и смешливыми глазами.
— Галина, — представилась она и протянула ладонь по-мужски. — Третий год сюда прикатываю в отпуск, от вахты отдыхаю. А это ваш строитель-архитектор?
Даша уже глазела на незнакомку во все глаза.
— Моя. Дарья.
— Красивое имя. А ну-ка, Дарья, айда крепость возводить, пока стихия не слизнула. Я в детстве такие бастионы строила — короли завидовали!
Женщина присела на корточки и ловко заработала совком, который Даша тут же ей вручила. Виктор смотрел и не верил глазам: дочка впервые за три недели хохотала по-настоящему, забыв про душный сарай и вечные окрики.
*
Так и повелось. Галина оказалась бригадиром-отделочницей с большой северной стройки, каждый отпуск снимала синий домик у соседки через забор. С Дашей они сдружились мгновенно: Галина учила её пускать «блинчики» по воде и находить самые причудливые ракушки. Виктор устраивался рядом на песке и спокойно выдыхал.
Регина всё это подмечала, поджимала губы, но пока помалкивала. До поры.
Тот день Виктор запомнит надолго. Даша мастерила во дворе кораблик из щепок, когда он зашёл в дом за чистым полотенцем. Регина и Аркадий Львович сидели на кухне, пили чай с вареньем и о чём-то шушукались.
Завидев Виктора, старик осклабился, показав жёлтые зубы.
— Явился — не запылился. Работничек наш.
Виктор молча взял полотенце, но у двери остановился.
— Регина, мы когда на море всей семьёй пойдём? Даша ведь уже извелась.
Регина лениво повернула голову.
— А ты сходи. Я занята.
— Чем ты занята? — голос Виктора дрогнул. — Ты три недели телефон из рук не выпускаешь. Я тут пашу на твоего отца от зари до зари. Мы в сарае ютимся. Где деньги, которые я отдал?
Аркадий Львович со стуком поставил чашку.
— Ты мне ещё указывать вздумал? Деньги, деньги… да кто ты вообще есть? Прикатил с прицепом, живёшь за мой счёт, харчи мои переводишь!
— За ваш счёт? — Виктор почувствовал, как кровь бросилась в лицо. — Я на вас, как ломовая лошадь, ишачу! Вы бы без меня и яйцо не сварили!
— Цыц! — Аркадий Львович вскочил, брызнув слюной. — Сказано тебе: живая помеха твоя девка. Из-за неё и дочери моей жизни нет, вечно под ногами вертится, только жратву переводим!
— Замолчите, — тихо, но твёрдо проговорил Виктор.
— Чего замолчи? Правду-матку режу! Был бы ты один — ещё туда-сюда, а с довеском ты никому даром не сдался. Ни-ко-му!
Виктор медленно подошёл к столу. Он схватил первую попавшуюся чашку — с горячим чаем — и выплеснул содержимое в лицо старику. Визг, вопль, звон посуды. Регина подскочила, но было поздно.
— Ты что, ополоумел?! — заверещал Аркадий Львович, размазывая по щекам чай и слюну.
— Это вы паразиты, — Виктор дышал тяжело, но голос звучал ровно. — Оба. Моя дочь — не помеха. Это вы — моя главная ошибка.
Он вылетел во двор. Даша стояла у крыльца с корабликом в руках, лицо белое, глаза перепуганные.
— Пап, — прошептала она. — Там дед кричал… Я слышала… Он злой?
Виктор рухнул на колени и прижал дочку к себе.
— Злой, солнышко. Прости меня, дурака. Пойдём отсюда. Прямо сейчас пойдём.
*
Виктор подхватил чемодан и почти бегом двинулся к калитке. В голове гудело. Денег — ноль. Билетов нет. Поезд — только утром. Что делать — непонятно. У калитки он остановился и, отвернувшись от дочки, беззвучно заплакал.
— Виктор? — раздалось сбоку. — Что стряслось?
Он поднял голову. Галина. В руках пакет с продуктами.
— Галя… — выдавил он. — Денег нет, поезд утром, а они… там… — слова путались.
— Тише-тише, — Галина опустила пакет на скамейку. — Я поняла. С этой публикой всё яснее ясного. Дарью уведи за угол, ей на это глядеть незачем. А я загляну поздороваться.
Виктор увёл дочку к старому кусту сирени. Оттуда двор было не разглядеть. А Галина уверенно, не постучав, вошла в дом.
Аркадий Львович как раз промакивал полотенцем мокрую рубашку и брызгал ядом на всю кухню.
— Явилась защитница! А ну проваливай из моего дома, пока…
Договорить он не успел. Галина спокойно, будто снимая мерку на стройке, оглядела кухню, взяла с дивана большую перьевую подушку и коротко, без замаха, впечатала её старику прямо в лицо.
Удар вышел смачный, с глухим хлопком. Аркадия Львовича снесло, как гнилую доску ветром. Он замахал руками, зацепился пяткой за половик и опрокинулся спиной точно через диван, кувыркнувшись за его спинку. Раздался треск: рубашка лопнула по шву от воротника до пояса, обнажив дряблую, в бурых пятнах спину и трясущийся бок.
— А-а-а, спасите! Убива-ают! — заверещал он фальцетом, суча ногами в воздухе.
Старик попытался уцепиться за обивку и подтянуться, но лишь скрёб пальцами по ткани — два длинных жёлтых ногтя с хрустом обломились, а очки, слетев с носа, звякнули о ножку стола и разлетелись паутиной трещин.
