Полина стояла у окна и мяла в руках поясок от халата, будто он был виноват во всём.
— Артём, я подаю на развод. Не намекаю, не пугаю. Подаю.
Он опустил книгу на подлокотник и посмотрел на неё внимательно, как смотрят на человека, который третий месяц читает вслух одну и ту же страницу.
— Хорошо. Только уточни: это премьера или уже двадцать восьмой показ? Я сбился со счёта.
— Тебе смешно?
— Мне странно. Мы не орём, посуду не бьём, спим в одной постели. По утрам ты меня целуешь так, будто мы вчера познакомились. И между этим — «развод». Полина, я не успеваю переобуваться.
— Значит, я тебе просто удобна! — она резко обернулась, и глаза уже блестели. — Живёшь себе спокойно, а я задыхаюсь!
— Задыхаешься — открой окно. Оно, кстати, прямо за тобой, я специально его не заколачивал.
— Ты бессердечный!
— Я внимательный. Это иногда путают. — Он встал. — Скажи прямо: чего ты хочешь? Не «развода» вообще, а чего ты хочешь конкретно, руками, глазами, жизнью?
Она открыла рот, закрыла, и слёзы покатились двумя ровными дорожками — быстро, привычно, без единого всхлипа.
— Ты меня доводишь, — прошептала Полина.
— Я задал вопрос. Если вопрос доводит, значит, ответ неудобный.
Она схватила куртку, сунула ноги в кроссовки и вылетела в подъезд, хлопнув дверью так, что на полке дрогнула рамка с их старой фотографией.
Артём постоял в тишине.
— Прекрасно, — сказал он стене. — Обидели жену. Причём я, стоя на месте и молча.
Он сел, сложил руки и стал думать — медленно, без суеты, как думают о вещах, которые уже случились.
Перед глазами встала Марина, его сестра. Три года она держалась за брак зубами, ногтями, слезами, звонками в два ночи, и в итоге Игорь ушёл не просто так — ушёл ненавидя. Из мужа не получился даже приятель, получился враг с длинной памятью.
Артём помнил её лицо тогда: сухое, оскорблённое, будто из неё вынули что-то и не вернули.
— Не цепляйся, — сказал он тогда. — Отпускай на первом «уйду», а не на сороковом.
Он взял телефон, покрутил в руках и положил обратно. Никого подключать не хотелось: чужие советы в семейных делах — как чужие ботинки, вроде обувь, а идти нельзя.
Полина говорила о разводе месяцами. Сначала намёками, потом угрозами, теперь заявлением.
— Решила — значит решила, — сказал он вслух. — Уважать надо не только приятные решения.
Он открыл ноутбук, вошёл в личный кабинет, заполнил поля спокойно, буква за буквой, и подтвердил заявку. Никакой мести в этом не было. Была точка, которую ему поставили, а он всего лишь её обвёл.
И почти сразу — звонок в дверь, долгий, наглый, как будто по кнопке били кулаком.
Он открыл, и в лицо ему прилетела пощёчина.
Регина стояла на пороге, старшая сестра Полины, в распахнутом пальто, с растрёпанной чёлкой и с таким лицом, будто пришла сносить дом.
— Подлец! — выдохнула она. — Ты её сломал!
— Здравствуйте. Заходите, у нас как раз не хватало шума.
— Не паясничай! — она шагнула внутрь, толкнув его плечом. — Думаешь, я не знаю? Знаю всё! Вика с длинными ногами, Настя, которая тебе писала в ноябре, ещё какая-то в лиловом пальто, у подъезда, я сама видела!
— В лиловом? — Артём приподнял брови. — Регина, у меня, оказывается, богатая личная жизнь. Мне бы кто-нибудь рассказал раньше, я бы гордился.
— Циник!
— Реалист. Вы описываете женщин подробнее, чем я описал бы свою куртку. Откуда фамилии, даты, пальто? Вы это сочиняли или репетировали?
— Полина мне всё рассказывала! Она рыдала мне в трубку!
— Значит, у неё богатая фантазия, а у вас — богатая память на несуществующее. Прекрасный семейный подряд.
За её спиной в дверях появилась Полина — с мокрыми щеками, красным носом, ровно в том состоянии, в котором убежала.
