Часть первая. Витамины для Гарольда
Витамины для кота стоили девятьсот сорок рублей, и Ксения тащила их через полгорода в час пик, зажатая между рюкзаком и чьим-то локтем. Кота звали Гарольд, он был рыжий, наглый и весил как небольшой чемодан. Свекровь любила его сильнее, чем половину человечества, и Ксения давно перестала с этим спорить.
Лариса Юрьевна открыла дверь так, будто за ней стояла проверка из жилинспекции. Оглядела гостью сверху донизу, задержалась на пакете, кивнула.
— Принесла?
— Принесла. Две банки, как вы просили. С таурином и с лососем.
— С лососем он не ест, я же говорила. Он привередливый.
— Вы говорили «возьми оба, разберёмся», — ровно ответила Ксения. — Я взяла оба. Разбирайтесь.
Прихожая у свекрови была узкая, с зеркалом в раме под бронзу, и в этом зеркале Ксения всегда выглядела виноватой. Она сняла ботинки, поставила их носами к двери. Гарольд вышел, посмотрел на неё с презрением наследного принца и удалился.
— Чай будешь? — спросила Лариса Юрьевна тоном, из которого следовало, что правильный ответ один.
— Нет, спасибо, я на десять минут. У меня вечером запись.
— Опять свои фильмы будешь наговаривать?
— Опять. Я тифлокомментатор, Лариса Юрьевна. Я описываю то, что происходит на экране, для тех, кто не видит.
— Болтаешь за деньги, — подытожила свекровь. — Хорошо устроилась.
Ксения промолчала. За четыре года она выучила: если отвечать на каждую шпильку, разговор растянется до полуночи и всё равно закончится тем, что виновата она. Она положила банки на тумбу и потянулась за курткой.
— Погоди, — сказала Лариса Юрьевна. — Раз уж пришла. У меня к тебе дело.
— Слушаю.
— Ты когда зарплату получаешь?
— Двенадцатого. А что?
— Будешь переводить мне. Всю.
Ксения замерла с рукавом в руке. Ей показалось, что она не расслышала, что где-то в коридоре щёлкнуло радио и подмешало чужую фразу.
— Что, простите?
— Всю зарплату, — терпеливо повторила свекровь, как будто объясняла ребёнку правила перехода дороги. — На карту мне. Двенадцатого числа. Начнём с этого месяца.
— Лариса Юрьевна, вам плохо?
— Мне отлично. — Свекровь поправила воротник халата. — Мне давно не было так хорошо, как в тот день, когда я всё посчитала.
— Что посчитали?
— Всё. Иди, у тебя же запись.
И дверь закрылась. Мягко, без хлопка, с двумя щелчками замка, и это было самое неприятное — что никто не кричал.
***
Ксения спускалась по лестнице и считала ступеньки, чтобы не считать другое. На четвёртом этаже она поняла, что улыбается, и это была нехорошая улыбка — такая бывает у человека, которому наступили на ногу и извинились по-французски.
Во дворе её окликнули. Через газон, размахивая пакетом с логотипом цветочной базы, бежала Влада — распорядительница свадеб, женщина, которая за восемь лет поженила половину района и теперь разводилась сама.
— Ксюх! Стой! Я тебе три дня пишу!
— Я видела. Не отвечала.
— Спасибо за честность, зараза. Пошли в кафе, я умираю.
— От чего конкретно?
— От своей жизни. Мы с Кириллом подали заявление.
Они сели в стеклянной коробке торгового центра, за столик у колонны, где было шумно и потому безопасно. Влада заказала кофе и десерт, потом отодвинула десерт и пододвинула салфетки.
— Ты понимаешь, я двенадцать лет объясняю чужим людям, как правильно строить семью, — сказала она. — Я знаю, куда ставить арку. Я знаю, в какую минуту вносить торт. А своего мужа я потеряла где-то между четвергом и вторником.
— Это не трагедия.
— Не поняла.
— Это не трагедия, Влад, — повторила Ксения. — Это освобождение. Ты полгода ходишь с лицом человека, которому в спину дышат. Теперь тебе никто не дышит.
— Ты жестоко утешаешь.
— Я честно утешаю. Хочешь, буду жалеть? Ой, бедная, ой, как же ты теперь одна, ой, кто тебе лампочку вкрутит.
— Не надо, — быстро сказала Влада. — Спасибо, не надо. Лучше ты что-нибудь расскажи. У тебя лицо, будто тебя обсчитали на рынке и ещё сдачу монетами дали.
Ксения помешала кофе. Она собиралась промолчать, честно собиралась, но слова уже лезли наружу, как пар из кастрюли.
— Свекровь потребовала, чтобы я отдавала ей всю зарплату.
Влада поставила чашку. Медленно. Потом откинулась на спинку и захохотала так, что на них оглянулись от соседнего столика.
— Тише!
— Не могу, — простонала Влада, вытирая глаза. — Не могу, прости. Всю? Целиком?
— Целиком. Двенадцатого числа. На карту.
