Полина опустила дочку в прокатную кроватку с царапиной на боку и замерла, не разгибаясь. Кира вздохнула во сне, дёрнула кулаком и затихла. Полина досчитала до двадцати, только потом отняла ладонь от тёплой спины.
Квартира была чужая до последнего гвоздя. Обои в мелкий ромбик, ковёр цвета несвежей горчицы, люстра с тремя рожками, из которых горел один. Хозяйка сдала «по-родственному», за половину цены, потому что жалела женщин с грудными детьми.
Полина села на пол у кроватки, потому что стула в комнате не было. Спина ныла от коробок, руки — от лестницы без лифта. Телефон завибрировал на подоконнике, и она метнулась к нему быстрее, чем успела подумать.
— Ну? Живая? — голос Веры был бодрый, как утренний звонок будильника у соседа за стеной.
— Живая. Уложила.
— Как устроилась?
— Кроватка стоит, коляска в подъезде, чайник кипит. Роскошь.
***
Полина ушла на кухню, прикрыв дверь, и села на табурет с прожжённым краем. Вера дышала в трубку с тем особым напором, который у неё появлялся, когда она собиралась влезать в чужие дела.
— Ты мне спасибо не говори, — сказала Вера. — Я тебя восемь лет знаю, я бы тебя из горящего дома вынесла, не то что из той трёшки.
— Скажу. Ты приехала за сорок минут. С машиной. Ночью.
— У меня работа такая — вставать в пять и нюхать чужие ошибки. Я кофе оцениваю, Полина. Восемьдесят баллов, семьдесят девять, дефект. Твоя свекровь тянет на шестьдесят два, с плесенью.
— Не смешно.
— А я и не шучу.
Полина потёрла лицо ладонью, поймала себя на этом жесте и опустила руку. Пальцы пахли детским мылом. Всё остальное — коробками и чужой квартирой.
— Ты Артёму звонила? — спросила Вера, и голос у неё сменился на тот, деловой.
— Нет.
— Полина.
— Что «Полина»?
— Мужу надо сказать, что его мать вышвырнула его жену с пятимесячным ребёнком.
— Он на вахте. Две тысячи километров. У него швы на трубе, дефектоскоп, допуски, ответственность такая, что ошибётся — люди сгорят. И что он сделает? Через тундру полетит на мне жениться заново?
— Он имеет право знать.
— Он узнает. Через месяц. Когда сможет приехать, а не когда сможет сходить с ума в вагончике.
Вера помолчала. В трубке звякало — она мыла что-то, у неё всегда были заняты руки.
— А ты уверена, что за месяц свекровь не наплетёт ему с три короба?
— Пусть плетёт, — сказала Полина. — Я запомнила каждое слово. Каждое. Она мне их не по одному сказала, а пачкой.
— И что?
— И то, что после такого я обратно в ту квартиру не зайду. Даже если мне туда ковровую дорожку постелят и оркестр выведут.
***
Артём позвонил через двадцать минут, будто ждал в очереди. Связь на вахте была скверная, голос дробился, но Полина всё равно услышала в нём то самое, домашнее.
— Спит?
— Спит. Полчаса как.
— Переворачивается?
— Пытается. Заваливается на бок и злится. Вся в тебя.
— Я не злюсь.
— Ты сопишь. Это то же самое, только тише.
Он засмеялся, и Полина зажмурилась, чтобы не сказать лишнего. Между ними лежали два месяца вахты, а теперь ещё и чужие ромбики на обоях.
— Ты как? — спросил Артём. — Голос сухой.
— Носилась весь день.
— Мать помогает?
Полина взяла паузу ровно на один вдох. За стеной в кроватке скрипнуло, и она замерла — нет, показалось.
— Очень помогла, — сказала она. — Как никогда за всю жизнь.
— Ну хоть что-то, — Артём выдохнул с облегчением, и это облегчение было хуже, чем всё остальное. — Она же ворчит, но она такая. Пусть с Кирой посидит, ты поспи.
— Обязательно.
— Полин.
— Что?
