Бумаги лежали на журнальном столе ровной стопкой, углом к углу, будто их выкладывал человек с линейкой. Настя стояла над ними в куртке, с ключами в кулаке, и уже пятнадцать минут не могла сдвинуться. Телефон в кармане вибрировал третий раз подряд. Кино начиналось через сорок минут, и это была самая ненужная информация в мире.
«График платежей». «Сумма к погашению». «Остаток основного долга — 1 800 000 руб.». Цифры были напечатаны сухо, без всякого выражения, как состав глазури в её сменном журнале. Только глазурь она составляла сама, а это составил кто-то другой и принёс в её дом.
Она работала колористом на фарфоровом производстве, семь лет подбирала оттенки, которые не врут после обжига. Настя умела видеть подделку: краска может выглядеть чистой, а в печи вылезет грязным пятном. Сейчас в её квартире вылезало точно такое же пятно, и печь только разгоралась.
Телефон завибрировал снова. Настя выдохнула, поправила стопку так, чтобы верхний лист лёг ровно, углом к углу, как было. И вышла, дважды провернув ключ.
***
Даша ждала у входа в торговый центр, в рабочей ветровке с нашивкой кинологической службы, и махала обеими руками, будто подзывала вертолёт.
— Явилась! Я уже билеты взяла, там места сбоку, зато дёшево, — Даша осеклась на полуслове. — Так. Стоп. Ты чего белая?
— Нормально.
— Ты бледная, как выставочный образец. С Мироном поругалась?
— Не поругалась.
— Значит, поругаешься, — Даша хмыкнула и потянула её к скамейке. — Ну говори.
Настя села, положила руки на колени и стала смотреть на носки своих ботинок. Спрашивать в лоб она не хотела, а молчать уже не могла.
— Даш. Вы ипотеку сколько тянете?
— Четвёртый год пошёл. А что?
— Тяжело?
— Тяжело — не то слово, — Даша фыркнула. — Мы с Пашкой считаем каждый месяц, где урвать. Отпуск последний раз был у собак, а не у нас. Но ты-то чего дёргаешься? У тебя своя двушка, дедова.
— Своя, — эхом отозвалась Настя.
— Вот именно. Тебе только квартиранта хорошего в мужья взять — и живи. Я, между прочим, помню, какой цирк был, когда завещание вскрыли.
— Не напоминай.
— Да как не напоминать, — Даша развернулась к ней всем корпусом. — Твой отец тогда прямо сказал: не лезь. А она полезла. И пообещала Родиону дачу — только чтобы никто не обиделся.
— Ну да. Всем сёстрам по серьгам.
— Ага. В итоге они с отцом чуть не развелись, месяц через стенку разговаривали. А твой драгоценный брат дачу получил и через полгода продал.
— Через пять месяцев, — уточнила Настя. — И вложил не в квадратные метры, а в машину. Красивую. С подогревом руля.
— А потом взял ипотеку, — Даша хлопнула ладонью по колену. — И теперь ноет на каждом застолье, что его обделили. Обделённый на подогреве руля.
— Он не ноет. Он «делится переживаниями».
— Он делится переживаниями за счёт твоих нервов, — Даша прищурилась. — Так. И к чему был вопрос про ипотеку?
Настя встала. Слова уже стояли в горле, но выпускать их наружу было рано — сначала надо было услышать, что скажет Мирон.
— Просто спросила. Иди в кино, Даш. Я домой.
— Настя.
— Домой.
***
Бумаги лежали на месте. Углом к углу, верхний лист чуть сдвинут — ровно так, как она его оставила. А в коридоре стояли ботинки Мирона, и из ванной шёл шум воды.
Значит, он вернулся раньше. Прошёл мимо стола. Увидел стопку и не убрал. Настя стояла в куртке и считала это медленно, как считают на весах: гирька за гирькой.
Он не забыл. Он выложил их специально — с линейкой, аккуратно, на самое видное место. Чтобы она нашла сама и он мог сказать: «Ну ты же и так всё знаешь».
Мирон вышел, вытирая шею полотенцем. Крупный, спокойный, с обожжёнными на кончиках пальцами руками — стеклодув, привычный к горелке. Полгода назад он встал на колено в парке и был совсем другим человеком.
— О, ты рано. Кино отменили?
— Отменила. Мирон, сядь.
— Что-то случилось?