— Господи, какая роскошная женщина. Нет, ты пойми, я почти восхищена. Обычно свекрови просят внуков и картошку окучить. А эта сразу к кассе.
— Ты закончила?
— Погоди. — Влада вдруг посерьёзнела и начала загибать пальцы. — А ведь она, если по-скотски рассуждать, права.
— Что?
— Слушай сюда. Вы с Глебом год жили у неё? Жили. Ели её еду? Ели. Свет, вода, стиралка крутилась?
— Крутилась.
— Свадьбу она оплачивала?
— Большую часть.
— Костюм жениху она покупала?
— Она.
— Тебя на работу она пристраивала?
— В театр, помрежем. Я там месяц продержалась.
— И сестру Глебову куда-то она же устраивала?
— Алёну — да, в кондитерский цех, к своей приятельнице.
— Ну вот, — развела руками Влада. — С точки зрения бухгалтерии человек вложился и хочет отдачу. Инвестор. Ждала дивидендов пять лет, не дождалась и выставила счёт.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я сейчас логично. — Влада покрутила пальцем у виска. — А по-человечески — если бы такое сказала моя свекровь, я бы ушла в ту же секунду. Прямо в тапках.
Ксения посмотрела на неё поверх чашки.
— Влада. Ты и так уходишь.
— Вот именно поэтому я и знаю, о чём говорю, — сказала Влада без всякой обиды. — Я уходила три года. Первые два — мысленно, из вежливости. Не повторяй мою глупость, ладно? Не тяни.
Домой Ксения вернулась в двенадцатом часу. Специально прошла две остановки пешком, специально свернула к набережной, специально прочитала все афиши на тумбе. К подъезду она подошла уже почти спокойная — и почти забывшая. Мало ли что говорит женщина, которая кормит кота лососем по расписанию.
Глеб спал на диване с включённым телевизором, в руке — телефон, на экране — схема пиротехнических точек для нового спектакля. Он был человеком, который зарабатывал на жизнь взрывами, вспышками и дымом, и при этом дома старался не хлопать дверцей шкафа.
Ксения выключила телевизор, накрыла мужа пледом и ничего ему не сказала.
***
Часть вторая. Тетрадь в клетку
Они снимали однушку уже месяц. Съезжали шумно: Глеб таскал коробки, Лариса Юрьевна стояла в дверях и комментировала.
— Правильно делаешь, Ксения, — сказала она тогда невестке почти ласково. — Молодой семье нужен свой угол.
А сыну, в спину, добавила совсем другим голосом:
— Сбегаешь. Как крыса с корабля сбегаешь, Глеб.
Тогда это показалось обычным театром, к которому все привыкли. Теперь Ксения понимала: это была не сцена, а увертюра.
Двенадцатого числа деньги упали на карту в 10:47. Телефон звякнул уведомлением, и ровно через двадцать секунд — Ксения даже засекла — раздался звонок.
— Пришло? — без «здравствуй» спросила Лариса Юрьевна.
— Пришло.
— Переводи.
— Лариса Юрьевна, я на работе.
— Перевод делается пальцем, а не рабочим днём. Двенадцать тысяч можешь оставить себе на проезд и мелочи, я не зверь.
— Спасибо за проезд.
— Не язви. Жду до вечера.
Ксения дослушала гудки и минут пять сидела в аппаратной с наушниками на шее. Потом сняла бронь на вечернюю смену, написала редактору «перенеси меня на завтра, форс-мажор», надела куртку и поехала. Такое не выясняют по телефону. Такое выясняют глядя в лицо.
Дверь открылась после третьего звонка. Свекровь оглядела невестку, потом её пустые руки, потом опять невестку.
— Пришла без ничего?
— Я пришла разговаривать, а не с подношением.
— В приличных семьях к старшим с пустыми руками не ходят.
— В приличных семьях у младших не отбирают зарплату.
— Заходи, — сказала Лариса Юрьевна с удовольствием человека, который дождался. — Как раз объясню, что такое приличия.
В комнате горела люстра на все шесть рожков, хотя день был светлый. Гарольд лежал на кресле и смотрел на гостью как судебный пристав. Свекровь села, положила руки на стол и спросила:
— Почему нет перевода?
— Потому что мне интересно, — сказала Ксения, оставаясь стоять. — Мне правда интересно. Что должно произойти в голове у взрослой женщины, чтобы она позвонила невестке и потребовала всю зарплату? Вы объясните, а я послушаю. Я профессионально умею слушать и потом пересказывать.
— Сядь. Стоя разговаривают в очереди.
Ксения села.
Лариса Юрьевна поднялась, подошла к серванту, открыла дверцу и достала тетрадь. Обычную, в клетку, сорок восемь листов, обложка синяя, уголки обтрёпаны. Она положила её на стол и подвинула к невестке уверенным, отработанным движением — так подвигают меню в дешёвой столовой.
— Читай.
Ксения открыла.
Первая страница была расчерчена на четыре колонки: дата, статья, сумма, примечание. Почерк — крупный, ровный, с нажимом.