— У тебя интонация как у той тётки из паспортного стола.
— Устала, Артём. Просто устала.
— Через месяц приеду. Отосплюсь и месяц буду твоим ишаком. Коляска, поликлиника, магазин — всё моё.
— Договорились, — сказала Полина и нажала отбой первой, чтобы он не услышал, как она сглатывает.
***
Утро началось в пять сорок, потому что Кира решила, что солнце уже достаточно наглое. Полина встала, как заведённый механизм, у которого сорвало стопор: смесь, подгузник, песенка без слов, гимнастика, ползунки, чужая ванна с треснувшим бортиком.
Потом прогулка вокруг дома по кругу, как лошадь в манеже. Потом поликлиника, где очередь к неврологу дышала в затылок и обсуждала цены на мясо. Потом магазин, где она считала в уме до копейки и всё равно ошиблась на восемьдесят рублей.
Дома — короткий сон, двадцать три минуты, и по новой. Полина открывала ноутбук на десять минут, чтобы дорисовать анатомический разворот для медицинского атласа: связки голеностопа, подписи, стрелки. Заказчик писал, что «мышца выглядит вялой». Полина отвечала: «Она мёртвая, это анатомия», — и закрывала крышку, потому что Кира просыпалась.
Днём пришло уведомление о переводе. Мать, Светлана Юрьевна, прислала денег и приписала: «На витамины». Полина посмотрела на сумму и поняла, что мать снова взяла подработку по вечерам.
Она позвонила, и разговор был короткий, как выстрел стартового пистолета.
— Мам, зачем?
— Затем. Ты в декрете, Артём на вахте.
— У тебя самой спина и кредит.
— Спина у меня своя, а внучка одна.
— Мам, у меня всё нормально.
— У тебя голос дырявый.
— Это связь.
— Полина.
— Всё хорошо, мам. Правда.
Она положила трубку и села на пол в коридоре. Сказать матери, что свекровь дала ей пощёчину и выгнала на улицу вместе с ребёнком? Чтобы та примчалась, слегла с давлением и потеряла работу? Нет уж, справится сама.
***
Свекровь позвонила вечером, ровно тогда, когда Полина держала бутылочку под краном и проверяла запястьем температуру. Номер высветился, и внутри у Полины что-то стало жёстким и ровным, как доска.
— Ну что, сбежала? — Римма Егоровна даже не поздоровалась. — Сбежала, значит.
— Здравствуйте.
— Здравствуй-здравствуй. И правильно сбежала, я бы тоже сбежала на твоём месте, стыд-то не вода, глаза не зальёшь.
— Вы что-то хотели?
— Я хотела, чтобы ты подала на развод. Быстро, тихо, без адвокатов. Всё равно Артём с тобой жить не будет, я всё знаю. Всё. Знаю. Слышишь?
— Слышу.
— Нагуляла — отвечай. Он тебя выкинет, как половую тряпку, и я ещё посмотрю, как ты будешь…
Гудки. Полина не стала слушать до конца — просто нажала красную кнопку, положила телефон экраном вверх и пошла кормить дочь.
Кира ела жадно, сопела, держалась пальцами за край бутылочки. Полина смотрела на неё и думала одну простую вещь: женщина, которая только что говорила про «нагуляла», знает ровно половину. И эта половина ей нравится больше, чем целое.
***
Полгода назад всё было иначе, и это «иначе» вспоминалось теперь, как сериал про чужую жизнь.
Полина тогда получила диплом, устроилась в издательство медицинской литературы иллюстратором и первый месяц ходила гордая, как курсант. Жили они у свекрови: трёшка, комнаты большие, потолки высокие, сестра Артёма Алина съехала давно и появлялась по праздникам. Места хватало всем, места было даже больше, чем нужно.
Римма Егоровна начала заикаться про детей уже на второй неделе после того, как Полина принесла первую зарплату.
— Диплом есть, работа есть, — говорила она, протирая полки. — Осталось главное.
— Что главное? — спрашивала Полина.
