Алёна затягивала последний винт на шарнире, когда телефон завибрировал на верстаке. В мастерской ветеринарной ортопедии стоял ровный гул станка, и она терпеть не могла, когда её отвлекали на середине сборки. Протез для овчарки по кличке Бублик был почти готов, оставалось подогнать угол упора. Она вытерла руки о фартук и взяла трубку.
— Да, Руслан.
— Слушай, вечером моя приедет. Сказала, разговор есть.
— Какой ещё разговор? — Алёна отодвинула лампу. — У нас Ева с температурой третий день, мне некогда разговоры разговаривать.
— Я откуда знаю. Голос был такой… просительный.
— Вот это мне и не нравится, — сказала она. — Твоя мать никогда ничего не просит просто так. Она просит с процентами.
— Начинается, — вздохнул Руслан. — Ты бы хоть раз выслушала человека, прежде чем выносить приговор.
— Я выслушаю. И вынесу приговор.
Она положила трубку и уставилась на протез, но руки уже работали злее, чем нужно. Винт пошёл косо, пришлось выкручивать. Алёна ненавидела это ощущение — когда день ещё не кончился, а его уже испортили заранее.
Вечером Галина Андреевна пришла ровно в семь, как по расписанию трамвайного депо, где отработала двадцать восемь лет диспетчером. Сняла плащ, аккуратно повесила, поправила воротник. Села в кресло и сложила руки на коленях так, будто пришла подписывать важную бумагу.
— Ева спит? — спросила она.
— Спит. Наконец-то, — ответила Алёна. — Тридцать восемь и два было утром.
— Ребёнка надо закалять.
— Галина Андреевна, вы по делу пришли или по методике воспитания?
Свекровь поджала губы и посмотрела на сына. Руслан сидел на краю дивана, как будто пришёл в гости к самому себе, и вертел в пальцах пульт.
— У Зинаиды Марковны беда, — начала свекровь. — Помнишь Зинаиду, с дачи? У которой смородина как виноград.
— Помню смородину. Беду не помню.
— У неё дочь, Оксана. Муж бросил, ушёл, ни рубля не даёт. Осталась с малышкой на руках, девочке столько же, сколько нашей Евочке. Живут по съёмным углам, хозяева каждые полгода выставляют.
— Сочувствую, — сказала Алёна. — Но я не благотворительный фонд и не отдел социальной защиты.
— Ты дослушай! — свекровь повысила голос. — Девочку не берут в садик. Нет прописки — нет очереди. Нет очереди — нет места. Оксана не может выйти на работу, потому что ребёнка не с кем оставить.
— И?
— И нужно её прописать. На месяц. Формально. Бумажка.
Алёна медленно опустилась на стул напротив. Внутри всё собралось в один тугой узел, и она уже знала, что сегодня поругается со всеми, кто есть в этой квартире.
— Прописать. У меня. Чужую женщину с чужим ребёнком.
— Не чужую! Дочь моей подруги.
— Вашей подруги, — отчеканила Алёна. — Не моей. Я эту Оксану видела один раз на даче, и она тогда сказала, что у меня безвкусный плащ.
— Господи, какая мелочность, — свекровь всплеснула руками. — Человек тонет, а ты про плащ.
— Человек не тонет. Человек хочет закрепиться в чужой квартире.
Руслан наконец отложил пульт.
— Алён, ну ты правда перегибаешь. Прописка — это же не право собственности. Это просто регистрация.
— Ах, просто, — она усмехнулась. — Замечательно. Тогда объясните мне, почему эту простую регистрацию нельзя сделать у Галины Андреевны? У вас, между прочим, тоже двухкомнатная. И живёте вы одна.
Свекровь поправила вырез кофты, потом браслет на запястье, потом опять воротник.
— У меня нельзя, — сказала она наконец.
— Почему?
— У меня… там квартира по договору социального найма оформлялась когда-то, я сейчас документы не найду. И потом, у меня санузел совмещённый.
— При чём тут санузел? — Алёна подалась вперёд. — При прописке проверяют совмещённый санузел?
— Ты издеваешься над пожилым человеком.
— Я задаю вопрос. Второй раз. Почему нельзя у вас?
— Потому что у меня участковый вредный! — выпалила свекровь. — Ходит, проверяет, кто у кого живёт. Мне скандалов не нужно.