— Пока нет, — Настя села напротив. — У меня один вопрос. Я иду в загс без долгов. Через две недели. И хочу, чтобы ты тоже шёл без долгов. Если это не так — свадьбу лучше подвинуть.
Он замер на секунду. Ровно на ту секунду, за которую человек решает, врать или нет.
— Так я и иду без долгов.
— Уверен?
— Настя, ну что за допрос, — он усмехнулся и накинул полотенце на плечо. — Мы с тобой чистые, как стекло после отжига.
— Понятно.
— Что понятно?
— Что ты врёшь мне в глаза, — она сказала это ровно, без нажима, и от этого получилось хуже. — Свадьбы не будет.
Полотенце сползло с плеча. Мирон сделал шаг вперёд, потом назад, будто не понимая, куда себя деть в собственной прихожей.
— Стоп-стоп-стоп. Ты чего?
— Того.
— Настюш, ну прости, я просто не хотел тебя грузить, — выпалил он. — Правда. Хотел сначала разобраться, а потом сказать.
Настя взяла стопку и протянула ему — не швырнула, а вложила прямо в руки, как передают акт приёмки.
— Не грузить? Один миллион восемьсот тысяч — это «не грузить»? Это у нас теперь шутка такая?
— Дай объясню.
— Объясняй. С самого начала. И без песен.
Он сел, положил бумаги на колени и стал смотреть на них, как на чужие.
— У Нины была ипотека. С мужем брали, половину выплатили. Потом у них началось — крик, скандалы, он вещи её на площадку выставлял. Развод.
— Дальше.
— А там ребёнок. И суд. Имущество делили, квартира в залоге, и суд присудил ему сорок процентов. Понимаешь? Он бы её оттуда вышиб. С ребёнком.
— И?
— И мать сказала: Мирон, ты один в семье нормально зарабатываешь. Тогда цех ещё работал, у меня выходило под двести. Взял кредит. Два с половиной миллиона. Выкупили его долю, закрыли вопрос.
— Сколько выплачено?
— Семьсот тысяч тела. Плюс проценты. В сумме почти миллион ушёл.
— А цех?
— А цех закрыли в сентябре, — Мирон дёрнул плечом. — Я на новом месте. Оклад шестьдесят пять.
Настя достала телефон, открыла калькулятор и положила его на стол между ними экраном вверх.
— Платёж у тебя сколько?
— Пятьдесят два.
— Пятьдесят две тысячи из шестидесяти пяти, — она набрала цифры и развернула к нему. — Тринадцать тысяч. Столько у тебя остаётся на жизнь. На проезд, на еду, на носки, на зубную пасту.
— Настя…
— Я не закончила. Значит, тебя кормлю я. Всё, что зарабатываю, идёт на нас двоих. А ты свои шестьдесят пять отдаёшь за квартиру, в которой живёт твоя сестра.
— Она моя сестра!
— Она твоя сестра, — согласилась Настя. — А я тогда кто? Спонсор?
Он потёр ладонями колени, мокрый, растерянный, и в этой растерянности не было ни капли вины — только досада, что разговор пошёл не туда.
— Мать обещала отдать. Клялась. Говорила: продадим, найдём, вернём.
— Вернула?
— Ни копейки, — он произнёс это глухо. — Ни одной копейки, Настя. А кредит-то на мне. Мне платить, не ей.
— Вот именно. Тебе.
— Нам.
— Нет, — Настя качнула головой. — Тебе. Меня в этом договоре нет. Я его не подписывала.
— Так распишемся — и будешь.
— Ты это сейчас вслух сказал?
Мирон встал, прошёлся по комнате, остановился и вдруг просветлел лицом, как человек, которому пришла отличная мысль.
— Слушай. А давай твою квартиру продадим. Дедова двушка в хорошем районе, уйдёт быстро. Гасим долг одним махом, берём студию поменьше — и заживём. Без петли на шее.
Настя очень медленно поднялась.
— Уходи.
— Что?
— Домой уходи. К родителям. Я сейчас злая, и мне не до нежностей.
— Настя, ты неправильно поняла…
— Я поняла ровно то, что ты сказал. Ты предложил закрыть кредит своей сестры моей квартирой, — она открыла дверь. — Уходи, Мирон.
Он оделся молча, долго возился со шнурками, потом посмотрел на неё снизу вверх.
— Мы же поговорим ещё?
— Обязательно поговорим.