— А то ты не понимаешь. Внуки, Полиночка. Мне пятьдесят девять, я хочу успеть поносить на руках, а не с фотокарточки любоваться.
— Успеете.
— Я вот в двадцать три Артёмку родила и не жаловалась.
— А я не жалуюсь.
— Ты тянешь.
— Мы не тянем, Римма Егоровна. Мы живём.
Свекровь фыркала и уходила, и в этом фырканье было столько смысла, что хоть в словарь заноси. Полина сначала отшучивалась, потом перестала. Беременность не наступала — ни через полгода, ни через год.
Она сходила к врачу, сдала всё, что можно сдать, и получила бумажку с сухими словами «патологии не выявлено». Вечером в их комнате она положила эту бумажку Артёму на колени.
— Со мной всё в порядке, — сказала она. — Значит, дело во времени.
— Значит, во времени, — согласился он и почему-то не посмотрел ей в глаза.
***
Летом Римма Егоровна уехала на дачу до сентября, оставив квартиру молодым и три страницы инструкций по поливу фикуса. Две недели они жили как в отпуске: ходили в трусах, ели, что хотели, слушали музыку громко и не отчитывались.
А потом Полина вернулась с работы и увидела Артёма, сидящего на диване в их комнате. Он был белый, как известка, и держал в руках стопку бумаг.
— Ты чего? — спросила она с порога.
Он молча протянул листы. Полина читала долго, три раза подряд, потому что глаза скользили и не хотели складывать буквы в смысл.
Заключения. Анализы. Слова, которых она не знала, и одно слово, которое знала слишком хорошо. Бесплодие. Необратимое. Последствие перенесённого в детстве заболевания.
— Это когда? — спросила она.
— В шестом классе, — сказал Артём. — Помнишь, я рассказывал, что уши болели и щёки распухли? Я неделю дома лежал.
— Тебя лечили?
— Мне давали жаропонижающее и говорили: «Все болеют».
— Врач был?
— Врача не было. Мать сказала — само пройдёт. У неё смена, у неё премия, у неё Алинка в музыкалке. Оно и прошло.
Полина села рядом на диван и не нашла, что сказать. Утешать было бы издевательством, злиться — не на кого, кроме женщины, которая в тот момент поливала на даче помидоры.
Они просидели молча до темноты, и это молчание было честным.
***
— Мы удочерим, — сказала Полина через час. — Возьмём девочку. Хоть завтра начнём собирать документы.
— Нет, — сказал Артём.
— Почему нет?
— Потому что мне трудно, Полина. Очень трудно это принять. Дай мне не быть героем хотя бы неделю.
— Хорошо.
— Не «хорошо». Я вижу твоё лицо.
— У меня нормальное лицо.
— У тебя лицо человека, которому подсунули брак вместо товара.
— Не смей так говорить, — сказала она тихо. — Не смей никогда.
Несколько дней они жили мирно и почти не разговаривали. Артём чинил в квартире всё, что могло сломаться, и то, что ломаться не собиралось. Полина рисовала до рези в глазах связки и сухожилия, чтобы не думать.
А потом он пришёл к ней в комнату вечером, сел на край стола и сказал так, будто заранее отрепетировал:
— Ты хотела родить.
— Я и сейчас хочу.
— Вот и роди. Есть банк спермы. Тебе сделают оплодотворение, и ты забеременеешь.
Полина отложила планшет. В комнате было очень тихо, только холодильник на кухне тянул свою ноту.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю лучше, чем ты думаешь.
— И ты сможешь?
— Я смогу любить своего ребёнка, — сказал Артём. — Своего. Не «генетически своего». Разбери разницу сама, если сможешь. Я разобрал.
***
В тот вечер она не ответила. Она позвонила Вере, которая была ей вместо сестры с восьмого класса, когда они обе влюбились в одного мальчика, а он взял и влюбился в третью — и они обе выдохнули с таким облегчением, что чуть не подрались от радости.
Вера слушала двадцать минут, не перебивая, что было для неё подвигом.
— Ну? — спросила Полина. — Скажи что-нибудь.