— А мне, значит, нужны. И причем тут участковый.
— У вас молодая семья, вам легче. Вы не боитесь ничего.
— Мы не боимся, потому что мы дураки, — сказала Алёна. — Так, что ли?
Руслан поморщился, встал, прошёлся до стены и обратно.
— Зачем ты так с ней разговариваешь?
— А как? — Алёна тоже поднялась. — Она пришла и сразу про квартиру, которую, между прочим, я купила до брака. На деньги от бабушкиной комнаты и на кредит, который я пять лет гасила своими руками, пока протезы животным собирала по ночам.
— Вот оно! — свекровь прижала ладонь к груди. — Вот она, вся правда! «Моя квартира». Ты это Руслану почаще говори, он любит.
— Я это говорю в ответ на просьбу вписать туда посторонних. И буду говорить столько раз, сколько потребуется.
— Пара месяцев, Алёна. Пара. Месяцев.
— Вы сказали — месяц.
— Ну месяц, полтора, какая разница, — свекровь махнула рукой. — Ты считаешь дни, как ростовщик.
— Я считаю, потому что вы путаетесь в сроках на второй минуте разговора, — сказала Алёна. — Это очень показательно.
Галина Андреевна встала, одёрнула кофту и взялась за плащ так, будто её выгоняли из горящего дома.
— Всё поняла. Не буду мешать. Живите.
— Ну куда ты, — вяло сказал Руслан.
— Пойду. Мне ясно объяснили моё место в этой семье.
Дверь закрылась. Руслан постоял в прихожей, потом вернулся и посмотрел на жену сверху вниз.
— Ты могла бы просто сказать «я подумаю».
— Я не думаю над тем, что уже решила.
— Она обиделась.
— Она пришла обижаться. У неё это было в плане пунктом третьим, — Алёна собрала со стола чашки. — Между пунктом «санузел совмещённый» и пунктом «участковый вредный».
— Прекрати.
— Не прекращу, — сказала она. — И заруби себе: в моей квартире посторонние прописаны не будут. Никогда.
Из детской раздался слабый голос Евы. Алёна пошла туда, и злость в ней качалась, как вода в переполненном ведре.
***
Через сутки свекровь появилась снова — с тортом в коробке с золотой лентой, с букетом кустовых роз и с огромным розовым зайцем в целлофане. Ева завизжала от восторга и утащила игрушку в комнату. Алёна смотрела на всё это и понимала: наступление началось по всем правилам.
— Тортик из кондитерской на Заречной, — сказала Галина Андреевна ласково. — Ты такие любишь.
— Я такие не люблю. Их любит Руслан.
— Значит, я перепутала. Старая стала, — свекровь села, расправила салфетку. — Алёночка, ты извини меня за вчерашнее. Я погорячилась.
— Бывает.
— Ты ведь умница у нас. Руслан не понимает, какое ему сокровище досталось. Хозяйка, мастерица, руки золотые. Кто ещё собаке ногу сделает так, чтобы она бегала?
— Галина Андреевна, переходите к сути. У меня заказ горит.
Свекровь помолчала, потом сделала лицо, которое означало страдание за всё человечество.
— Оксана вчера плакала полночи. Зинаида звонила, у неё сердце прихватило.
— Скорую вызывали?
— Что?
— Если прихватило сердце — вызывают скорую, — сказала Алёна. — Если не вызывали, значит, прихватило умеренно.
— Какая ты жёсткая, — покачала головой свекровь. — Молодая, а внутри камень.
— Внутри у меня чувство самосохранения. Полезная вещь.
— Ребёнок! — свекровь хлопнула ладонью по столу. — Ребёнок сидит без садика, ты понимаешь? Девочка ровесница твоей Евы. Твоя ходит в группу, поёт песенки, а та сидит в чужой съёмной комнате и смотрит в потолок. И тебе не совестно?
— Мне не совестно, — ответила Алёна. — Совесть — это когда я причинила зло. Я никому зла не причиняла.
— Ты причиняешь его сейчас. Своим отказом.
— Нет. Я просто не даю чужому человеку юридический адрес в моей квартире.
— Юридический адрес, — передразнила свекровь. — Ты слова какие выучила. А по-человечески — никак?
— По-человечески — пусть её пропишет родная мать. У Зинаиды Марковны дом в Ольховке, я сама слышала, как вы про него говорили. Печку там перекладывали в позапрошлом году.