***
У родителей на вешалке висел его старый рабочий комбинезон — мать хранила, будто ждала, что сын вернётся насовсем. Регина Павловна оторвалась от бумаг ломбарда, которые дорабатывала дома, и посмотрела на сына поверх очков.
— Ты чего в такое время? Поссорились?
— Она видела график.
Очки легли на стол. Регина Павловна выпрямилась так резко, что кресло скрипнуло.
— Как видела? Ты рассказал?
— Я оставил на столе.
— Зачем?!
— Затем, что я больше не могу молчать! — Мирон сорвался сразу, без разгона. — Я полгода вру человеку в глаза. Я хожу по её квартире и думаю, чем платить в двадцатых числах!
— Надо было после свадьбы, — отрезала мать. — Расписались бы, пожили, притёрлись — и потихоньку, спокойно, между делом. Она бы уже никуда не делась.
— Замечательно. То есть сначала штамп, потом счёт.
— А ты хотел до штампа? Кто ж такое до штампа выкладывает?
— Мать, — Мирон сел на табурет и оттолкнул его пяткой. — Вы мне что говорили? Возьми, сынок, мы вернём. Вернули?
— Мы вернём.
— Когда? Год прошёл. Я миллион отдал банку — миллион, слышишь? Из своих. Где ваши деньги?
Из комнаты вышел Глеб Игнатьевич, отец, — техник по аттракционам, человек, который тридцать лет проверял болты на каруселях и терпеть не мог качку. Он молча встал у стены, сложив руки.
— Не ори на мать, — сказал он негромко.
— А я и не ору. Я спрашиваю.
— Спрашивает он, — Регина Павловна поднялась. — А Нину куда было девать? На улицу, с ребёнком? Ты бы смотрел, как её родной отец из квартиры выпихивает?
— Я не смотрел. Я взял два с половиной миллиона.
— И правильно сделал! Мужик ты или кто, — она отмахнулась. — А невеста твоя перебесится. У неё двушка от деда, пустая, одна живёт. Ей вообще грех жаловаться.
— Она не жалуется. Она отменила свадьбу.
Наступила пауза, в которой Глеб Игнатьевич очень внимательно посмотрел на жену. Регина Павловна поправила воротник и произнесла спокойно, будто оценивала золотую цепочку на весах:
— Разберёмся. Я сама с ней поговорю.
***
Они пришли в субботу — вдвоём, с коробкой пирожных, которую Настя приняла и сразу поставила на подоконник. Регина Павловна прошла в комнату, села в кресло и осмотрелась хозяйским взглядом.
— Хорошая квартира. Светлая. Потолки высокие.
— Спасибо. Дед выбирал.
— Ну, о свадьбе, — начала свекровь бодро. — Я с ресторацией созвонилась, зал держат. Букет невесты я бы сделала пониже, у тебя рост небольшой. И машины две, не три, чего деньгами сорить.
— Регина Павловна.
— Что?
— Вы пришли не за этим.
Свекровь помолчала, потом кивнула, будто ей понравилась деловая манера.
— Не за этим. Ты видела бумаги.
— Видела.
— Тогда слушай, как было. У Ниночки муж — деспот. Кричал, руки распускал, ребёнка пугал. Мы её спасали, понимаешь? Спасали от него, как из огня тащили.
— И вытащили за счёт вашего сына.
— Мирон поступил благородно, — Регина Павловна выпрямила спину. — По-мужски. Взял, выкупил эти сорок процентов, оставил сестре крышу. Ты за такого замуж идёшь. Гордись.
— Я не спорю про благородство, — Настя села напротив. — У меня один вопрос. Кто будет платить долг?
Свекровь искренне удивилась. Она даже головой качнула, как удивляются глупому вопросу от взрослого человека.
— Так вы.
— Мы?
— Кредиты жениха не помеха свадьбе. Оплатишь — и живите, — она пожала плечами. — Что тут такого? Двое молодых, здоровых. Ты зарабатываешь, он зарабатывает.
— Стоп. Давайте по частям, — Настя загнула палец. — Кредит взял Мирон. Деньги ушли на квартиру Нины. Нина в этой квартире живёт. А платить будем «мы» — то есть я и он.
— Ну а как иначе? Вы семья. Друг за друга.
— Тогда и Нина семья. Пусть платит.
— У неё ребёнок!
— У неё квартира. Двухкомнатная, с выкупленной долей, — Настя загнула второй палец. — Пусть сдаёт комнату. Пусть работает. Пусть возвращает брату хотя бы частями.