«12.06.2019. Костюм жениху (тройка, сорочка, ремень, туфли) — 41 500. Примечание: туфли выбирал сам, дороже, чем договаривались».
«07.07.2019. Аванс ресторану — 60 000».
«09.08.2019. Свадьба, доплата, банкет 42 человека — 187 400. Примечание: 11 человек — со стороны невесты, отдельно не считаю, но помню».
«15.08.2019. Свадебное путешествие, Абхазия, 9 дней, двое — 74 800».
«Проживание молодых с 09.08.2019 по 20.08.2020 — 12 месяцев. Питание, вода, свет, газ, стирка, интернет — 8 500 в месяц с человека».
Ксения листала. Там был кухонный гарнитур «в вашу будущую жизнь», там были шторы в зал «которые вы же и просили», там были лекарства, когда Глеб болел гриппом, там была замена смесителя в ванной «после того, как ваш друг его сорвал». Внизу последней страницы, обведённое дважды, стояло:
«ИТОГО: 541 300».
— Пятьсот сорок одна тысяча триста рублей, — произнесла Лариса Юрьевна с наслаждением. — Я не считала свои нервы и своё время. Только деньги.
— И вы хотите, чтобы я это компенсировала.
— Я хочу справедливости. Я вкладывала — теперь возвращают. Так устроен мир, Ксения, ты просто в нём мало жила.
— Почему я? Женился ваш сын. Костюм на нём. Абхазия — тоже общая. Почему счёт предъявлен мне?
— Потому что ты работаешь по моей протекции, — сказала свекровь. — Я тебя ввела в театр. Я тебя познакомила с Виктором Палычем. Ты бы без меня сидела в своих подкастах и разговаривала со стеной.
— Я в театре отработала месяц, Лариса Юрьевна. Тридцать один день. Потом ушла и училась восемь месяцев за свои деньги.
— Дверь-то я открыла.
— Дверь вы открыли, а вошла и осталась я не туда.
— Не умничай. — Свекровь постучала пальцем по тетради. — Вот сумма. Вот моя карта. Твоя зарплата — шестьдесят две, я знаю, Глеб говорил. Отдаёшь всю, кроме двенадцати. Восемь-девять месяцев — и мы в расчёте. Дальше живите как хотите.
Ксения молча достала телефон и сфотографировала обе развороты. Щелчок затвора прозвучал неприлично громко.
— Ты зачем снимаешь?
— Затем, что такое надо иметь при себе. Иначе не поверят.
— Кто не поверит?
— Все, — сказала Ксения. — Начиная с меня. Я подумаю.
— Думать нечего. Переводи сегодня.
— Я посоветуюсь с мужем.
— С мужем, — усмехнулась Лариса Юрьевна. — Советуйся. Он у меня послушный.
На улице было ветрено и по-осеннему бело. Ксения дошла до остановки, села на холодную скамейку и позвонила самой себе — то есть просто держала телефон у уха, чтобы никто не подсел. Через минуту телефон зазвонил по-настоящему: мать.
— Ксюш, ты жива? Ты обещала прислать рецепт того теста.
— Жива. Пришлю вечером.
— Голос у тебя какой-то жестяной.
— Это ветер, мам. Я на остановке.
— Ты бы шапку носила.
— Ношу, — соврала Ксения. — Всё нормально. Правда. Целую.
Она нажала отбой и подумала: вот об этом матери знать нельзя. Мать поедет туда лично, и тогда в тетради появится новая строка — «стекло входной двери, замена».
***
Глеб пришёл в девять, пахнущий сценой и работой, снял ботинки, повесил куртку.
— У нас сегодня прогон был. Дым не пошёл, монтировщики ругались…
— Глеб. Сядь.
Он сел. Ксения положила телефон перед ним экраном вверх.
— Твоя мать требует, чтобы я отдавала ей всю зарплату. До закрытия долга в пятьсот сорок одну тысячу триста рублей.
— Ты чего? — Глеб засмеялся, но неуверенно. — Это шутка такая?
— Открой фото.
Он открыл. Пролистал. Пролистал ещё раз, медленнее. Улыбка сползала с его лица так, как сползает штукатурка со старой стены — кусками.
— Это её почерк, — сказал он наконец.
— Спасибо, я догадалась.
— Тут даже смеситель…
— И шторы. И грипп. Простудился ты дорого.
Глеб встал, взял телефон и вышел на лестничную клетку. Ксения слышала через дверь ровный гул его голоса, потом всплеск, потом опять гул. Разговор длился двадцать восемь минут — она смотрела на часы, потому что заняться больше было нечем.
Он вернулся серый.
— Ну?
— Она настаивает, — сказал Глеб.
— Прекрасная формулировка. «Настаивает». Как будто это чай.
— Ксюш, ну она… Она правда всё это тратила. Свадьба была, костюм был.
— Была. И что? Это подарок или заём под расписку? Она нам ставку хотя бы озвучила? Может, там ещё проценты набежали за просрочку.
— Не надо так.