Свекровь моргнула. Пауза вышла длинная, неудобная, как чужое пальто.
— Дом далеко.
— Сорок километров. Не Камчатка.
— Там садик плохой.
— Там садик есть?
— Есть, но плохой, — отрезала свекровь. — Группы маленькие.
— Прекрасно. Маленькие группы — это преимущество, а не недостаток, — Алёна скрестила пальцы в замок. — Вы сейчас противоречите сами себе примерно каждые десять секунд. И думаете, я не слышу.
— Я слышу, что ты жадная, — тихо сказала свекровь. — Вот что я слышу. Тебе бумажку жалко. Строчку в базе жалко.
— Мне жалко судиться потом полгода.
— Кто с тобой судиться будет? Оксана — девочка тихая.
— Тихие и судятся дольше всех.
В прихожей щёлкнул замок, вошёл Руслан. Он сразу оценил обстановку: розы в вазе, торт на столе, две женщины, сидящие напротив друг друга, как боксёры перед гонгом.
— О, у нас праздник?
— У нас продолжение, — сказала Алёна.
Свекровь тут же повернулась к сыну и заговорила быстро, жалобно, с придыханиями. Про Зинаиду, про её больное сердце, про несчастную Оксану, про девочку, которая не знает, что такое утренник. Руслан слушал, кивал, потом посмотрел на жену.
— Слушай, ну месяц же.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Что страшного? Пропишем, она через месяц выпишется, все довольны.
— А если не выпишется?
— Выпишется.
— А если нет? — Алёна встала. — Вот скажи мне как инженер, ты же с трёхмерной печатью работаешь, ты же расчёты делаешь. Что ты будешь делать, если деталь пойдёт с браком? У тебя есть план «Б»?
— Это другое.
— Это ровно то же самое, — сказала она. — Только вместо детали — наша квартира и наша дочь.
— Ты параноик, — раздражённо бросил Руслан. — Честное слово. У тебя везде заговор. Человеку плохо — надо помочь, а ты сидишь и просчитываешь варианты, как в ломбарде.
— Кстати о ломбарде, — Алёна повернулась к свекрови. — Где Оксана работает?
— Оценщицей. В комиссионном, — нехотя ответила та.
— Замечательно, — Алёна коротко кивнула. — Оценщица. Профессионально определяет, сколько стоит чужая вещь и как быстро её можно продать.
— При чём тут это! — взорвалась свекровь. — Ты уже человека грязью мажешь!
— Я констатирую факт.
— Алёна, хватит! — Руслан повысил голос. — Ты эгоистка. Ты правда эгоистка, я никогда тебе этого не говорил, но сейчас скажу. Тебе легче отказать, чем один раз потерпеть.
Она посмотрела на него долгим взглядом. В глазах у него не была уверенность человека, который поступает хорошо за чужой счёт.
— Хорошо, — сказала Алёна. — Пусть будет так. Но условие: регистрация временная. С конкретной датой окончания. Написано в заявлении, чёрным по белому.
— Конечно! — обрадовалась свекровь. — Конечно, Алёночка! На месяц, максимум на два!
— И ещё. Если она не выпишется в срок — я подаю в суд. Без разговоров, без «давай подождём».
— Да не понадобится, — отмахнулся Руслан.
— Я не спрашиваю тебя, понадобится или нет. Я предупреждаю.
Свекровь заулыбалась, потянулась за ножом — резать торт, но Алёна уже ушла в мастерскую и включила станок на полную. Гул был единственным звуком, который её сейчас устраивал.
***
В отделении многофункционального центра было душно и тесно, талоны выползали из автомата с противным писком. Оксана пришла с дочкой Миланой на руках — светловолосая, аккуратная, в пальто цвета топлёного молока. Она улыбалась всем подряд, включая охранника.
— Алёночка, спасибо вам огромное, — сказала она с порога. — Вы наш ангел.
— Я не ангел. Я собственник.
— Ну зачем вы так, — Оксана поставила девочку на пол. — Милана, поздоровайся с тётей.
Девочка спряталась за материнской ногой. Ева, сидевшая у Руслана на руках, смотрела на неё серьёзно, как таможенник.
