Полина спала на диване, подтянув коленки к груди, а Егор ещё возился в кроватке, перебирая пальцами край пелёнки. Катя стояла у кухонного стола, грела молоко и считала в голове: аренда, памперсы, смесь, долг за электричество. Цифры не складывались. Они никогда не складывались.
Никита пришёл поздно. Сел, не глядя на неё, достал телефон. Катя поставила перед ним тарелку.
— Полина сегодня сказала «папа», — произнесла Катя. — Два раза. Чётко так, представляешь?
— Угу, — ответил он.
— Никит, — она присела напротив, — я хотела поговорить. Егору нужны ботинки, он из старых уже вырос. И Полине зимний комбинезон. У нас с прошлого месяца долг за садик.
— Катя, у меня автокредит. Ты это знаешь.
— Знаю. Но дети растут, и они не могут ждать, пока ты закроешь кредит.
Он поднял голову. Посмотрел на неё так, будто она попросила невозможное.
— Где твои родители? — спросил Никита. — У тебя же есть семья. Почему они ни разу не помогли? Ни разу, Кать. Ни рублём.
Катя сжала губы. Этот разговор случался каждый месяц, и каждый месяц она объясняла одно и то же.
— Отец на инвалидности, ты же помнишь. Он на пенсии и на выплатах, этого едва хватает. А мать тянет дом и помогает Олегу. Он один с Настей остался. Его жена ушла, бросила ребёнка мужу. Мать не может их оставить.
— Каждый раз одна и та же песня, — Никита отодвинул тарелку. — Олег один, отец болеет, мать занята. А мы с моей матерью — бессмертные, да? Нас можно доить до бесконечности?
— Никто никого не доит, — Катя проговорила это спокойно. — Твоя мать сама предложила помогать. Я не просила, и благодарна.
— Вот именно. Сама. Потому что больше некому.
Он встал и ушёл в комнату. Катя осталась сидеть за столом. Егор в кроватке замолчал, наконец уснул. Она убрала нетронутую тарелку и вымыла руки так тщательно, будто хотела смыть с кожи весь этот вечер.
На следующий день позвонила Валентина Григорьевна. Катя взяла трубку, одновременно кормя Егора с ложки.
— Катя, я в субботу заеду. Полине привезу куртку, в магазине хорошая была, со скидкой взяла.
— Спасибо, Валентина Григорьевна. Вы очень выручаете.
— Выручаю, — повторила свекровь, и тон у неё стал другим, колючим. — Ты бы своей матери сказала, чтобы хоть пачку каши привезла. Я не жалуюсь, но всё-таки. Двое детей, Катя. Двое. И все расходы — на нас.
— Я понимаю, — ответила Катя. — Но у них ситуация тяжёлая. Олег один с дочкой, отец…
— Да слышала я про отца и про Олега, — оборвала свекровь. — У всех ситуация. У меня тоже не мешок с деньгами в подвале. Ладно, суббота. Жди.
Катя положила трубку. Егор размазал кашу по столу и улыбнулся ей во весь рот, два нижних зуба блестели. Она улыбнулась в ответ и вытерла ему щёки.
Через неделю приезжала Зинаида Петровна — бабушка Никиты. Маленькая, сухая, с жёсткими руками, пахнущими землёй и укропом. Она привезла банку варенья, шерстяные носочки для Егора и деревянную лошадку для Полины — старую, с облупившейся краской, но крепкую.
— Ты терпи, девочка, — сказала бабушка, усаживая Полину к себе на колени. — Дети маленькие — тяжело. Подрастут — легче станет.
— Я терплю, — ответила Катя. — Справляюсь.
— Вижу, что справляешься. Никитка-то помогает?
— Старается.
Зинаида Петровна посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Ничего не сказала. Полина потянула её за рукав, и бабушка начала рассказывать ей про козу Маньку, которая жила у неё в деревне.
Бабушка прожила у них десять дней. Вставала в шесть, варила кашу, купала Егора, гуляла с Полиной во дворе. На одиннадцатый день сказала, что пора обратно — давление скачет, ноги гудят, огород стоит без присмотра. Катя проводила её до автобуса и долго махала вслед.
Всё изменилось в ноябре. Никита вернулся от матери странным. Ходил по квартире, молчал, смотрел мимо. Катя трижды спросила, что случилось. Он отвечал — «ничего», но так, что «ничего» звучало как обвинение.