— А как надо? — Ксения встала. — Хорошо, давай по-другому. Раз это долг твоей семьи — плати ты. Отдавай свою зарплату матери всю, до копейки. Только тогда мы съезжаем с этой квартиры, потому что аренду я одна не вытяну. Съезжаем куда? Правильно, к ней. И начинаем заново копить в её тетради строчку «проживание, восемь тысяч пятьсот с человека». Круг замкнётся, и через год мы будем должны миллион.
Глеб молчал и тёр большим пальцем царапину на столешнице.
— Ты чего молчишь?
— Я обещал ей, — сказал он тихо.
— Что обещал?
— Что со временем закрою долг. Ещё когда мы съезжали. Она мне тогда сказала: ты бежишь, а мать остаётся с пустым кошельком. И я сказал — верну.
Ксения села обратно. Медленно.
— Год назад?
— Да.
— И ты мне ни слова.
— Мне было стыдно, — сказал Глеб. — Ты понимаешь? Мне было стыдно признаться, что мою свадьбу оплачивала мать, и что я это должен возвращать, как кредит. Я думал, отдам потихоньку, из своих, и ты не узнаешь.
— То есть ты год планировал тайную бухгалтерию.
— Я год трусил, — честно сказал он. — Это разные слова, но результат один.
***
Часть третья. Двенадцатое число
Утром Ксения позвонила золовке. Алёна взяла трубку не сразу — на фоне что-то падало, кто-то ныл, кто-то требовал «карамельку зелёную, зелёную!».
— Ксюш, привет! Секунду… Тимоша, руками не лезь, там горячо! Всё, я твоя.
— Алён, вопрос дурацкий. Ты матери за свадьбу деньги возвращала?
Пауза.
— В смысле?
— В прямом. Пять лет назад была свадьба. Платье, ресторан, кольца. Ты ей потом это компенсировала?
— Нет, конечно, — растерянно сказала Алёна. — Она подарила. Она даже обиделась, когда Ромка предложил половину скинуться. Сказала — я мать, у меня дочь один раз замуж выходит.
— Ясно.
— Стоп. Ксюш. Ты почему спрашиваешь?
— Потому что мне выставили счёт на пятьсот сорок одну тысячу. За свадьбу Глеба, костюм, Абхазию, год проживания и смеситель.
— Кто выставил?!
— Твоя мать. В тетради. С колонками.
Снова пауза, теперь длинная.
— Ксень, — осторожно сказала Алёна, — а ты точно правильно поняла? Может, она…
— Алён, у меня фотографии. Хочешь, пришлю. Там есть строка «лекарства при гриппе, 1 340, примечание: сироп он не допил».
— Пришли, — упавшим голосом попросила золовка. — Я должна это увидеть, иначе буду думать, что вы оба сошли с ума.
Ксения отправила снимки и положила телефон. Значит, вот так. Дочери — подарок, сыну — рассрочка. Дочери — «один раз замуж выходит», невестке — «двенадцать тысяч на проезд, я не зверь».
Телефон зазвонил через сорок минут. Свекровь.
— Сколько мне ещё ждать? — начала Лариса Юрьевна с середины. — Двенадцатое было вчера. Сегодня переводи, я в тринадцать иду в банк.
— Один вопрос, и я отвечу.
— Ну?
— Почему Алёна вам ничего не возвращала?
Тишина в трубке была короткая, но плотная.
— Кто тебе сказал?
— Она сама. Я звонила.
— Ты за моей спиной у моей дочери устраиваешь допросы?
— Я задала один вопрос. Она ответила. Так почему?
— Потому что Алёна была беременная! — рявкнула свекровь. — Она замуж выходила с животом, ей нельзя было нервничать, ей нужно было платье и покой. Что тут непонятного?
— То есть срок беременности — это скидка сто процентов.
— Не паясничай… не издевайся. Алёна — женщина. Её должен содержать муж. А Глеб — мужчина, он обязан содержать семью и отвечать за свои траты.
— Отлично, — сказала Ксения. — Тогда объясните мне, женщине, почему я, женщина, должна гасить мужской долг из своей зарплаты, если по вашей же логике меня должен содержать муж?
— Потому что ты работаешь по моей…
— По вашей протекции. Один месяц. Тридцать один день.
— Ты неблагодарная девка, вот ты кто!
Ксения нажала отбой. Не в сердцах, а спокойно, как выключают приёмник, из которого лезут помехи.
Абсурд, подумала она. Это даже не жадность. Жадность логична. Это что-то другое, чему в словаре ещё не придумали слова.
***
Глеб пришёл вечером бледный. Разулся, прошёл в комнату, сел на край дивана, не снимая куртки.
— Ксюш.
— Что.
— Я отдал.
— Что отдал?
— Зарплату. Пятьдесят четыре тысячи. Оставил себе четыре на бензин.
Она сначала не поняла — как не понимают текст на знакомом языке, если буквы перепутаны. Потом поняла.
— Ты. Отдал. Пятьдесят четыре тысячи.