Очередь двигалась медленно. Свекровь села рядом с Оксаной и всю дорогу гладила её по руке, приговаривая что-то про доброту, которая возвращается. Алёна стояла у стены и считала минуты.
Их вызвали к пятому окну. Сотрудница приняла паспорта, пощёлкала клавишами и повернула монитор.
— Так, заявление на регистрацию по месту жительства. Постоянная. Двое: взрослая и несовершеннолетняя.
Алёна шагнула вперёд так резко, что Ева вздрогнула.
— Стоп. Какая постоянная? Мы договаривались о временной.
— У меня в заявлении постоянная, — спокойно сказала сотрудница. — Заполняли заранее?
— Заранее заполняли, — вмешалась Оксана. — Мне в садике сказали, что по временной не дают места. Требуют постоянную.
— Кто сказал?
— Заведующая.
— Фамилия заведующей?
— Алёна, ну что вы как следователь, — Оксана поморщилась. — Я же не наизусть их фамилии учу.
— Девушка, вы решайте, — сказала сотрудница. — За вами люди.
— Алёночка, это формальность, — свекровь придвинулась вплотную. — Слово «постоянная» — это просто название графы. Выписаться можно в любой день.
— Название графы, — повторила Алёна. — Галина Андреевна, вы сами понимаете, что говорите?
— Я понимаю, что мы тут стоим час и позорим себя на весь зал!
— Позорит себя тот, кто подменил документы.
— Никто ничего не подменял! — вспыхнула Оксана. — Я вам клянусь: как только дадут место в саду — в тот же день выпишусь. Хоть расписку напишу.
— Пишите.
— Что?
— Расписку. Прямо сейчас, — Алёна вытащила из сумки блокнот и ручку. — Дата, обязательство, подпись.
Оксана растерянно посмотрела на свекровь. Руслан кашлянул.
— Алён, ну хватит цирк устраивать.
— Это не цирк. Это документ.
— Расписка юридической силы всё равно не имеет, — сказала сотрудница из-за стекла. — Снятие с учёта — только по заявлению или по решению суда.
— Вот видишь! — обрадовалась свекровь. — Даже женщина говорит, что бумажки не нужны.
— Женщина говорит противоположное, — сказала Алёна. — Она говорит, что выписать её без её согласия можно только через суд. Вы слышали то, что хотели.
Милана заныла. Оксана подхватила её на руки, закачала, и её лицо стало страдальческим и прекрасным одновременно — отработанным.
— Ребёнок устал. Мы с семи утра на ногах.
— Алёна, подписывай, — тихо сказал Руслан. — Люди смотрят.
— Пусть смотрят.
— Подписывай, я сказал.
Она повернулась к нему. Он стоял, держа их дочь, и в его глазах было раздражение человека, которому надоело стоять в очереди.
— Ты потом не скажешь, что я тебя не предупреждала.
— Не скажу.
Алёна взяла ручку. Подпись вышла кривая, чужая. Сотрудница шлёпнула штамп, выдала опись и назвала дату готовности.
На улице свекровь сияла.
— Ну вот! И что стоило сразу? Полчаса дела.
— Тридцать пять минут, — сказала Алёна. — Я засекала.
— Ты ужасная, — свекровь засмеялась и погрозила пальцем. — Ужасная, но я тебя люблю.
Оксана подошла и попыталась обнять. Алёна отступила на шаг.
— Не надо.
— Как скажете, — Оксана улыбнулась. — Всё равно спасибо. Вы даже не представляете, что вы для нас сделали.
— Начинаю представлять, — ответила Алёна.
***
Месяц прошёл быстро, как всё плохое перед развязкой. Алёна отметила в календаре дату и в первый же день после неё набрала номер. Оксана взяла трубку сразу.
— Оксана, здравствуйте. Это Алёна. Месяц прошёл. Когда идём подавать на снятие с учёта?
— Ой, — протянула та. — Такая ситуация. Места в саду нет.
— Как нет?
— Очередь. Сказали, может, к осени. Может, к зиме. Вы же знаете, как у нас всё.
— Не знаю. У меня дочь пошла в группу по очереди, без всяких фокусов.
— Вам повезло, — сухо сказала Оксана.
— Дальше что?
— Дальше я остаюсь прописанной, пока не решится вопрос.
Алёна сжала телефон так, что пластик скрипнул.
— Мы договаривались на месяц.