— А что тут скажешь. Мне нечего предложить, Полина. У меня нет варианта лучше.
— Мне страшно.
— Тебе страшно потому, что ты представляешь, как будешь смотреть на ребёнка и искать в нём чужие черты?
— Да.
— Не будешь. Ты будешь искать, куда девался второй носок.
— Вера.
— Слушай сюда. Ты его любишь?
— Люблю.
— Расставаться собираешься?
— Нет.
— Тогда это выход. Единственный, который у вас есть, и он предложен им, а не тобой. Это, между прочим, дорогого стоит. Обычно мужики в такой ситуации молчат и пьют.
***
Через полгода всё получилось с первой попытки, и врач сказал: «Вам повезло, обычно так не бывает».
Они решили держать тайну при себе. И не просто решили — Артём настоял, чтобы съездить к нотариусу и всё оформить: согласие, договор, бумаги о том, кто, что и зачем. Он сложил копии в пластиковый скоросшиватель и убрал в свой ящик под инструменты.
— Зачем? — спрашивала Полина. — Мы что, воюем с кем-то?
— Пока нет, — отвечал он. — Но я вырос в этом доме и знаю, чем тут заканчиваются нежности.
Римма Егоровна, узнав про беременность, стала другим человеком на восемь месяцев. Она купила кроватку с маятником, комод, коляску-трансформер, манеж и коробку игрушек, которых хватило бы на детский сад. Она гладила невестке живот, называла её «доченька» и рассказывала соседкам, что «моя-то ждёт».
Разве это было не счастье? Полина тогда думала, что да.
***
Первый раз свекровь усомнилась, когда Кире исполнился месяц.
— Что-то она не наша, — сказала Римма Егоровна, разглядывая внучку.
— В смысле?
— У нас все чернявые. И нос широкий. А эта — беленькая.
— Дети меняются.
— Меняются, — согласилась свекровь. — Меняются.
И замолчала на четыре месяца. Молчала так основательно, что Полина решила: обошлось.
А два дня назад, когда Артём был на вахте, свекровь молча положила на стол лист.
Полина взяла его и сначала не поняла, что читает. Потом поняла. Заключение генетической экспертизы. Образцы: «предполагаемый отец» и «ребёнок». Вероятность отцовства — ноль процентов.
— Откуда? — спросила она.
— Оттуда, — сказала Римма Егоровна. — Артёмкину щётку взяла. И у Кирочки твоей ватной палочкой во рту поводила, когда ты в душ ушла. Полгода назад. Ждала, пока духу наберусь.
В комнате сидела ещё Лидия Егоровна, тётка Артёма, сестра свекрови, — она приехала «на пироги» и осталась на представление.
***
— Я всё объясню, — сказала Полина. — Сядьте и послушайте.
— Что ты объяснишь?! — свекровь поднялась. — Что ты объяснишь, курва?
— Римма Егоровна…
— Молчи! Я тебя в дом взяла, я тебе комнату отдала, я тебе кроватку купила за сорок тысяч, а ты мне чужое отродье подсунула!
— Дайте мне сказать!
— Не дам! — заорала свекровь. — Мне твои сказки не нужны, я бумагу читаю, а бумага не врёт!
— Бумага не врёт, — согласилась Лидия Егоровна, покачивая головой. — Ой, Риммочка, ой, беда.
— Артём на Севере горбатится, а она тут разлеглась!
— Я никогда…
— Замолчи!
Полина всё-таки открыла рот, чтобы сказать про банк, про клинику, про нотариуса. И тогда свекровь размахнулась и ударила её по лицу — коротко, зло, тыльной стороной ладони, так, что зазвенело в правом ухе.
Стало очень тихо. Даже Лидия Егоровна перестала качать головой.
***
— Сейчас же собирай вещи, — сказала Римма Егоровна ровно. — И забирай своего выродка. К ночи чтобы духу не было.
И вот тогда Полина поняла главное: правда этой женщине уже не нужна. Что бы она ни сказала — из этого сделают новую версию, где Полина хитрая, ушлая и заранее всё подстроила. Ей нужен был виноватый, а не смысл.