На четвёртый день он сел напротив неё и положил руки на стол.
— Катя, я подаю на развод.
Она замерла с ложкой в руке — кормила Егора.
— Что?
— Развод. Я больше не вытягиваю. Аренда, дети, автокредит. Я один это тащу, а твоя семья живёт так, будто их нет.
— Никита, — она осторожно положила ложку. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Я поговорил с матерью. Она тоже считает, что это несправедливо.
— Твоя мать считает. А ты? Ты сам-то что считаешь?
— Я считаю, что мне тридцать два года, и я живу в съёмной квартире, потому что все деньги уходят в бездонную яму. Детям, на еду, на садик, на врачей.
— Это не бездонная яма, — голос Кати стал твёрже. — Это твои дети. Полина и Егор. Ты их отец.
— Я знаю, что я их отец. Но я не обязан тянуть всё один.
— Ты не один. Я каждый день с ними. С утра до ночи. Стираю, кормлю, вожу к врачам, укладываю. Ты приходишь вечером, садишься в телефон и считаешь, что ты «тянешь один»?
Никита встал. Прошёлся по кухне. Остановился у холодильника.
— Я принял решение, Кать. Не надо устраивать сцену.
— Я не устраиваю сцену. Я пытаюсь понять — чем тебе помочь, чтобы ты передумал.
— Ничем. Документы я подам на этой неделе.
Катя помолчала. Егор бросил ложку на пол и захныкал. Она подняла ложку, вытерла, дала ему обратно.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Допустим, развод. А дети? Как мы разделим расходы? Алименты?
Никита повернулся к ней. Лицо у него было каменное.
— Алименты платить не буду. Подавай в суд, мне всё равно.
— Ты отказываешься содержать своих детей?
— Я отказываюсь содержать семью, которая только берёт и ничего не даёт взамен. Ты хотела детей — ты их получила. Теперь разбирайся.
Катя смотрела на него и не узнавала. Пять лет вместе. Двое детей. Съёмная квартира, где она вешала шторы и ставила цветы на подоконник, чтобы казалось уютнее. Всё это для него было — «бездонная яма».
— Уходи из кухни, — сказала она ровно. — Мне нужно докормить сына.
Никита ушёл. Катя докормила Егора, уложила его, проверила Полину. Потом взяла телефон и набрала номер подруги.
— Марина, — сказала она, — мне нужна помощь. Прямо сейчас.
*
Марина приехала через час. Принесла с собой термос и два бутерброда. Дети спали. Никита уехал куда-то — к другу, наверное.
— Рассказывай, — Марина налила ей чай.
— Он подаёт на развод. Сказал — алименты платить не будет. Сказал — дети мои, я их хотела, значит сама и разбирайся.
— Ну и тварь, — Марина поставила термос. — Прости, но это именно то слово.
— Марин, мне некуда идти. Квартира съёмная, оплата до конца месяца. Что мне делать?
— Слушай сюда. У меня есть знакомая — Света. Она в похожей ситуации. Муж ушёл полтора года назад, дочке четыре. Света снимает двушку. Одна тянет, но еле-еле. Она давно ищет кого-то, чтобы снять вместе. Не экономить, а именно жить нормально. Расходы пополам, помощь друг другу.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я ей сейчас напишу. Катя, не жди, пока он подаст документы и выставит тебя за порог. Действуй первая.
Катя посмотрела на спящего Егора. На Полину, обнимающую плюшевого медведя.
— Напиши ей, — сказала Катя.
Через два дня Никита подал документы. Вернулся вечером, бросил копию заявления на стол.
— Вот. Процесс запущен. Можешь не торопиться, квартира до конца месяца.
Катя кивнула. Она уже собрала три сумки. Детские вещи, документы, самое необходимое.
— Я съеду завтра, — сказала она.
Никита моргнул.
— Завтра?
— Да. Утром. Мне не нужен месяц.
— И… куда ты поедешь?
— Это уже не твоё дело, Никита.
Что-то в его глазах дрогнуло — не раскаяние, нет. Растерянность. Он не ожидал, что она уйдёт первая. Он готовился к слезам, к уговорам, к звонкам от её матери. А она просто собрала сумки.