— Она весь день звонила, — быстро заговорил Глеб. — Двадцать два звонка, я считал. Между репетициями, во время монтажа, когда я на лестнице стоял с пиропатронами в руках. Она сказала, что у неё сердце, что она не спала, что я её унижаю, что она пойдёт к нам в театр и всё расскажет…
— И ты перевёл.
— Я перевёл, чтобы она замолчала.
Ксения закричала. Первый раз за четыре года брака — по-настоящему, в голос, так, что за стеной кто-то стукнул по трубе.
— Чтобы замолчала?! Глеб, у нас аренда двадцать восьмого! Двадцать шесть тысяч! У нас коммуналка, у тебя страховка на машину, у меня взнос за курс! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты купил себе тишину на один вечер за пятьдесят четыре тысячи!
— Не ори.
— Я буду орать! Я четыре года не орала, у меня накопилось!
Она схватила блокнот — свой, рабочий, где обычно писала хронометраж сцен, — и начала считать. Столбиком, как в школе. Её шестьдесят две минус тридцать восемь обязательных. Его четыре. Отложенные на ремонт зубов двадцать. Получалось никак. Получалось, что в лучшем случае они дотянут до двадцать восьмого и останутся без еды.
Она отложила ручку и заплакала — коротко, зло, вытирая лицо рукавом, потому что плакать было противно и некогда.
— Слушай сюда, — сказала она, когда голос вернулся. — Условие одно. Или ты прекращаешь этот цирк с переводами, или мы съезжаем отсюда. И тогда я еду не к твоей матери. Я еду к своей. К твоей я не поеду ни за какие деньги, даже если она откроет там бесплатную столовую.
— Ксюш…
— Я не договорила. Если ты хочешь отдавать ей долг — отдавай. Пять тысяч в месяц. Десять. По расписке, с датой, с суммой, чтобы через год она не сказала, что ты не платил. Но не всю зарплату. Не за счёт нашей крыши. Понял?
— Понял, — сказал Глеб.
— Не «понял». Скажи словами, что ты сделаешь.
— Я не буду больше переводить ей всё. Я буду отдавать по десять. С распиской.
— Хорошо.
Утром позвонила свекровь. Ксения взяла, потому что не брать было бы уступкой.
— Вот, значит, как ты, — сказала Лариса Юрьевна вместо приветствия. — Довела мужика. Он у тебя как выжатый, голос дрожит, у него на работе взрывчатка, между прочим. Довела до того, что он последнее матери отдаёт, лишь бы дома не слышать твоего пилёжа.
— Лариса Юрьевна…
Гудки.
***
Часть четвёртая. Комната по цене аренды
К деду Ксения поехала в субботу, в Кузьминки, с двумя пакетами и без всякого плана.
Тимофей Егорович двадцать два года служил смотрителем маяка на Белом море, потом вернулся на материк, похоронил жену и с тех пор жил один в трёхкомнатной квартире, где было гулко и очень чисто. Он выслушал внучку, не перебивая, ни разу. Только под конец крякнул.
— Пятьсот сорок одна тысяча триста.
— Триста, да.
— И смеситель.
— И смеситель.
— Всю жизнь думал, — сказал дед, — что жадность — это когда человек тянет к себе. А тут человек тянет к себе и при этом уверен, что раздаёт.
— Дед, что мне делать?
Он встал, прошёл в комнату, погремел чем-то в ящике и вернулся. Положил на стол связку ключей на брелоке в виде якоря.
— Держи.
— Это что?
— Ключи от этой квартиры. Я переезжаю в Токсово, к Наталье. Мы с ней два года телефон греем, хватит уже стесняться в семьдесят девять лет.
— Дед!
— Живите. Переоформлять пока не буду — не из вредности, а чтобы никто вокруг вас не начал считать, кому сколько причитается. Пусть будет моя, а жить будете вы. Платить мне не надо ни рубля, и не вздумай предлагать, обижусь.
— Я не могу.
— Можешь. — Тимофей Егорович сел напротив и посмотрел на неё выцветшими, очень внимательными глазами. — Только совет прими. Один-единственный.
— Какой?
— Будь независимой. Во всём. В деньгах, в жилье, в работе, в решениях. Не потому, что люди плохие. Потому что зависимость — это верёвка, и всегда найдётся тот, кто захочет за неё дёрнуть, просто чтобы проверить, держит ли.
— А если человек хороший?
— Хороший подёргает и отпустит, — сказал дед. — А плохой подтянет и привяжет к батарее. Проверять на себе не советую.
***
Переехали через две недели. Трёшка была старая, с высокими потолками, скрипучим паркетом и кладовкой, куда влезал велосипед. Ксения купила лампу, повесила полки, отмыла плитку и впервые за год перестала считать дни до двадцать восьмого числа.
Глеб отдавал матери по десять тысяч. Приносил расписки — Лариса Юрьевна писала их с таким лицом, будто подписывала капитуляцию, но писала. Долг в тетради убывал медленно, как вода в раковине с забитым сливом.
А потом Лариса Юрьевна продала двушку.