— Полина, — сказал он мягко, — объясни мне, что это за цирк и почему в нём бьют по лицу.
— Ты сам знаешь! — она всхлипнула. — Вика! Настя! Не отпирайся!
— Отпираться не буду, буду уточнять. Вика — это которая? У меня в телефоне ни одной Вики. Хочешь, откроем? Прямо сейчас, при свидетеле. Или свидетель нам не нужен, потому что свидетель — автор?
— Не смей на неё кивать! — взвизгнула Регина. — Ты её унижал! Ты её презирал! Ты её держал за пустое место!
— Я держал её за руку в поликлинике, когда ей было страшно. Я держал её сумки, вытирал её слёзы и утешал её настроения. За пустое место, Регина, так долго не держатся.
— Ты! Ты обязан! Ты должен!
На столе стоял кувшин и стакан. Артём налил воды, шагнул вперёд и выплеснул её Регине в лицо.
Тишина наступила мгновенно, как выключенный звук.
Регина стояла, хлопая мокрыми ресницами, вода стекала по подбородку на воротник, и рот у неё двигался, но ничего не выходило.
— Простите, — сказал он вежливо. — У вас было возгорание. Я потушил.
Он налил второй стакан. Полина отпрянула к стене.
— Не смей! Не смей, Артём!
— Этот не для тебя, — он поставил стакан на стол. — Этот, чтобы ты видела, как выглядит человек, которого доводят. Хочешь развода? Получай развод. Заявление я подал двадцать минут назад. Собирай вещи.
— Что? — тихо спросила Полина.
— Подал. По твоей просьбе. Ты же три месяца учила меня уважать твои решения — я выучил.
— Ты… ты даже не поговорил со мной!
— Полина, я говорил с тобой сто раз. Каждый раз ты плакала и уходила. Разговор — это когда двое, а не когда один спрашивает, а второй устраивает погоду.
Он прошёл в комнату, вытащил из шкафа большую сумку и начал складывать её вещи — быстро, аккуратно, без злорадства, но со злостью, которая держит руки ровно.
— Ты не имеешь права! — прохрипела наконец Регина, вытирая лицо рукавом. — Ты выгоняешь женщину на улицу!
— Я выгоняю женщину, которая сама объявила, что уходит. Разница, как между «отпустил» и «вытолкнул», но вам, я вижу, всё едино.
— И как ей жить?! — Регина шагнула следом, голос сорвался. — Как жить моей сестре?!
— Как живут все разведённые. Работать. Снимать жильё. Планировать бюджет. Это не подвиг, это взрослая жизнь, её многие практикуют.
— Снимать?! — Регина остановилась. — Зачем ей снимать, если есть эта квартира?!
Артём выпрямился, положил свёрнутую блузку в сумку и засмеялся — коротко, потом громче, искренне, до слёз.
— Вот оно, — сказал он. — Вот та самая нота, которую вы фальшиво тянули весь вечер. «Половина». Я всё ждал, когда прозвучит.
— Половина по закону! — выпалила Регина. — Куплено в браке! Даже не мечтай!
— Куплено в браке, — кивнул он. — Только на деньги, которые я получил в наследство после матери. Это деньги наследственные, личные. Такое имущество разделу не подлежит. Все бумаги в папке, папка в шкафу, шкаф вы знаете где — вы в него не раз заглядывали.
Полина побледнела так, что веснушки стали видны, как крошки на белом.
— Как — не подлежит? — прошептала она.
— Как не подлежит, — повторил он. — Полина, ты правда думала, что «развод» — это кнопка, которая выдаёт половину? Кнопка выдаёт свободу. Половину выдаёт совместный труд, а не слёзы по расписанию.
Она качнулась, схватилась за угол шкафа, и осела на пол — тихо, боком, как падает пальто с крючка.
Регина рухнула рядом, хлопала сестру по щекам, дула в лицо, кричала «Поля! Поля!», и в этом крике впервые было хоть что-то настоящее — испуг.
Артём принёс воду, смочил Полине лоб, поднял её голову себе на локоть. Она открыла глаза, увидела его и заплакала — на этот раз некрасиво, с всхлипами, по-детски.