Утром Катя вызвала такси. Погрузила детей, сумки, пакеты с игрушками. Полина спросила:
— Мам, мы к бабушке едем?
— Нет, солнышко. Мы едем домой.
— А это разве не дом?
Катя поцеловала её в макушку.
— Теперь будет новый.
Никита стоял у двери. Молчал. Когда Катя проходила мимо него с Егором на руках, он сказал:
— Ну и ладно. Так даже проще.
Катя не ответила. Дверь закрылась за ней, и она пошла к лифту, не оглядываясь.
Света оказалась тихой женщиной с короткой стрижкой и тёплыми руками. Её дочка Алёна сразу подружилась с Полиной. Квартира была небольшая, но чистая: два окна на восток, балкон, рядом — детская площадка и магазин. Катя расставила вещи, повесила шторы, устроила детям спальное место. К вечеру стало похоже на жизнь.
— Света, я тебе благодарна, — сказала Катя. — Я верну это. Каждую копейку.
— Не считай, — ответила Света. — Мы обе в одной лодке. Тут не считают.
Никита тем временем позвонил своему другу Артёму. Встретились в кафе. Никита пил кофе и описывал развод как победу.
— Она съехала за один день, представляешь? Я думал — будет ныть, просить, звонить моей матери. А она просто взяла и уехала.
— Ну и отлично, — Артём пожал плечами. — Женщины рожают для себя. Это их выбор, их ответственность. Ты всё правильно сделал.
— Думаешь?
— Сто процентов. Она найдёт себе кого-нибудь. Они всегда находят. А ты — свободен. Кредит закроешь, встанешь на ноги.
— Она даже на алименты не подала, — сказал Никита, и в его голосе было не облегчение, а что-то похожее на удивление. — Вообще. Ни звонка, ни претензии.
— Ну и радуйся. Повезло тебе.
Никита кивнул. Допил кофе. И почему-то радости не чувствовал.
— Где дети? — спросила она с порога.
— У Кати.
— Понятно. Позови.
— Она здесь не живёт. Мы разводимся. Я тебе говорил.
Валентина Григорьевна поставила пакеты на пол. Медленно.
— Ты говорил, что подумываешь. Ты не говорил, что уже подал документы.
— Подал. Катя съехала.
— Куда?
— Не знаю.
— Ты не знаешь, где твои дети?
— Она забрала их. Я не держал.
Валентина Григорьевна смотрела на сына. Долго. Потом подобрала пакеты и пошла обратно к лифту.
— Мам, ты куда?
— Домой.
— А пакеты?
— Пакеты для внуков. Внуков здесь нет. Значит, и пакеты здесь не нужны.
— Мам!
Она обернулась.
— Ты сказал ей, что алименты платить не будешь. Это правда?
Никита промолчал. Валентина Григорьевна кивнула — так кивают, когда последняя надежда на ошибку гаснет — и вошла в лифт.
Прошёл месяц. Развод состоялся. Никита ждал, что жизнь станет легче. Автокредит остался. Аренда — тоже. Только теперь платит за квартиру он один. Позвонил матери.
— Мам, мне трудно с арендой. Может, поможешь до конца года?
— Нет.
— Почему?
— Потому что раньше я помогала ради внуков. Ради Полины и Егора. Их рядом с тобой больше нет. Ты сам их выгнал.
— Я никого не выгонял! Катя сама уехала.
— После того, как ты отказался содержать собственных детей. Никита, я вырастила тебя не для этого.
— А для чего? Чтобы я надрывался всю жизнь ради чужой семьи?
— Чужой? Полина — чужая? Егор — чужой?
Никита молчал.
— Не звони мне с такими просьбами, — сказала мать. — Я помогала невестке и внукам, а не тебе. Разница — огромная.
Через неделю Никита решил съехать со съёмной квартиры и вернуться к матери. Приехал с вещами, позвонил в домофон.
— Мам, открой. Я с сумками.
— Никита, я не готова тебя принять.
— Что значит «не готова»? Я твой сын.
— Это не означает, что я обязана открывать дверь человеку, который бросил двух малолетних детей и гордится этим. Сними комнату. Ты взрослый мужчина.
— Ты шутишь?
— Я серьёзнее, чем когда-либо. Иди, Никита.
