Аудиосообщение прилетело в двенадцать минут второго, когда Ирина стояла в коридоре с корзиной белья и пыталась вспомнить, куда задевалась вторая половина от парного носка. Телефон дрогнул на полке, высветилось имя: Степан. Она нажала на воспроизведение просто так, между делом, как нажимают на всё неважное.
Сначала был гул, стук стекла о стекло, чей-то смешок. Потом — голос Николая, ровный, домашний, тот самый, которым он просил подать соль.
— Всё, парни. Я подаю. Хватит, натянулись до предела, дальше только рваться.
— Да ты серьёзно, что ли? — спросил кто-то.
— Серьёзнее не бывает. Пора ставить точку и двигаться дальше. Я решил.
Ирина слушала запись до конца, потом отмотала и прослушала снова. Корзина стояла у ног, и в ней лежала его рубашка, которую она вчера отпаривала. Пятнадцать лет она знала этого человека и ни разу — ни разу — не слышала от него слова «развод».
Ссорились, да. Молчали по два дня, потом мирились без извинений, просто начинали говорить о чём-то постороннем. Ругались редко и мелко, как ругаются те, кому в общем-то удобно. Она перебрала в голове всё: работа, семь вечера — ужин, восемь — телевизор, десять — спать. Расписание, а не мужчина.
Значит, дело не в другой. Другая не втиснулась бы между ужином и телевизором. А если и втиснулась, то Ирину задело не это.
Её задело, что о её жизни первыми узнали четверо мужчин со стаканами в руках. Что её обсудили, взвесили, вынесли приговор и разлили по новой. А ей — не сообщили.
Она отнесла корзину, поставила её ровно, потом пошла и включила воду. Контрастный душ — сначала обжигающе, потом ледяное, и ещё раз, и ещё, пока в голове не осталось ничего лишнего. Вышла с мокрыми волосами, накинула халат, села на край дивана и взяла телефон.
Тамара Петровна ответила после четвёртого гудка, дыша, будто шла в горку.
— Иринка? Что случилось?
— Здравствуйте, Тамара Петровна. Вопрос простой. Вы в курсе, что ваш сын подаёт на развод?
Пауза была такой длинной, что Ирина успела отжать полотенцем прядь.
— Что ты говоришь такое? Куда подаёт?
— Туда, куда подают. На развод со мной. Он уже всё решил, обсудил и распланировал. Со свидетелями.
— Ира, ты… ты, наверное, не так поняла. Он же никогда…
— Я тоже так думала. Секунду, я вам кое-что перешлю. Не хочу, чтобы вы решили, будто я тут выдумываю и накручиваю.
Она отправила запись и стала слушать, как на другом конце сначала тишина, потом тот же гул стаканов, потом голос Николая: «Всё, парни. Я подаю».
— Господи, — сказала Тамара Петровна. — Это же он.
— Он. Голос его, слова его, решение его. Я в этой истории вообще посторонняя, мне даже пригласительный не выписали.
— Ирочка, ты подожди, не спеши, я с ним поговорю…
— Говорите сколько хотите. Только я уже не в очереди на разговор. Я в другой очереди.
Она положила трубку и посидела, глядя на свои руки. Потом нашла в контактах «Виктор Ильич». Восемь лет как в разводе с Тамарой Петровной, восемь лет как звонит только по праздникам, но Николай ему звонил, и часто.
— Виктор Ильич, добрый день. Это Ирина.
— О, невестка! Живая? Чего у вас там?
— Живая. Ответьте честно: вы знали, что Коля разводится?
— Кто разводится?
— Ваш сын. Со мной. Всё уже решено, я узнала последней, как жильцы о сносе дома.
— Погоди, ты меня сейчас с чем-то путаешь.
— Не путаю. Слушайте.
Он слушал долго, и Ирина слышала, как он что-то отставил в сторону.
— Вот балбес, — сказал Виктор Ильич наконец. — Ты не подумай, я не на его стороне. Просто он всегда так: сначала перед мужиками расхорохорится, потом сам испугается.
— Значит, у него это семейное, — вежливо сказала Ирина. — Спасибо, что подтвердили. Я, знаете, специально вам отправила запись. Чтобы потом никто не рассказывал, будто это я тут развод затеяла.
— Умница. Только ты сгоряча не рви ничего.
— Я не сгоряча, Виктор Ильич. Я после холодного душа.
Николай вошёл в семь минут восьмого, разулся, поставил обувь носками к стене, повесил куртку на свой крючок. Всё как всегда, до последнего движения. Ирина сидела в кресле, волосы уже подсохли, на подлокотнике лежал телефон.
— Ужин есть? — спросил он.