— Мы договаривались, что я выпишусь, когда получим место. Так и будет.
— Вы сказали — в тот же день.
— Я много чего сказала, — в голосе появился металл. — Слушайте, давайте без истерик. Я вам не мешаю, я у вас не живу, счётчики стоят. Что вы так дёргаетесь?
— Вы у меня прописаны постоянно. Это не строчка в базе. Это ваше право пользования жильём.
— Вот и не надо мне про права рассказывать, — Оксана хмыкнула. — Я в этом получше вашего разбираюсь. У меня, между прочим, юрист знакомый.
— Прекрасно. Значит, поймёте иск, когда получите.
— Иск? — Оксана даже развеселилась. — Вы серьёзно? У меня несовершеннолетний ребёнок прописан. Вы знаете, как суды к детям относятся? Меня раньше зимы никто никуда не денет. А если вы начнёте мне нервы мотать, я напишу в опеку, что вы препятствуете ребёнку получить место в детском саду. Пусть приедут, посмотрят, как вы живёте.
— Что вы напишете?
— Что слышали, — отчеканила Оксана. — И, кстати, у вас там шкафчик в коридоре с инструментом. С острыми железками. Опека такое очень любит.
Алёна опустила трубку и несколько секунд смотрела в стену. Потом набрала свекровь.
— Галина Андреевна. Ваша протеже отказывается выписываться.
— Ну и что, — спокойно ответила та. — Я же говорила, может затянуться.
— Вы говорили — месяц. Максимум два.
— Алёна, не будь мелочной. Ребёнок без садика.
— Она угрожает мне опекой.
— Ну наверное, ты её довела, — вздохнула свекровь. — Ты ведь кого угодно доведёшь. Ты по-человечески разговаривать не умеешь, только по пунктам.
— Вы сейчас на её стороне? Против меня?
— Я на стороне правды.
— Правда — это то, что меня обманули в вашем присутствии, — сказала Алёна. — С вашего одобрения. Вы стояли рядом и говорили «формальность».
— Слушай, — голос свекрови стал сухим и колючим. — Ты получила квартиру от бабки, ты в ней сидишь, как сыч, и трясёшься над каждым сантиметром. Люди помогают друг другу, а ты только считаешь. Бессердечная, жадная, вот ты кто.
— Запомните эти слова, — сказала Алёна. — Я вам их однажды верну. С процентами.
Вечером она положила перед Русланом распечатку — выписку, переписку с Оксаной, расчёт коммунальных начислений. Он читал молча, дважды провёл ладонью по затылку.
— Она правда так сказала? Про опеку?
— Слово в слово. И про шкафчик с инструментом.
— Это подлость.
— Это стратегия, — Алёна села напротив. — А теперь давай посчитаем. Двое прописанных — это вывоз мусора, это содержание, это всё, что считается по количеству зарегистрированных. Двенадцать тысяч в год минимум из нашего кармана.
— Деньги — ладно.
— Не ладно, но не главное, — согласилась она. — Главное — она имеет право вселиться. Приехать с вещами, с мужем, с кем угодно, и я не смогу её не пустить. Милиция… полиция скажет: зарегистрирована, имеет право.
Руслан отодвинул бумаги.
— Я поговорю с ней.
— Поговори. Только сначала скажи мне одну вещь.
— Какую?
— Кто из нас параноик?
Он не ответил. Встал, прошёлся, взял телефон и вышел в коридор. Разговор длился четыре минуты. Вернулся он с лицом человека, которого поставили на место вежливо и умело.
— Что?
— Сказала, что говорить будет только с собственником. И что если я ещё раз позвоню, она зафиксирует давление.
— Зафиксирует, — повторила Алёна. — Хорошее слово. Из нашего лексикона, из параноидального.
***
Юрист Артём Вадимович вёл приём в тесном кабинете на втором этаже над пекарней. Он выслушал, только один раз переспросил про дату заявления. Потом откинулся на спинку стула.
— Ситуация паршивая, но не безнадёжная. Вы собственник, приобрели до брака. Она вам не родственница, не член семьи, совместное хозяйство не ведёт, в квартиру не вселялась.
— Не вселялась, — подтвердила Алёна.
— Это плюс. Регистрация без фактического проживания — формальная. Давим на это.
— А ребёнок?