Он стоял у подъезда с двумя сумками и не мог поверить. Набрал Артёма.
— Братан, можно у тебя переночевать?
— Давай, без проблем. Только на пару дней, ладно? У меня ремонт.
— На пару дней. Я разберусь.
Он не разобрался. Снял комнату в коммуналке. Автокредит съедал треть зарплаты. Комната — ещё треть. На еду оставались копейки. Артём при встречах говорил:
— Ничего, переживёшь. Зато свободен. Ни пелёнок, ни воплей, ни жены с претензиями.
Никита кивал. Но свобода выглядела как обшарпанная комната с чужой мебелью и стенами, на которых предыдущие жильцы оставили следы от скотча.
Тем временем Зинаида Петровна — бабушка Никиты — узнала обо всём от Валентины Григорьевны. Позвонила ей вечером.
— Валя, это правда? Никитка развёлся с Катей?
— Правда, мам. И от детей отказался фактически. Алименты не платит.
Зинаида Петровна долго молчала. Потом сказала:
— Я в войну родилась. Моя мать работала сутками, нас кормить было нечем. Я в восемь лет уже картошку в поле собирала, чтобы младших накормить. Двоих дочерей подняла одна. И ни один мужик, который от детей отвернулся, хорошо не кончил. Ни один. Это я тебе точно говорю.
— Я знаю, мать.
— Катю найди. Помоги ей. Я отсюда помочь не могу, ноги не ходят уже толком. Но ты — найди.
Валентина Григорьевна нашла. Через общих знакомых, через социальные сети. Позвонила Кате.
— Катя, это Валентина Григорьевна.
— Здравствуйте.
— Я знаю, что произошло. Я виновата в этом не меньше Никиты. Я говорила ему… вещи, которые говорить не следовало. Про твоих родителей. Про то, что они не помогают.
— Вы имели право на своё мнение.
— Право — да. Но совесть имеет другие права. Катя, как дети?
— Дети в порядке. Полина ходит в садик. Егор растёт. Мы справляемся.
— Я хочу видеть внуков. Можно?
Катя помолчала. Потом сказала:
— Приезжайте в субботу. Я напишу адрес.
Валентина Григорьевна приехала. Привезла всё, что купила для внуков месяц назад — куртку, обувь, набор для рисования. Полина бросилась к ней с криком «баба Валя!», Егор заулыбался и потянул руки.
Валентина Григорьевна сидела на полу, обнимая обоих, и плакала.
Катя отвернулась и пошла на кухню. Света стояла у плиты, помешивая суп.
— Это его мать? — тихо спросила Света.
— Да. Свекровь. Бывшая.
— Она не похожа на врага.
— Она и не враг. Она просто… ошиблась. Как многие.
Прошло полгода. Никита жил в съёмной комнате, работал, платил кредит, питался дешёвой едой. Мать не звонила. Бабушка не звонила. Катя не звонила. Тишина давила.
Артём как-то сказал ему:
— Слушай, ты чего такой кислый? Полгода прошло. Женщину себе найди, развейся.
— Какую женщину? Я с кредитом и комнатой в коммуналке. Кому я нужен такой?
— Ну тогда хоть к бабке своей съезди. Она же в деревне одна. Может, поможет чем.
— Чем мне бабушка поможет? У неё пенсия и огород.
— У неё дом. И участок. Земля сейчас стоит денег. Уговори, продашь — закроешь кредит. Может, ещё и на первый взнос хватит.
Никита задумался. Мысль была некрасивая, он это понимал. Но жизнь его давно перестала быть красивой.
В субботу он поехал в деревню. Дорога заняла два часа. Знакомый поворот, просёлочная дорога, забор, крыша с антенной. Всё как прежде. Только у калитки стояла незнакомая машина.
Никита вошёл во двор. На крыльце сидела Полина и рисовала мелками. Рядом бегал Егор, уже уверенно стоявший на ногах. А за столом под яблоней — Зинаида Петровна и Катя.
Катя увидела его первой. Поднялась медленно. Лицо не выразило ничего.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она.
— Я к бабушке приехал. Имею право.
— Зинаида Петровна отдыхает. Ей не нужны волнения.
— Катя, это дом моей бабушки. Я её внук.
— Был внук. А стал — чужой человек, который бросил своих детей. Зинаида Петровна сама так сказала. При мне.