Полина ушла в комнату, набрала Веру и сказала три слова:
— Она узнала. Приезжай.
— Узнала?! — взвилась в коридоре свекровь. — Слышишь, Лида? «Узнала»! Значит, было что узнавать! Убирайся! Вон из моей квартиры!
Вера приехала через сорок минут. Они вынесли шесть сумок, автолюльку и складной стульчик. Кроватку и коляску Полина не тронула — пусть подавится.
— Куда едешь?! — крикнула свекровь с площадки.
Полина не ответила. Незачем было.
***
Артём вернулся с вахты через месяц, в четверг, в четыре утра, с сумкой и бородой в три недели. Он открыл дверь своим ключом и первым делом пошёл в их комнату.
Кроватка стояла пустая. Комод был на месте. Шкаф — открыт и пуст, только вешалки болтались, как рёбра.
Он постоял, потом вернулся в коридор. Мать уже вышла в халате, руки на животе, лицо приготовленное.
— Где Полина? — спросил он.
— Ушла твоя Полина.
— Куда ушла?
— А я почём знаю. Куда такие уходят.
— Мать. Где моя жена и мой ребёнок?
— Ребёнок не твой! — свекровь вскинулась мгновенно, будто месяц ждала этой реплики и репетировала перед зеркалом. — Ребёнок не от тебя, очнись! Она тебе нагуляла, пока ты вахты свои мотал! Я всё знаю, я экспертизу делала! Ноль процентов, Артём! Ноль!
Артём медленно поставил сумку на пол.
— Экспертизу, — повторил он.
— Экспертизу! Я тебя спасла, дурака!
***
— Ты полезла к моей дочери с ватной палочкой, — сказал Артём. — И к моей щётке.
— Я мать!
— И что ты сделала потом?
— Вышвырнула её! — гордо сказала Римма Егоровна. — В тот же вечер! И правильно сделала, Лида свидетель, Лида всё видела!
— Тётя Лида, значит, видела.
— Видела! И скажет!
Артём взял сумку, развернулся и вышел, не сняв ботинки, потому что и не снимал.
На лестнице он набрал жену. Полина ответила после третьего гудка, хриплым спросонья голосом.
— Ты дома? — спросил он.
— Я в квартире, — сказала она. — Дом — понятие спорное.
— Адрес.
— Артём…
— Адрес, Полина. Пожалуйста.
Она продиктовала. Он приехал за двадцать минут, потому что в шесть утра город пустой и злой, как он сам.
***
Полина открыла дверь и сразу отступила, чтобы он вошёл. Он вошёл, посмотрел на ромбики, на люстру с одним рожком, на горчичный ковёр.
— Ясно, — сказал Артём. — Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Всё. По минутам.
Она рассказала. Про заключение на столе, про «объясню», про «молчи, курва», про Лидию Егоровну, которая качала головой и приговаривала «ой, беда».
— А потом?
— А потом она меня ударила.
Артём медленно сел на табурет.
— Куда?
— По лицу. Здесь.
— Она тебя ударила, — повторил он. — Мою жену. С грудным ребёнком в соседней комнате.
— Артём.
— Почему ты мне не сказала?
— Ты был на трубе, — сказала Полина. — Ты бы бросил вахту, потерял договор, поругался с бригадой и всё равно прилетел бы через неделю. Только уже без работы. И с чем бы мы жили? С кроваткой, которую она не отдала?
***
— Я имел право знать, — сказал он.
— Ты имел право доработать смену и не сойти с ума в вагончике.
— Ты решила за меня.
— Да, — сказала Полина. — Решила. И решу ещё раз, если понадобится.
Он потёр бороду ладонью и коротко, зло усмехнулся.
— Она мне сейчас в лицо кричала, что ты нагуляла. Стояла в халате и кричала.
— Верю.
— Ты ей ничего не объяснила?
— Я пыталась. Три раза. Меня перебили и ударили. Я, знаешь ли, не адвокат по вызову, чтобы бегать за клиентом и умолять его выслушать оправдательную речь.