— Ты вообще себя слышишь? — Регина Павловна повысила голос. — Мать-одиночку раздевать собралась!
— А меня одевать за её счёт собрались?
Глеб Игнатьевич кашлянул, но жена уже разошлась.
— В семье всё общее! У вас будет общий котёл. Он вносит, ты вносишь. Через пять лет забудете, как страшный сон.
— Через пять лет мне будет тридцать шесть, и у меня не будет ни отпуска, ни ремонта, ни детей, — Настя встала. — Хорошо. Раз в семье всё общее, у меня к вам просьба.
— Какая ещё просьба?
— У меня брат. Родион. Он бизнес открывал — точки по ремонту чемоданов на вокзалах.
— И?
— Прогорел. Я тогда помогла, чем могла. Осталось семьсот тысяч долга, — Настя посмотрела свекрови прямо в лицо. — Дайте семьсот. И вопрос закрыт.
Регина Павловна вцепилась в подлокотники.
— Я?!
— Вы. Мы же семья.
— Ты в своём уме? Почему я? У тебя родители есть! Отец, мать! Пусть они и гасят!
— Логично.
— Твой брат прогорел — я тут при чём? Я его долги гасить не собираюсь! Даже разговора такого быть не может!
— Замечательно, — Настя коротко улыбнулась. — Долга нет.
— Как нет?
— Никакого. Я не помогала брату деньгами, у него всё в порядке, ремонт чемоданов процветает, — она села обратно. — Я просто показала вам зеркало. Вот ровно так я себя чувствую последние два дня. Только у меня в зеркале не выдуманные семьсот, а вполне реальные квадратные метры вашей дочери. И вполне реальный кредит вашего сына.
Свекровь открыла рот и захлопнула. Щёки пошли неровным цветом, как плохо составленная эмаль.
— Ты… умная, значит.
— Я считать умею. У меня работа такая — считать доли до сотых. Ошибёшься на сотую — партия в брак.
— Мы к тебе с открытой душой!
— Вы ко мне с графиком платежей, — Настя кивнула на стол. — Он до сих пор здесь лежит. Ваш сын мне его подсунул, потому что сказать вслух испугался.
Глеб Игнатьевич поднялся, взял жену под локоть и потянул вверх.
— Пойдём, Рина.
— Да погоди ты!
— Пойдём, — повторил он твёрже. — Мы всё услышали.
Регина Павловна выдернула руку уже в прихожей, обулась, посмотрела на будущую невестку и произнесла с ласковой ядовитостью:
— Ничего. Полюбишь по-настоящему — сама предложишь.
— Пирожные заберите, — сказала Настя. — Мне сладкого нельзя.
***
Даша пришла вечером в рабочих штанах и с поводком, намотанным на кулак, — прямо со смены. Выслушала всё, ни разу не перебив, что для неё было подвигом. А потом покрутила пальцем у виска.
— Погоди. Она тебе прямо так и сказала — «оплатишь и живите»?
— Дословно.
— Слушай, а почему их драгоценная семейка сама не подвинулась? — Даша начала загибать пальцы. — У них двушка. Машина. Дача, ты говорила. Что-то же можно было продать, оценить, заложить.
— Можно. Они не хотят.
— Почему?
— Потому что им так удобно, — Настя пожала плечами. — У них всё устроено. Утром машина, вечером дача, в выходные шашлык. Комфорт готовый, отлаженный. Терять его никто не собирается. Проще, чтобы платил сын. Он молодой, вытянет.
— Ага, вытянет. Вместе с тобой в упряжке, — Даша нахмурилась. — Настя, это плохо. Это очень плохо.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты вникни: они уже один раз подставили собственного сына. Родного. Уговорили влезть в два с половиной миллиона и не вернули ни рубля, — Даша наклонилась вперёд. — Если они так с сыном, что они с тобой сделают? У тебя двушка от деда, отдельная, чистая. Они на неё смотрят и слюну глотают.
— Мирон уже предложил её продать.
Даша откинулась назад.
— Уже?!
— Позавчера. Сказал: продадим, закроем долг, купим студию и заживём.
— Слушай, у них там что, конвейер? Как быстро всё едет, — Даша присвистнула. — Теперь тебя на любовь ловить будут. Вот увидишь. Любишь — значит, жертвуй. Не жертвуешь — значит, не любишь.
— Уже.