Никита сделал шаг вперёд. Катя не отступила.
— Слушай, я вот что подумал, — начал он. — Бабушке тяжело одной. Дом большой, участок требует ухода. Может, стоит продать? Ей бы хватило на хорошую комнату в городе, рядом с мамой…
— Продать, — повторила Катя. — Ты за этим приехал? Два часа по трассе — чтобы продать бабушкин дом?
— Я просто предлагаю вариант.
— Вариант, при котором деньги окажутся у тебя?
Никита замолчал.
— Вот что я тебе скажу, Никита. Этот дом и участок принадлежат мне. Зинаида Петровна переоформила всё четыре месяца назад. Дарственная. Законная, заверенная, с печатями.
— Что?
— Ты правильно услышал. Дом — мой. Земля — моя. Бабушка живёт здесь, потому что это её дом, и я его никому не продам. Но юридически — он мой. И участок — мой.
Никита стоял и не мог пошевелиться. Солнце жарило макушку, пели птицы, Полина рисовала на крыльце. Всё было мирным. Только его жизнь рушилась.
— Это незаконно, — выдавил он. — Бабушка… ей восемьдесят два года. Её обманули.
— Её не обманули. Она в ясном уме и твёрдой памяти. Она сама позвонила мне. Сама попросила. Сама выбрала. Потому что я забочусь о её правнуках, а ты — нет.
Катя подошла к крыльцу, взяла Полину за руку, подхватила Егора.
— Полина, солнышко, собирай мелки. Мы уезжаем.
— А бабушка Зина?
— Бабушка Зина отдохнёт, а мы приедем на следующей неделе. Правда, Зинаида Петровна?
Бабушка стояла у двери, держась за косяк. Смотрела на Никиту. Без злости. Без жалости. С чем-то таким тяжёлым, от чего хочется провалиться.
— Бабушка, — начал Никита.
— Не надо, — сказала она. — Я всё решила. С Валей тоже всё решила. Квартира Вали уйдёт Полине и Егору. Когда вырастут. Она так захотела. Я так захотела.
— А я?
— А ты, Никитка, выбрал свободу. Вот и живи свободно.
Катя усадила детей в машину. Закрыла дверь. Подошла к Никите вплотную — так, что он видел каждую веснушку на её лице. Она загорела. Выглядела спокойной, собранной, живой.
— И на квартиру своей матери не рассчитывай, — сказала Катя тихо. — Тебе там ничего не достанется. Всё пойдёт детям. Тем самым, которых ты не захотел кормить.
Она села в машину. Завела мотор. Уехала.
Никита стоял во дворе бабушкиного дома, который больше не был бабушкиным. Зинаида Петровна ушла в дом и закрыла дверь.
Вечером он позвонил матери.
— Мам, это правда? Про квартиру?
— Правда.
— Ты переписала квартиру на детей Кати?
— На моих внуков. Полину и Егора. Когда им исполнится восемнадцать получат на него право.
— А мне ты ничего не оставила?
— Я оставила тебе урок, Никита. Жаль, что ты его не выучишь.
Она повесила трубку.
Никита набрал Катю. Один гудок. Два. Три. Четыре. Пять. Гудки оборвались. Он набрал ещё раз. И ещё раз. И ещё.
Катя не брала трубку.
Она сидела на кухне у Светы, пила чай с мятой. Телефон светился именем «Никита» — и гас. Светился — и гас. Светился — и гас.
— Не возьмёшь? — спросила Света.
— Нет.
— Правильно.
Полина забежала на кухню, показала рисунок — дом, дерево, три фигурки: большая и две маленькие.
— Это мы, — сказала Полина. — Это ты, это я, это Егорка. А это бабушка Зина рядом. Видишь?
— Вижу, — Катя прижала дочку к себе. — Красивый дом.
— А мы туда поедем жить?
— Может быть. Когда-нибудь.
Телефон снова загорелся. Катя перевернула его, отодвинула на край стола и обняла дочь крепче.
Никита в своей комнате в коммуналке сидел на кровати и смотрел в потолок. Артём не брал трубку — был занят. Мать не хотела говорить. Бабушка закрыла дверь. Катя не отвечала.
Он был свободен. Абсолютно, бесповоротно, безнадёжно свободен.
Так, как хотел.