Но главное было впереди. От кувырка с его макушки съехала и шлёпнулась на пол та самая идеально ровная шевелюра — обыкновенный дешёвый парик. Под ним обнажилась голая, блестящая от испарины плешь с редкими седыми клочками по бокам.
В кухне повисла оглушительная тишина. Регина застыла с открытым ртом. Аркадий Львович, полулёжа за диваном, в разорванной рубахе, без очков и без волос, беспомощно моргал слезящимися глазками, не понимая, куда деться от стыда. Весь его грозный вид разом обвалился.
— Ой… ой, что ж это… — только и просипел он, лихорадочно нашаривая парик и прикрывая им то плешь, то голую спину, окончательно запутавшись.
Галина невозмутимо поправила футболку и присела на подлокотник.
— Вот и славно, посидите, остыньте, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Никто не заставит вас чувствовать себя ничтожеством без вашего собственного согласия. А вот из других делать половую тряпку — это я вам не позволю. Теперь по делу. Пять тысяч, что взяли у Виктора, вернёте сейчас же. Иначе я схожу к участковому и заодно расскажу постояльцам, в каких хоромах вы держите работников. Отзывы, сами понимаете, дело тонкое. И ещё заплатите за каждый день его работы. Ты понял козёл?
Старик, кряхтя и придерживая парик, полез в карман и трясущейся рукой протянул смятые купюры. Больше он не проронил ни звука — сидел в тупике, растеряв разом и голос, и спесь.
*
Галина вышла во двор, отряхивая с ладоней пёрышки.
— Держи. Твои, — она вложила деньги Виктору в руку. — А это мои три, на билеты и еду в дорогу. Бери, не спорь, я на вахте больше за неделю получаю.
— Галя, я не могу, — Виктор смотрел на деньги и качал головой. — Ты нам чужая…
— Чужая? — она фыркнула. — Я три недели с твоей барышней замки на пляже вожу. Она мне уже почти родная. Так, разговор окончен. Пойдёмте ко мне, до утра перекантуетесь. Диван широкий, Дарья выспится, а поутру — на поезд. Идёт?
Даша выглянула из-за куста.
— Тётя Галя, а вы с нами?
Галина присела на корточки и улыбнулась.
— Я потом приеду, Даш. Обещаю. А нынче вы у меня в гостях. Напою чаем, расскажу, как я на севере медведя от вагончика скалкой гоняла.
Даша посмотрела на отца. Виктор вытер лицо и кивнул.
— Спасибо, Галя.
У Галины было чисто, светло, пахло свежим деревом и морем. Даша, вымотанная слезами, уснула на широком диване, так и не выпустив из рук кораблик. Виктор с Галиной сидели на маленькой кухне, пили чай и проговорили почти до рассвета.
— У меня самой сын растёт, — призналась Галина. — Восемь лет. Вот на вахту и подалась, чтоб на квартиру ему собрать, отдельную. Бывший всё судами грозится, а я знай себе работаю. Не нойте — не всё в жизни рушится, кое-что и строится.
— А ты чего раньше молчала? — тихо спросил Виктор.
Галина покрутила в руках пустую кружку.
— Думала, вдруг у вас любовь, не моё дело в чужую жизнь лезть. А вчера увидела твои глаза — и всё поняла. Прости, что не встряла сразу.
— Ты и так нас спасла, — выдохнул он.
— Да брось. Спи давай. Утро вечера мудренее, как бабушка моя говаривала.
*
Утром Галина проводила их на вокзал. Купила Даше огромную шоколадку, Виктору — пирожков в дорогу.
— Ты вот что, — она мяла в руках рабочую кепку. — Я тут объект сдам и сразу в ваш город рвану, у меня как раз бригаду туда зовут. Адресок черкнёшь?
— Черкну, — кивнул Виктор.
Поезд тронулся. Даша махала в окно ладошкой, пока крепкая фигура Галины не растаяла в утренней дымке.
— Пап, а тётя Галя правда приедет? — спросила девочка.
— Правда, солнышко.
— Она хорошая. Я хочу, чтоб она с нами жила.
Виктор обнял дочку и промолчал.
Через две недели он стоял у цветочного киоска — отцу на юбилей нужен был букет. Рядом с фырчанием притормозил знакомый рабочий грузовичок.
— Виктор!
Он обернулся. Из кабины спрыгнула Галина, на ходу стягивая каску. Под курткой оказалась чистая клетчатая рубашка, а улыбка растянулась до ушей.
— Галя? Ты как здесь?
— Объект сдала раньше срока. Дай, думаю, прокачусь по адресу, вдруг застану. А ты вон он, прямо посреди дороги стоишь, — она развела руками. — Судьба, не иначе.
— Выходит, судьба, — эхом отозвался Виктор.
— Отцу цветы выбираешь? — кивнула она на витрину.
— Ага, на юбилей. Строгий он у меня, предупреждаю сразу.
— А я строгих уважаю, — засмеялась Галина. — Они хоть говорят прямо. Вот тебе, держи. — Она протянула ему скромный букетик поздних астр, купленных у бабушки на углу. — А отцу давай вместе подберём, я угощаю. Познакомишь?
Виктор взял цветы, уткнулся в них носом, пряча улыбку.
— Познакомлю. И Даша тебя заждалась, только о тебе и трещит.
— А я о вас двоих все эти дни только и думала, — просто сказала Галина.
Они пошли рядом по залитой солнцем улице, и Виктор почувствовал: всё наладится. Не потому, что он кого-то жалел или тащил на себе. А потому, что рядом оказался человек, который сам взял его за руку и повёл вперёд.
Настоящие женщины не ищут, кого пожалеть. Они ищут, с кем разделить дорогу.