— И что ты?
Настя долго молчала, потом сказала честно, потому что перед Дашей врать было бессмысленно:
— А я его люблю. В этом вся мерзость.
— Настюш…
— Люблю, Даш. Он мне горелку показывал, стекло тянул, я стояла и смотрела, как заворожённая. Он мне колено в парке отбил, когда предложение делал, на мокром асфальте стоял, — она усмехнулась. — И этот же человек спокойно выложил на стол мою будущую нищету и ушёл в душ.
***
Мирон вернулся в девять. Разулся, повесил куртку и сразу заговорил — видимо, репетировал по дороге.
— Мне отец звонил. Сказал, вы поговорили.
— Поговорили.
— Настюш, ну послушай. Я всё посчитал, — он сел рядом и повернулся к ней всем корпусом. — Мы постепенно выплатим. Не я — мы. За четыре года вытянем, я подработку возьму, у нас на производстве заказы бывают штучные, авторские, там платят прилично.
— Мы, — повторила Настя.
— Конечно, мы. Мы же вместе.
— Мирон, стой, — она положила ладонь ему на предплечье и убрала. — Я платить не буду.
— В смысле?
— В прямом. Я хочу мужа, а не иждивенца, которого надо содержать. Я не буду кормить взрослого мужчину, который всю зарплату отдаёт за квартиру своей сестры. И я не буду продавать дедову квартиру. И не надо мне про любовь — она тут ни при чём.
Он даже отшатнулся. Видно было: ждал мягкости, ждал, что почва подготовлена родителями и осталось дожать.
— Как это ни при чём? Любовь — это когда вместе всё! И хорошее, и плохое!
— Кредит — это не «плохое». Это обязательство конкретного человека перед конкретным банком.
— Миллион восемьсот — это ерунда по нынешним временам! — он взмахнул рукой. — Люди по пять берут и живут!
— Живут. Но берут-то на себя.
— Мы справимся, Настя! Ты слышишь? Справимся!
— Нет никаких «мы» в этом долге, — она говорила ровно, и это его выводило больше всего. — Есть ты. Есть твоя сестра, которая в этих метрах живёт. Есть твои родители, которые тебя туда завели и обещали вернуть. Три стороны. Меня среди них нет.
Мирон встал. Лицо у него сделалось твёрдым и злым, как остывшая заготовка.
— То есть ты меня не любишь.
— Вот оно. Началось.
— Не переводи! Любила бы — не считала бы по калькулятору!
— Я считаю по калькулятору как раз потому, что не хочу тебя возненавидеть через год, — Настя тоже поднялась. — Но если тебе так легче — пожалуйста. Да. Не люблю. Держи, пользуйся.
— Ты серьёзно?
— А ты серьёзно, когда мою квартиру в свой график вписываешь?
Он схватил куртку, потом бросил её обратно на вешалку, потом снова взял.
— Надо остыть. Обоим.
— Иди, остывай.
Дверь закрылась. Настя постояла в прихожей, потом вытащила из ящика альбом — настоящий, бумажный, она сама печатала фотографии, потому что в телефоне всё превращается в мусор. Вот они на пирсе. Вот он с трубкой раскалённого стекла, в перчатках, серьёзный. Вот кольцо на её пальце, снятое сверху, чтобы видно было камень.
Любит. Никуда это не делось и не денется по команде.
И тут же — стопка бумаг углом к углу. Не забыл, не обмолвился, не признался. Выложил приманку и ушёл мыться. Это называется не «испугался». Это называется по-другому, и слово было неприятным: предал. Ещё до свадьбы, спокойно, с расчётом — чтобы она сама всё увидела, сама испугалась, сама предложила продать квартиру или впряглась в чужой долг.
Настя оделась и поехала не к матери — с матерью разговор ушёл бы в слёзы и «потерпи, все терпят». Она поехала к бабушке.
***
Тамара Егоровна двадцать два года была председателем колхоза и до сих пор сидела за столом так, будто перед ней правление в полном составе. Слушала внучку молча, изредка постукивая ногтем по столешнице.
— Всё сказала?
— Всё.
— Любишь его?
— Люблю, — Настя опустила глаза. — И он подло поступил, ба. Он мне эти бумаги подложил, как капкан ставят. Аккуратненько, ровненько.
— Подло, — согласилась бабушка. — Ну, ты у нас девка не глупая. А раз любишь — надо проверить последний раз. На прочность.