— Есть новость. Она сытнее. Я согласна на развод.
Он застыл в проёме, и лицо у него сделалось как у человека, который шагнул на ступеньку, а ступеньки нет.
— Чего?
— Развод. Ты хотел, я согласна. Редкий случай единодушия в нашей семье, надо отметить.
— Ир, ты… что на тебя нашло? Ты температуру мерила? — он попытался улыбнуться, и улыбка вышла криво, одним углом. — Может, тебе полежать?
— Полежать я успею. Сначала послушаем радио.
Она нажала пальцем на экран. Гул, стекло, смешок. «Всё, парни. Я подаю. Пора ставить точку и двигаться дальше. Я решил».
Николай сел на пуф в коридоре, будто ноги решили за него.
— Кто, — сказал он тихо. — Кто тебе это дал.
— Ты серьёзно? Тебя развод волнует меньше, чем состав твоей аудитории?
— Нас четверо было! Четверо! Кто-то из них Иуда!
— Знаешь, при таком количестве апостолов один Иуда — это ещё скромно, — сказала Ирина. — Статистика на твоей стороне.
— Ты не понимаешь! Это был мужской разговор!
— Мужской разговор — это когда мужчина говорит с женой. А то, что было у тебя, называется собрание жильцов без собственника.
Он вскочил, прошёл в комнату, обратно, снова в комнату.
— Я имел право высказаться! Мне надо было выговориться, я живой человек!
— Живой, согласна. Мёртвые обычно молчат, а ты выступал с программой. Я, повторяю, не против. Только развод будет по справедливости, а не по понятиям.
— Каким понятиям?! — голос у него взлетел. — Ты сейчас про что вообще?
— Про то, что «я подаю» — это красиво звучит в компании и совсем иначе выглядит на бумаге. Давай посчитаем. Квартира чья?
Он открыл было, но осёкся.
— Ну, мамы твоей.
— Верно, оформлена на неё, ты это знал всегда, поэтому и вешал полки аккуратно. Дальше. Дача?
— Дедова, — выдавил он.
— Деда моего, до сих пор бодрого, дай ему здоровья. Что остаётся? Машина. С автокредитом, который ты гордо тянешь третий год. То есть в нашем разводе тебе достаётся четыре колеса и обязательства.
— Ты… ты как будто с калькулятором меня встречала!
— Я тебя встречала с фактами. Калькулятор был у тех, кто тебе поддакивал.
Он потёр ладонью шею, сглотнул.
— Ир, слушай. Ну был разговор. Мужики подкалывали, я разошёлся, ляпнул. Ну шутка это была, понимаешь? Неудачная, тупая шутка.
— Шутка — это когда смешно двоим. Я не смеялась ни секунды, значит, это был монолог.
— Да что ты придираешься к словам!
— Я не придираюсь. Я их бережно храню, они у тебя редкие и ценные, как раз про развод.
— Ладно, — сказал Николай, выпрямляясь. — И что теперь? Что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю. Ты сказал: подаю. Подавай. — Ирина кивнула на телефон в его руке. — Открывай приложение, там всё простое, там даже картинки понятные.
— Сейчас? Ты в своём…
— В своём. Ты хотел ставить точку — вот она, у тебя в руке. Осталось нажать.
— Я не буду ничего нажимать!
— Тогда нажму я. Разница только в том, кто из нас двоих сказал слово и сделал дело, а кто сказал слово и спрятался за приятелей.
Он молчал, дыша через нос.
— Так ты мужчина или пустослов? — спокойно спросила Ирина.
Слово ударило точнее любого крика. Николай сел, ткнул в экран, начал заполнять поля — злыми, короткими тычками, злясь и на неё, и на себя, и на четвёртого из четырёх. Дошёл до кнопки. Замер.
— Ты правда подтвердишь? — спросил он, не поднимая глаз.
— Ты правда нажмёшь? — ответила она.
Он нажал. Через несколько секунд её телефон коротко пиликнул. Ирина открыла уведомление, прочитала, повела бровью и подтвердила согласие, не вставая из кресла.
— Готово, — сказала она. — Двигайся дальше. Ты же так хотел.
Николай побледнел так, что стало видно каждую щетинку.
— Погоди-погоди. Ты почему согласилась так быстро? — Голос у него задрожал и пошёл вверх. — Так быстро не соглашаются! У тебя кто-то есть!
— Есть, — легко сказала Ирина. — Артём. И Руслан. И Даниил, кажется, тоже.
— Что?! — Он вскочил. — Кто такой Артём?!
— С которым мы в мае на встрече одноклассников танцевали. Он ужасно наступает на ноги, но зато честно предупреждает.