Об этом Ксения узнала не от неё. Позвонила Алёна.
— Ксюш, ты в курсе?
— Про что?
— Мать квартиру продала. За восемь двести. Купила себе студию в новостройке на «Заречной», двадцать четыре метра. Восемьсот тысяч мне дала — у нас второй родился, нам правда очень нужно было. Остальное — на ремонт.
— А Глебу?
Пауза.
— А Глебу ничего, — сказала Алёна. — И он у неё до сих пор в должниках.
— Понятно.
— Ксюш, я ей сказала. Прямо. Она ответила: «Алёна, ты в этом не разбираешься».
— Классика.
Незадача обнаружилась через месяц: пока в студии шёл ремонт, жить там было невозможно. И Лариса Юрьевна решила эту задачу тем способом, который казался ей самым естественным.
Ксения вернулась с записи в половине девятого. В прихожей стояли два чемодана и клетчатая сумка. Из комнаты доносился телевизор. Глеб выскочил навстречу с виноватым лицом человека, который пытался остановить поезд ладонью.
— Ксюш… Она не предупредила. Приехала с вещами, я пришёл — она уже тут. Говорит, у неё стены сырые, жить нельзя.
— Понятно, — сказала Ксения и разулась.
Она прошла в комнату. Лариса Юрьевна сидела в кресле, в халате, с пультом, и Гарольд лежал у неё на коленях как трофей.
— Здравствуйте, Лариса Юрьевна.
— Здравствуй. Я у вас поживу. Месяца три, пока стяжка сохнет. Тут вторая комната пустая, я разберу.
— Хорошо, — сказала Ксения и села напротив. — Тогда обсудим условия.
— Какие ещё условия?
— Обычные. Комната стоит восемнадцать тысяч в месяц — я смотрела объявления в нашем доме, средняя цена по району. Плюс коммуналка, вода, электричество, еда — минимум пять. Итого двадцать три. Деньги вперёд, за первый месяц — сегодня.
В комнате стало слышно, как в телевизоре ведущий рассказывает про погоду в Крыму.
Лариса Юрьевна повернула голову к сыну.
— Глеб. Что это значит?
— Не смотрите на сына, — спокойно сказала Ксения. — Смотрите на меня. Я здесь хозяйка, квартира моего деда, ключи у меня, значит, и условия мои. Заметьте: я не требую от вас всю пенсию. Я не подсовываю вам тетрадь с расчётами за прошлые годы. Я не выставляю счёт задним числом — за то, что вы двенадцать лет пили у нас кофе, ели у нас на праздники и брали мою машинку для стрижки Гарольда. Хотите жить — платите. Не хотите — освободите комнату.
Глеб стоял в дверях и молчал. Не потому, что растерялся, — точнее, растерялся, конечно, но не только. Он вспоминал двадцать два звонка за день. Он вспоминал, как отдал пятьдесят четыре тысячи и потом две недели ел на работе гречку из общего котла монтировщиков. Он вспоминал лицо жены, когда она считала столбиком в рабочем блокноте.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь? — тихо спросила Лариса Юрьевна. — Ты матери мужа выставляешь счёт.
— Я предлагаю аренду. Счёт — это то, что вы принесли мне в синей тетради.
— Я не дам ни копейки. Ни рубля. Слышишь?
— Хорошо, — кивнула Ксения. — Тогда прямо сейчас собирайтесь и уходите. И не смотрите на Глеба, он согласен.
Свекровь всё-таки посмотрела. Она была абсолютно уверена: сейчас сын встанет, скажет «Ксюша, ну ты чего», и всё вернётся в привычную колею, где мать в кресле, а невестка на кухне.
Ксения увидела эту уверенность и повернулась к мужу.
— Глеб. Согласен?
— Согласен, — сказал он.
— Что?! — Лариса Юрьевна поднялась, спихнув кота. — Ты, тюфяк! Ты за меня даже слова не скажешь?
— Скажу, — ответил Глеб. — Даже два. Мать, подумай. Я свой долг перед тобой закрою до последнего рубля, я обещал и не отказываюсь. Но вычитать из него проживание здесь я не буду. Это разные кошельки. Долг — мой перед тобой. Аренда — твоя перед моей женой.
Он произнёс это ровно, без крика, и от ровности стало только хуже.
Лариса Юрьевна шагнула к невестке. Ксения не отодвинулась.
— Я тебя на работу устроила, — сказала свекровь свистящим шёпотом. — Я тебя в люди вывела. Будь благодарна.
— На той работе я продержалась месяц, — ответила Ксения. — Я вам за него не обязана ничем. А вот вы, как только переступили порог этой квартиры, — да, обязаны. Двадцать три тысячи.
И тогда свекровь плюнула ей в лицо.
Ксения не вздрогнула. Медленно вытерла щёку ладонью, потом ладонь — о джинсы, посмотрела на часы на стене.
— У вас десять минут.
— Глеб! — крикнула Лариса Юрьевна.
— Глеб, — сказала Ксения, не оборачиваясь, — иди, пожалуйста, готовь ужин. И рот не открывай.