— Как?
— Брачный договор, — Тамара Егоровна сказала это буднично, как «сеять надо в срок». — У нотариуса. Пиши три пункта. Первое: твоя собственность остаётся твоей и в раздел не идёт. Второе: его долг — его личный, ты по нему не отвечаешь ни рублём, ни метром. Третье — самое главное.
— Какое?
— Он обязан вносить в общий бюджет не меньше двух третей своей зарплаты. Ежемесячно.
Настя подняла голову.
— Он же не сможет. У него платёж пятьдесят два из шестидесяти пяти.
— Значит, пусть ищет работу, где сможет, — бабушка усмехнулась. — Пусть подработки берёт, пусть с матери требует, пусть сестру шевелит. Это его задача, не твоя. А согласится — значит, мужик. Не согласится…
— Не согласится — значит, рассчитывал на меня.
— Умница. Не весь долг, так половину, не половину, так треть — но повесить хотел, — Тамара Егоровна встала и налила себе воды. — Я таких за тридцать лет насмотрелась. Приходит человек в контору и говорит: помогите, войдите в положение. Ты входишь. А потом смотришь — он уже в твоём положении сидит, ноги вытянул, и ещё недоволен, что подушки жёсткие.
— А если он согласится?
— Тогда выйдешь замуж и будешь считать это лучшим днём, — бабушка посмотрела на неё в упор. — Но подписывать он должен при родителях. Обязательно при них. Мне надо, чтобы ты их лица видела.
***
Она приехала к ним на следующий день в шесть вечера. Мирон жил у родителей вторые сутки, сидел на диване в спортивных штанах и подскочил, едва она вошла.
— Настя! Ты приехала!
— Приехала. Сядьте все, пожалуйста. Это займёт три минуты.
Регина Павловна вышла из комнаты и присела на краешек кресла с видом человека, готового простить. Глеб Игнатьевич встал у стены — он всегда стоял, когда разговор был серьёзный.
— Я свадьбу не отменяю, — начала Настя. — Но у меня три условия. Мы идём к нотариусу и подписываем брачный договор.
— Господи, зачем? — тут же поморщилась свекровь.
— Затем. Первое: моя квартира — моя, до и после. Второе: кредит Мирона — личное обязательство Мирона, я по нему не отвечаю. Третье: он вносит в общий бюджет не меньше двух третей своей зарплаты.
— Двух третей?! — Регина Павловна вскинулась. — Да он же тогда кредит не потянет!
— Это его вопрос, как потянуть.
— Ах, его! А ты, значит, в стороне, вся в белом!
— Я в стороне от чужого договора, да.
— Нет, вы послушайте её! — свекровь всплеснула руками и повернулась к мужу. — Это что за арифметика такая? Жена мужу — калькулятор? Ты вообще семью строить собралась или бухгалтерию открывать?
— Рина, — сказал Глеб Игнатьевич.
— Что «Рина»? Я тридцать лет с тобой прожила без всяких бумажек!
— Рина, помолчи, — он оттолкнулся от стены. — Она права. Это справедливо.
В комнате стало тихо. Регина Павловна села обратно с таким лицом, будто её предали дважды за неделю.
— Справедливо, — повторил свёкор и подошёл к столу. — Только не дело — вот так всё делить по углам. Твоё, моё. Не по-людски это, Настя.
— А как по-людски?
— А по-людски вот как, — он взял со стола карандаш и стал чертить прямо на газете. — Складываете две зарплаты. Твою и его. Получается общий котёл. Из котла вычитаете расходы — квартплата, еда, транспорт, одежда. Что осталось — делите пополам. Половина ему, половина тебе. Он свою половину пускает на платёж. Всё честно, всё поровну, никто не в обиде.
Он говорил хорошо. Спокойно, солидно, чертил ровные квадратики, и получалось так складно, что Регина Павловна закивала первой.
— Вот! Вот это по-человечески! Слышишь, Мирон?
— Слышу, — Мирон подался вперёд. — Настюш, это же нормально. Мы всё складываем, всё общее, никто никого не объедает.
— Нормально, — эхом сказала свекровь. — Умный у меня муж, я всегда говорила.
Все трое смотрели на неё. Настя взяла карандаш из руки свёкра и дописала под его квадратиками одну строчку.