— Ты… ты пользовался ею! — выдохнула Регина. — Годы! Молодость! Ты обязан отдать половину, обязан, слышишь!
Артём поднял руку и спокойно сунул ей под самый нос кулак с торчащим между пальцами большим — дулю.
— Вот половина. Пересчитайте, если сомневаетесь.
— Хам!
— Честный человек. Их часто путают. — Он положил Полине под голову подушку и сел на пол напротив. — Полина, теперь послушай меня без её подсказок. Ты не задыхалась. Тебе просто объяснили, что ты продешевила, и надо срочно «оформить», пока молодая. Скажи, кто первый сказал слово «развод»? Ты или она?
Полина молчала. Регина открыла рот, но он поднял палец.
— Тихо. Вы уже спели. Полина, у тебя планшет остался на подоконнике. Я его не вскрывал, он был открыт, и там ваша переписка. «Дави слезами, он мягкий». «Не спорь, плачь и уходи, сам приползёт». «Как только подпишет, квартиру делим, ты мне тридцать процентов». Я процитировал точно?
— Это личное! — заорала Регина.
— Это план, — сказал Артём. — Личное — это когда о человеке. А когда о метрах, это смета.
Полина закрыла лицо руками.
— Я не хотела так… — прошептала она. — Она говорила, что ты меня всё равно не ценишь… что я никто в этом доме… что надо забрать своё…
— «Своё», — повторил он. — Полина, своё у тебя было. Я. Целиком. Тебя убедили, что человек — это мало, а квадратные метры — много. И ты полгода училась меня презирать, чтобы не было жалко.
— Он тебя обманывает! — Регина вцепилась сестре в плечо. — Вставай, уходим, мы ещё…
— Вы уходите одна, — сказал Артём, поднимаясь. — И, будьте добры, без прощальной арии. Дверь у нас чувствительная, а нервы у меня закончились примерно на пощёчине.
— Ты пожалеешь!
— Я уже жалею. Что три года считал ваши звонки заботой.
Он открыл дверь. Регина постояла, мокрая, растрёпанная, вдруг ставшая просто некрасиво злой женщиной в чужом коридоре, и вышла, не сказав больше ничего.
Тишина легла в комнату, как чистая простыня.
Полина сидела на полу, обняв колени.
— Ты… отзовёшь заявление? — спросила она чуть слышно.
— Не знаю, — честно сказал Артём. — Я знаю только, что не буду держать тебя зубами. Я это уже видел на Марине: она держала, а получила врага. Я хочу или жену, или хотя бы человека, с которым можно здороваться.
— Я боялась, — она подняла на него глаза. — Боялась, что ты меня выставишь и я останусь ни с чем. Она это каждый день повторяла. Каждый день, Артём.
— Страх — плохой советчик, зато очень громкий. — Он сел рядом, привалившись спиной к шкафу. — Полина, тебе никогда не нужна была половина квартиры. Тебе нужно было услышать, что тебя не выкинут. Могла просто спросить.
— А ты бы сказал?
— Я бы сказал сразу и без слёз. Мы бы сэкономили полгода, один стакан воды и одну пощёчину.
Она усмехнулась сквозь слёзы — первый раз за вечер по-настоящему.
— Я такая дура.
— Ты внушаемая. Это лечится тишиной и меньшим количеством советчиков. — Он вздохнул. — Заявление я отзову. Но с условием.
— Каким?
— Больше никаких «разводов» вместо разговоров. Хочешь чего-то — говори словами. Плакать можно, но после того, как объяснила.
— Обещаю, — быстро сказала Полина и тут же добавила тише: — Только… она мне сестра.
— Сестра — да. Право распоряжаться нашей жизнью — нет. Пусть звонит по праздникам, пусть даже приходит. Но если снова принесёт сюда смету, я снова возьму кувшин. Я человек последовательный.
Полина всхлипнула, придвинулась и уткнулась ему в плечо. Он не обнял сразу — сначала просто сидел, чувствуя, как из тела уходит железо. Потом положил руку ей на затылок.
— Артём, — сказала она в рубашку, — я тебя правда люблю.
— Знаю, — ответил он. — Только в следующий раз, пожалуйста, начинай с этого. А не с двадцать восьмого показа.