Ему было неудобно, стыдно, дико — всё сразу. Но он вдруг понял, что жена не злая. Она вправляет вывих, а вправлять вывих ласково нельзя.
— Мать, — сказал он от дверей. — Подумай. Правда подумай. У тебя есть время, пока ты вещи складываешь.
Она развернулась к сыну — и плюнула в лицо ему тоже.
Потом ушла в комнату. Через десять минут — Ксения засекла, десять минут ровно — Лариса Юрьевна вышла с чемоданами, с сумкой и с котом в переноске. Дверь она захлопнула так, что в кладовке звякнул велосипедный звонок.
***
Часть пятая. Двадцать четыре метра
В студии на «Заречной» было двадцать четыре квадратных метра, из которых шесть занимал строительный материал, сложенный штабелями: гипсокартон, мешки со смесью, ведро с грунтовкой. Диван стоял посреди комнаты в полиэтиленовом чехле. Пол был застелен картоном.
Лариса Юрьевна села на край дивана, не снимая пальто. Полиэтилен под ней зашуршал.
Розетки в стенах ещё не поставили — торчали провода с колпачками. Чайника не было: она отдала его соседке, когда съезжала, «мне новый купят». Свет давала лампочка на проводе, свисающая с потолка, и от неё по голым стенам ходили резкие тени. Пыль от сухой смеси оседала на всём и заставляла кожу на руках чесаться.
Гарольд вылез из переноски, прошёл три шага, чихнул и полез обратно.
— Умница, — сказала ему хозяйка. — Хоть ты меня понимаешь.
Она сидела и считала. Триста двадцать тысяч на ремонт — это две недели работы бригады, если повезёт. Восемьсот отдала дочери. Ещё сто пятьдесят ушло на кухню под заказ. И жить эти две недели, а честнее — месяц, было негде.
— Тюфяк, — сказала она вслух, обращаясь к стене. — Размяк. Желе, а не мужик. Не смог поставить жену на место.
Стена не спорила.
Но больше всего злости было не на сына. Сын — что с него взять, он всегда был мягкий, в отца. Злость была на невестку. На эту девку с её тихим голосом, которая посмела выставить счёт матери своего мужа. Решила нажиться. Восемнадцать тысяч за комнату! Родной свекрови!
Через час Лариса Юрьевна вызвала такси.
***
У Алёны было шумно. Старший, Тимофей, гонял по коридору грузовик, младший орал в кроватке, на сушилке висело столько мелкого белья, что казалось, тут живут восемь человек. Роман, зять, только вернулся со смены — он работал крановщиком на башенном, двенадцать часов вверху, и лицо у него было такое, будто он всё ещё смотрит вниз на стройплощадку.
— Мам, ты надолго? — спросила Алёна, принимая пальто.
— Пока ремонт. Недели три.
Роман молча ушёл в комнату, вернулся с сумкой.
— Ром, ты куда? — окликнула жена.
— К своим. У нас две комнаты, Алён. В одной дети, в другой мы. Спать где-то надо, и я не могу на полу перед сменой — я на высоте потом.
— Ромочка…
— Я не обижаюсь, — сказал он. — Я просто уезжаю. Позвоню.
Дверь закрылась.
Лариса Юрьевна села за стол и наконец выдохнула.
— Видала? Хоть один нормальный мужик в семье. А твой брат… Алён, ты бы видела. Стоит как столб и говорит: «Долг — мой перед тобой, аренда — твоя перед моей женой». Это она его научила, слово в слово её фразы.
— Мам.
— Она мне сказала: освободите комнату. Мне! Освободить комнату! Я тридцать лет…
— Мам, — повторила Алёна громче. — Ты зачем требовала у неё зарплату?
Свекровь запнулась.
— Что?
— Ты. Требовала. У Ксении. Всю зарплату. Каждый месяц. Зачем?
— Затем, что мне никто ничего не вернул! Я вкладывалась, я…
— Мне ты ничего не выставляла, — сказала Алёна. — Ни за платье, ни за ресторан, ни за кольца. И правильно, я тебе за это благодарна. Но тогда почему брату — рассрочка, а мне — подарок? Мы что, из разных семей?
— Ты рожала!
— Я рожала, а не покупала индульгенцию. — Алёна взяла с полки бутылочку, встряхнула. — Мам, ты понимаешь, что ты сделала? Ты унизила её. Ты вызвала её к себе и подвинула тетрадь. А теперь с тобой поступили ровно так же, по твоим правилам, — и ты возмущаешься.
— Это не то же самое!
— Это буквально то же самое, только Ксения хотя бы предупредила заранее и не считала задним числом. — Алёна села напротив. — И знаешь, что будет дальше? Она тебя больше на порог не пустит. Никогда. У них будут дети, и ты их, может, увидишь два раза на фотографии.
— Глеб приведёт.
— Глеб? — Алёна усмехнулась. — Мам, Глеб при тебе плюнутый стоял и не ответил. Он тебя не приведёт. Он тебе будет десять тысяч переводить с расписками, и всё.