— Глеб Игнатьевич, у вас получилось красиво. Но давайте я цифру подставлю. Я зарабатываю восемьдесят. Он — шестьдесят пять. Общий котёл — сто сорок пять. Расходы на двоих — тысяч шестьдесят, если скромно. Остаётся восемьдесят пять. Пополам — по сорок две с половиной.
— Ну! Ему как раз почти на платёж хватает, — обрадовалась свекровь.
— Не хватает. Платёж пятьдесят две. Значит, недостающие десять он возьмёт из общих расходов. То есть из моей еды, из моей квартплаты, из моих зимних сапог, — Настя положила карандаш. — Вы просто переставили слагаемые. Суть та же: я плачу за квартиру Нины. Только теперь это называется красивым словом «котёл».
Глеб Игнатьевич отвёл глаза первым.
— Ну ты уж совсем…
— Я колорист. Меня всю жизнь учат, что нельзя смешивать две краски и надеяться, что грязь не вылезет после обжига. Она всегда вылезает.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросил Мирон.
— Я уже предложила. Три пункта. Нотариус. Согласен?
Он молчал. Он молчал, наверное, секунд восемь, и за эти восемь секунд она успела почувствовать всё: и как отпускает, и как становится пусто, и как тяжелеет левая рука.
— Настюш, ну зачем нам бумажки… — выдавил он.
Настя сняла кольцо. Не сорвала — стянула медленно, оно шло туго, потому что за полгода палец привык. И положила на газету, точно в центр нарисованного свёкром квадратика.
— Нет! — Мирон вскочил. — Ты чего? Не надо! Всё же хорошо! Я люблю тебя, ты меня любишь!
— Только не говорите мне про первые трудности, — сказала Настя, глядя на кольцо. — Я эти трудности прошла. Это вы их не прошли. Мой жених мне соврал. А вы, его родители, обманули его — влезли в его карман и не вернули. Я в вашу игру в обманщиков не играю.
— Настя!
— До свидания.
Она вышла в прихожую, обулась и не хлопнула дверью — просто прикрыла. Мирон бросился следом, но не успел.
Пощёчина была такая, что её, наверное, услышал весь подъезд.
***
Регина Павловна стояла посреди прихожей, держась за собственную щёку, будто ударили её. Мирон стоял напротив, и на его скуле медленно проступала красная отметина от материнской ладони.
— Куда?! — крикнула она. — Куда ты за ней побежал, как… как за автобусом? Она тебя унизила, она нас всех унизила!
— Она меня не унижала.
— Кольцо швырнула!
— Положила.
Он оттолкнул её плечом, выскочил на площадку — пусто. Внизу хлопнула подъездная дверь. Мирон постоял, вернулся, сел на банкетку и уставился в пол.
Регина Павловна металась по квартире и говорила, говорила, не в силах остановиться.
— Ну какой же подонок этот Ниночкин! Не мог квартиру оставить, а? Ушёл бы по-мужски, налегке, так нет — сорок процентов ему подавай! Из-за него всё! — она развернулась к сыну. — А ты? Ты не мог по-человечески объяснить? Двух слов связать не сумел! Надо было мягко, ласково, постепенно!
— Я объяснял.
— Плохо объяснял! — она перевела огонь на мужа, который вышел в коридор. — А ты чего молчал, а? Сидел, квадратики рисовал! Один раз в жизни рот открыл — и то не вовремя!
— Я сказал правду, — ответил Глеб Игнатьевич.
— Правду он сказал! — Регина Павловна задохнулась. — Да главная-то виноватая ушла только что! У неё двушка! Двушка от деда, пустая, одна живёт, как в санатории! Что ей стоило? Продала бы, кредит закрыла, взяли бы хорошую студию — и жили бы себе счастливо, и никаких нотариусов!
— На её деньги.
— В семье всё общее!
Мирон поднял голову. Отметина на скуле горела.
— Мать. Отдайте деньги.
— Что?
— Все. Два миллиона пятьсот. Как обещали, — он говорил медленно, глухо. — Из-за вас я теряю жену. Ещё не женился, а уже теряю. Из-за сестры, которая мужу истерики закатывала три года подряд, а потом побежала спасаться за мой счёт.
— Не смей так о Нине!
— Отдайте деньги, — повторил он, встал и пошёл в комнату. — Или больше со мной не разговаривайте.
Дверь за ним закрылась. Регина Павловна постояла, потом махнула рукой и опустилась в кресло.