— Ребёнок следует за матерью. Если снимаем мать — снимаем и дочь. Но суд будет смотреть, есть ли им где жить. Вот тут нужна фактура.
— У её матери дом в Ольховке. Печь перекладывали, газ подведён.
— Отлично, — юрист записал. — Выписка из реестра, справка администрации о пригодности, и желательно сведения о садике в селе. Наличие места — козырь.
— Она напишет в опеку жалобу.
— Пусть пишет, — он усмехнулся. — Опека придёт, увидит вашу дочь, увидит группу, куда та ходит, и уйдёт. Вы, кстати, чем занимаетесь?
— Делаю протезы животным. Мастерская тут же, в квартире, отдельная комната, всё оборудовано.
— Инструмент под замком?
— Под замком.
— Тогда сфотографируйте замок. Мелочь, а пригодится.
Иск подали в среду. В четверг приехала Галина Андреевна — без торта, без роз, без зайца. Она вошла, не поздоровавшись, и остановилась посреди комнаты.
— Ты подала в суд.
— Подала.
— На девочку с ребёнком.
— На женщину, которая меня обманула.
— Ты позоришь нашу семью, — свекровь говорила медленно. — Зинаида мне в лицо сказала: «Твоя невестка — крыса». Я в глаза ей смотреть не могу. Я тридцать лет с этим человеком на одной улице, наши участки рядом.
— Меняйте участок.
— Ты!.. — свекровь задохнулась. — Руслан! Руслан, иди сюда. Слушай меня внимательно. Выбирай: или она со своими судами, или я. Я — родная кровь. Она — чужая женщина с бумажкой на квартиру.
Руслан стоял в дверном проёме. Он был бледный и очень спокойный — Алёна знала это его состояние: так он выглядел, когда на производстве шёл брак партиями и надо было решать за минуту.
— Я на стороне жены.
Мать моргнула.
— Что?
— Я на стороне жены, — повторил он громче. — И на стороне своей дочери. Оксану в нашу квартиру привёл я — я и буду исправлять. Ты меня об этом просила, ты мне говорила «месяц». Ты меня подставила.
— Я тебя подставила?! Я тебя родила!
— Родила. Спасибо, — он не отвёл глаз. — И воспитала так, что я тридцать четыре года не могу тебе отказать. Сейчас учусь.
— Значит, так, — свекровь взялась за плащ. — Нет у меня больше сына. И внучки нет.
— Внучка у вас есть, — сказала Алёна. — Она в комнате, играет. Хотите — идите попрощайтесь. Только объясните ей, за что вы её вычеркнули.
Свекровь дёрнула дверь и вышла. На лестнице долго не было слышно шагов — стояла, ждала, что побегут следом. Никто не побежал.
Заседание назначили через три месяца. Зал был маленький, судья — сухая женщина с ровным голосом. Оксана явилась в том же пальто цвета топлёного молока, с папкой документов и с выражением кроткого страдания.
— Ваша честь, мне и моей дочери некуда идти, — говорила она. — Я одна, муж ушёл, помощи нет. Истица требует лишить ребёнка единственной регистрации. Это против интересов несовершеннолетней.
— Вы проживали по адресу регистрации? — спросила судья.
— Я… периодически бывала.
— Ночевали?
— Заходила.
— Ваши вещи там находятся?
— Нет.
— Ключи у вас есть?
Пауза.
— Нет.
Артём Вадимович поднялся.
— Ваша честь, ответчица никогда не вселялась. Регистрация носила исключительно формальный характер, что подтверждается и её объяснениями. При этом мать ответчицы, Зинаида Марковна, является собственником жилого дома в селе Ольховка, пригодного для круглогодичного проживания. Дом газифицирован, имеется водоснабжение. Справка администрации приложена.
— Это дом моей матери, а не мой! — вскинулась Оксана.
— Вы её дочь, — спокойно сказал юрист. — И у вас есть право там зарегистрироваться с согласия собственника. Более того, в Ольховке действует детский сад, свободные места имеются. Справка приложена. Отдельно отмечу: за одиннадцать месяцев ответчица не предприняла ни одной попытки встать на очередь в другом месте.
— Это неправда!
— Ваша честь, подтверждающих документов ответчица не представила.
Представитель органов опеки — молодой человек — сказал коротко: права ребёнка не нарушаются, мать имеет возможность зарегистрировать дочь по месту жительства бабушки, условия там пригодные, выезд был, акт приложен.