— Все против меня, — сказала Лариса Юрьевна. — Все. Родная дочь.
— Родная дочь у которой муж только что уехал ночевать к родителям, — Алёна встала. — Из-за тебя, кстати. Может, и мне тебе счёт выставить? Восемнадцать за комнату, пять за прочее. Я быстро научусь, у меня хорошая наследственность.
— Алёна!
— Молчу. Прости. Я пойду детей укладывать.
Она ушла в комнату, и оттуда сразу пошло тихое, монотонное — колыбельная пополам с уговорами.
Лариса Юрьевна осталась одна за столом.
Она сидела и честно, изо всех сил пыталась понять, где всё пошло не так. Она восстанавливала по порядку: свадьба — она старалась, она полгода откладывала. Костюм — она выбирала, потому что сын пришёл бы в джинсах. Абхазия — она подарила, потому что молодым надо море.
И каждый раз, дойдя до конца цепочки, она упиралась в один и тот же вывод: виновата невестка. Могла бы отдавать зарплату — и все были бы сыты и довольны. Настроила сына против матери. Выгнала пожилую женщину на улицу с котом.
Про восемьсот тысяч, отданные дочери, она вспомнила и тут же отложила: это другое, это внукам. Про то, что сыну не дала ни копейки, а долг с него продолжала брать, — тоже вспомнила. И тоже отложила. В аккуратную, невидимую тетрадь, где эта строка почему-то не считалась.
***
В квартире на Кузьминской было тихо. Ксения сидела в комнате, поджав ноги, и смотрела на пустое кресло, где четыре часа назад сидела Лариса Юрьевна.
Ей было противно. Не от того, что сделала, а от того, что пришлось.
Глеб вошёл, поставил на стол две тарелки — макароны с сыром, потому что готовить он умел только это и ещё яичницу, — и сел рядом.
— Ешь.
— Не хочу.
— Ешь, — повторил он. — Ты с утра ничего.
Она взяла вилку.
— Глеб. Я перегнула?
— Нет.
— Точно? Я выгнала твою мать. Женщину под шестьдесят. С котом.
— Ксюш, послушай меня. — Он повернулся к ней. — Мать не позвонила. Не спросила: «Ребят, можно я поживу, у меня стяжка сохнет?» Она приехала с чемоданами и поставила перед фактом. Как в тот раз с зарплатой — не попросила, не объяснила, а выставила требование и стала ждать перевода. Это одно и то же движение, понимаешь? Она не умеет по-другому.
— Я могла мягче.
— Мягче было. Год мягче было. Мягче закончилось тем, что я отдал ей полсотни и мы жили на гречке.
Ксения помолчала.
— Прости меня, — сказала она.
— За что?
— За то, что я в твоём доме, при тебе, разговаривала с твоей матерью как администратор гостиницы.
— Не проси прощения. — Глеб отставил тарелку. — Ты права по-своему, и это надо было сделать именно так. Если бы не сегодня — она бы осталась на три месяца, потом на полгода, потом сюда переехал бы её сервант. И через год мы бы жили в её квартире, которая на самом деле твоего деда, и были бы ей должны ещё триста тысяч за моральный ущерб.
— А долг?
— Долг я закрою. Осталось четыреста двадцать. Три с половиной года по десять — закрою. И на этом всё. Больше никаких тетрадей, никаких строк, никакого «примечание: сироп он не допил».
— Ты запомнил про сироп.
— Я это на всю жизнь запомнил, — сказал Глеб. — Знаешь, что самое обидное? Я ведь тот сироп допил. Мне просто было противно, и я допивал в ванной, чтобы она не видела, как я морщусь. А в тетрадь всё равно попало.
Ксения засмеялась — коротко, зло, но уже без горечи.
— Спасибо, что не сердишься.
— Я сержусь, — сказал он. — Только не на тебя.
Она подвинулась ближе и прижалась щекой к его груди. Под свитером ровно, крепко, по-рабочему стучало сердце — сердце человека, который весь день имеет дело с порохом и дымом и умудряется при этом бояться собственной матери. Уже, кажется, не так сильно.
Вот он, её мужчина. Не идеальный, не быстрый, год просидевший в своём стыде, как в чулане. Но сегодня он встал рядом и сказал «согласен» вслух, при свидетелях.
— Глеб.
— М?
— Если она позвонит и попросится — по-человечески попросится, без чемоданов на пороге…
— То что?
— То пусть просится, — сказала Ксения. — Я не зверь. Я даже двенадцать тысяч ей на проезд оставлю.
Глеб фыркнул в её макушку.
— Не смешно.
— Смешно, — сказала она. — Немножко.
За стеной у соседей включили музыку, в кладовке от сквозняка тихо звякнул велосипедный звонок, и в квартире было ровно столько тишины, сколько нужно двум людям, чтобы наконец услышать друг друга.
Судьба этой семьи в тот вечер висела на нитке — тонкой, но своей собственной. Не на верёвке, за которую можно дёрнуть из чужой прихожей.