— Ничего. Перебесится. И она перебесится. Любит — вернётся, куда ей деваться, — она поправила подол. — Побегает, поплачет и придёт. Все они так.
Глеб Игнатьевич сел напротив и долго тёр ладонь о ладонь.
— Дурак я был.
— Ты о чём?
— О том, что послушал тебя тогда. «Мирон возьмёт, он молодой, он зарабатывает», — он передразнил без злобы, но точно. — Я сына в петлю затолкал своими руками, а ты рядом стояла и обещала вернуть.
— Мы и вернём!
— Чем?
— Найдём!
— Я хочу сохранить сына, — сказал он. — И невестку, если ещё можно. Значит, надо выполнить обещание.
— Да откуда взять?! — Регина Павловна всплеснула руками. — У нас что, склад денег?
— Дача.
Она застыла.
— Что?
— Дача, — повторил Глеб Игнатьевич. — Восемь соток, дом, баня. Уйдёт за два с половиной, может, за два восемьсот. Отдадим сыну — и он свободен.
— Ты в своём уме?! Это мамина дача! Мамина! Мать её своими руками поднимала, яблони сажала! Ни за что не продам, слышишь? Ни за что!
Он посмотрел на неё долго и внимательно, как смотрят на разболтанное крепление в аттракционе.
— Вот, — сказал он. — Что и требовалось доказать.
— Что?
— Ты за сотки готова жизнь сыну сломать. Чужого хотела, своего не дашь. Думаешь, он тебе это простит? — Глеб Игнатьевич поднялся. — Нет. Ни тебе, ни мне.
Он ушёл в комнату и прикрыл дверь.
Регина Павловна осталась одна, и в голове у неё выстроилось всё очень ясно и очень удобно. Виновата была не Нинин муж, и не она сама, и не Глеб со своими квадратиками. Виновата была невестка. Жадная. Расчётливая. С двушкой в хорошем районе, которую пожалела для родного человека. Она одна могла решить всё — одним росчерком, одной сделкой, за две недели до свадьбы. Но нет, устроила тут разнос, довела до скандала, до пощёчины, до того, что сын теперь смотрит волком, а муж, того гляди, соберёт вещи.
Всё она. Не любит она его. Никогда не любила. Она…
***
Настя шла по проспекту без цели, просто чтобы двигаться. Телефон она набрала на ходу.
— Даш.
— Ну?!
— Свадьбы не будет.
В трубке раздался звук, который у Даши означал высшую степень одобрения.
— Отлично!
— Спасибо за поддержку.
— Нет, ты пойми, — Даша заговорила быстро, горячо. — Ты представь, что было бы после свадьбы! Ты бы уже расписалась, ты бы уже жила с ним, и тогда бы всплыло всё. И тогда бы тебя дожали. Ласково, по чуть-чуть, за полгода.
— Знаю.
— А знаешь, что самое показательное? — Даша выдержала паузу. — Он ведь ни разу не сказал: «Настя, я найду вторую работу». Ни разу! Он не сказал: «Я в ночную выйду, я вахту возьму, я с матери вытрясу». Он сказал: «Продадим твоё и закроем моё». Вот и весь человек, весь расклад.
— Да.
— Больно?
— Больно, Даш.
— Ещё бы. Но ты не мужа потеряла. Ты от лживой жадной семейки избавилась за две недели до печати. Это, между прочим, редкое везение.
— Я знаю.
— Приезжай ко мне. Пашка на смене, собаки на площадке, у нас тихо.
— Позже. Я пройдусь.
Она сунула телефон в карман и пошла дальше. Навстречу шли пары — под руку, обнявшись, кто-то смеялся, кто-то ругался вполголоса из-за какой-то ерунды. Шли одиночки — быстро, глядя перед собой, с пакетами и рюкзаками. Ни те, ни другие ничего не знали ни про графики платежей, ни про два с половиной миллиона, ни про сорок процентов по решению суда.
Обидно было до жжения под рёбрами. За полгода, за колено на мокром асфальте, за отпечатанные фотографии, за зал, который держат в ресторане. За то, что человек, который умел вытянуть из огня тонкую стеклянную нить, не сумел сказать три честных слова.
Настя остановилась на перекрёстке и посмотрела на светофор.
Даша права. Больно — да. Но выбор она сделала сама, трезвой головой, и он был простой: не жить с лгуном и трусом. Даже если этот трус тебе снится.
Загорелся зелёный. Она перешла дорогу и не обернулась.