Оксана повернулась в зал. В третьем ряду сидела Галина Андреевна — прямая, с поджатыми губами.
— Галина Андреевна! Скажите им! Вы же сами меня просили, вы сами говорили!
Судья постучала ручкой.
— Сядьте.
Решение зачитали через сорок минут. Иск удовлетворить. Признать не приобретшей право пользования. Снять с регистрационного учёта обеих.
В коридоре Оксана шла быстро, стуча каблуками, и на ходу говорила кому-то в телефон: «Да всё нормально, есть варианты». У выхода её догнала свекровь.
— Оксаночка, подожди, я…
— Отстаньте, — бросила та через плечо. — Наобещали, а сами ноль.
Галина Андреевна развернулась и пошла на Алёну, как трамвай без тормозов.
— Довольна? Ты меня опозорила. На всю улицу, на всю дачу. Зинаида со мной не здоровается. Из-за тебя, из-за твоей жадности!
— Из-за вашей лжи, — ответила Алёна. — Вы дали слово за чужого человека и мою квартиру. Не я.
— Видеть вас обоих не желаю, — свекровь схватила сумку. — Ни тебя, ни сына. Вычеркнула.
Она ушла. Руслан смотрел ей вслед и молчал всю дорогу до машины.
Справку о снятии с учёта Алёна получила через месяц. Тонкий лист, две строчки, печать. Она положила его в ящик стола, закрыла и поняла, что радости нет — есть только сухое удовлетворение, как после закрытого долга.
Между ней и Русланом с тех пор стояло что-то, о чём они не разговаривали. Он больше не спорил, но и не шутил, как раньше. Она перестала рассказывать ему про заказы. Правильные решения тоже умеют менять людей — и не всегда в лучшую сторону.
А потом позвонила соседка свекрови и сказала: Галина Андреевна прописала Оксану у себя. Временно. На полгода. Из принципа — чтобы доказать, что она «человек, а не крыса».
— Она сумасшедшая, — сказал Руслан, положив трубку. — Просто сумасшедшая.
— Она гордая, — поправила Алёна. — Это дороже.
Через одиннадцать дней Оксана приехала к Галине Андреевне с двумя чемоданами, дочкой и мужчиной — тем самым мужем, который якобы бросил её навсегда. Мужчина был крепкий, в кепке, с ящиком инструментов, и сразу начал мерить прихожую рулеткой.
— Куда?! — закричала свекровь. — Вы куда?!
— Домой, — ответила Оксана. — Я тут зарегистрирована. Забыли?
— Он не зарегистрирован!
— Он мой муж. Ко мне приехал. В гости. Надолго.
Галина Андреевна вытолкала их на площадку, захлопнула дверь и в тот же вечер вызвала мастера. Замок поменяли на новый, с тремя ригелями. На следующее утро Оксана стояла под дверью и громко, чтобы слышал весь подъезд, говорила про пожилую женщину, которая незаконно препятствует проживанию, и про заявление в полицию.
Свекровь позвонила сыну в семь утра.
— Руслан. Помоги. Они на лестнице. Они говорят, что я обязана пустить.
— По закону — обязана, — ответил он. — Она зарегистрирована.
— Так сделай что-нибудь!
— Что я сделаю? Это твоё решение. Ты сама её прописала. Подавай в суд на выселение.
— В суд? — свекровь задохнулась. — Ты мне говоришь — в суд? После всего?
— Именно после всего, — сказал Руслан. — Юриста дать? Хороший, проверенный. Мы через него проходили этот путь. Правда, тогда меня называли эгоистом, а жену — крысой.
— Ты жестокий.
— Я обученный, — ответил он и положил трубку.
Алёна слушала это, стоя в дверях мастерской, с шарниром в руке. Ева возилась на полу с розовым зайцем — единственным, что осталось от той истории.
— Поедешь? — спросила она.
— Нет, — Руслан помотал головой. — Пусть сама. Иначе не поймёт.
— Мне бы радоваться, — сказала Алёна. — А я почему-то злюсь.
— Я тоже.
Скандал под дверью свекрови шёл третий день. Соседи вызывали участкового дважды, Оксана с мужем поставили на площадке раскладной стул и объявили, что будут сидеть, пока их не впустят. Галина Андреевна не открывала никому.