— А Руслан?!
— Руслан с корпоратива, тот, что три раза сказал тост и два раза не туда. Даниила ты видел, он мне помогал коробки таскать при переезде сестры. Продолжать? У меня целый список, я даже могу по алфавиту.
— Ты… ты меня за дурачка держишь!
— Я тебя держу за руку, метафорически, — сказала Ирина. — Иначе ты уже улетел бы в потолок. Коля, ты не измену ищешь. Ты ищешь причину, чтобы виноватой оказалась я. Так удобнее рассказывать парням вторую серию.
Он открыл ладони, потом сжал.
— Ты меня подставила.
— Тебя подставил твой собственный голос. Я всего лишь оказалась слушателем без билета.
— Балаган какой-то, — простонал он.
— Вот с этим согласна. Балаган закончен. Мы разведены — по крайней мере, официально этому уже дан ход. Иди собирай вещи.
— Куда я пойду?!
— К Тамаре Петровне. Она уже в курсе, я утром её просветила. Наверняка диванчик тебе застелила, она это умеет.
Телефон Николая зазвонил, когда он стоял над раскрытым шкафом и держал в руках рубашку, ту самую, отпаренную.
— Коленька, — заговорила Тамара Петровна, — только не кипятись, слышишь? Другой такой, как Ира, ты не найдёшь, я тебе как…
— Она меня развела! — крикнул он в трубку. — Понимаешь? Развела! В прямом смысле! Я нажал, она подтвердила!
— Кто нажал? Что нажал? Коля, объясни толком!
Ирина спокойно взяла телефон из его руки.
— Тамара Петровна, это я. Коля подал заявление на развод — сам, добровольно, без принуждения, за две минуты. Я согласилась. Он сейчас складывает вещи. Приготовьте ему, пожалуйста, диван.
В трубке стало тихо.
— Ирочка… — голос стал осторожным. — Ты понимаешь, я тут не одна живу. У меня Пётр Сергеевич. Мы недавно только… обустроились. Мне некуда его положить, честное слово.
— То есть диванчик занят?
— Занят, Ирочка. Я не могу.
— Понимаю. Всего доброго. — Ирина отключилась и протянула телефон Николаю. — Облом. Мамочка завела мужичка, и сынку нет диванчика.
— Не смешно, — сказал он.
— Совсем не смешно. Звони отцу.
— Не буду я ему звонить!
— Тогда я. У меня, как ты заметил, кнопки нажимаются легко.
Виктор Ильич ответил быстро.
— Виктор Ильич, вопрос. Пригреете блудного сына? Он уже с чемоданом на изготовку.
— Э-э, — сказал Виктор Ильич. — Ирочка, у меня комнатушка, одна, и я тут… не сам. Лариса. Мы вдвоём еле разворачиваемся. Ты бы его сама как-нибудь…
— Ясно. Спасибо за прямоту, это в вашей семье редкость.
Она положила телефон на подлокотник и посмотрела на Николая почти сочувственно.
— Никто не хочет забирать тебя обратно. Ни в один пункт приёма. Может, распишемся опять?
В его глазах вспыхнула такая быстрая, такая жадная надежда, что Ирина не выдержала — сложила пальцы и показала ему фигу.
— Шутка. Неудачная, тупая шутка. Ты же ценишь такой жанр.
— Ирина!
— До утра ляжешь на диване. Утром — чтобы духу твоего не было.
Он почти не спал. Ходил, садился, вставал, варил себе кофе, выпил всё, что было в доме, до последней ложки — не помогло. К половине шестого сидел в темноте прямой, как гвоздь, и повторял про себя четыре имени, пытаясь угадать четвёртого.
В семь Ирина растолкала его за плечо.
— Подъём. Тебе пора.
— Ир, давай хоть поговорим…
— Мы уже поговорили. Ты — с парнями, я — с приложением. Десять минут.
Через десять минут он стоял на лестничной площадке: старый чемодан с треснувшим уголком и пять пакетов, из одного торчал рукав отпаренной рубашки. Дверь закрылась негромко.
Прошёл месяц. Ирина открыла на звонок и увидела Николая — постриженного, в новой куртке, с букетом, который он держал двумя руками, как ребёнок держит найденную вещь.
— Ир, — сказал он и опустился на одно колено прямо на коврик. — Выходи за меня.
Она смеялась долго — не зло, а как смеются над чем-то по-настоящему нелепым, до слёз в уголках глаз, придерживаясь за косяк.
— Ты знаешь, — сказала она, отсмеявшись, — точку в этой истории поставил ты. Я просто не стала её замазывать.
И закрыла дверь перед неудачным женихом.