— Понятно.
— Артём, — сказала Полина. — Не горячись.
— Я не горячусь. Я собираюсь.
***
Он позвонил сестре, включив громкую связь, будто хотел, чтобы жена слышала каждое слово.
— Алина. Привет.
— О, вернулся, — сказала сестра. — Ну и как тебе новости?
— Ты в курсе?
— Конечно в курсе. Мать мне в тот же вечер позвонила.
— В тот же вечер, — повторил Артём. — Отлично. Ты сама мать. У тебя двое. Ты знаешь, что такое — ночью с грудным на улицу.
— И что?
— И то. Почему ты не приехала? Почему не забрала Полину к себе хотя бы на ночь? Почему хотя бы не позвонила ей?
— Ты дурак? — Алина рассмеялась коротко и сухо. — Тебе баба изменила, нагуляла от чужого мужика, а ты меня обвиняешь? Мне её теперь пожалеть надо было, пледик подать?
— Ты даже не спросила, как всё было.
— А что тут спрашивать! Ноль процентов, Артём! Ноль! Ты хоть цифры читать умеешь?
— Умею, — сказал Артём. — Я всю жизнь читаю то, чего вы не видите. Ты запомни этот разговор, Алина.
— Ой, напугал.
Гудки.
***
Артём сидел ещё минуту, а потом встал и пошёл к сумке.
— Куда? — спросила Полина.
— К ним.
— Артём.
— Они хотели знать правду, — сказал он, доставая из внутреннего кармана скоросшиватель, который таскал с собой всю вахту, потому что боялся оставлять в общаге. — Они её узнают. В полном объёме. Без скидок на возраст и давление.
Полина смотрела, как он проверяет копии: заключение врача, договор, согласие, штампы нотариуса.
— Ты вернёшься? — спросила она.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что тебе этот разговор нужен больше, чем воздух.
— Правильно думаешь.
Она не стала его останавливать. Только придержала дверь, чтобы не хлопнула, — Кира спала.
***
В квартире матери было людно, как на поминках. Лидия Егоровна с видом главврача отмеряла в стакан валерьянку, считая капли вслух. Римма Егоровна сидела в кресле с полотенцем на шее и дышала по системе.
Алина стояла у стены, скрестив руки. Её муж Руслан — здоровенный, добродушный мастер по ремонту эскалаторов — топтался у двери с ключами от машины и явно хотел домой.
— Явился, — сказала мать. — Ну что, доигрался? Рога большие выросли?
— Здравствуй, мать.
— Здоровье моё ты уже забрал.
— А ты, племянничек, вообще совесть имеешь? — вступила Лидия Егоровна, ставя стакан. — По телефону на мать наорал, а теперь пришёл в дом? Она тебя растила, ночей не спала…
— Про ночи я сейчас расскажу, — сказал Артём. — Много интересного.
— Разводись, — отрезала мать. — Немедленно. Мне чужой прихвостень в семье не нужен. И кроватку не отдам, и коляску не отдам, ничего не отдам, я на них две пенсии положила!
— Закончила?
— Не закончила!
— Закончила, — сказал Артём и положил на стол скоросшиватель.
***
— Мать, — сказал он. — Ты помнишь, как я болел в шестом классе?
Римма Егоровна моргнула.
— При чём тут это?
— Ты помнишь или нет?
— Ну болел. Свинка была, все болеют. Щёки распухли, неделю дома посидел.
— Врача мы вызывали?
— Зачем врача? Температуру сбили, компресс сделали, всё прошло. Правильно сделала, между прочим, нечего было по больницам таскать, там заразы больше, чем дома.
— Правильно, — повторил Артём. — Вот, значит, как.
Он раскрыл скоросшиватель и выложил два листа перед матерью. Медицинские заключения. Его фамилия, его дата рождения, его диагноз.
— Читай.
— Я без очков.
— Очки на серванте. Я вижу.
Мать взяла очки. Читала долго, шевеля губами. Лидия Егоровна тянула шею через плечо сестры, как гусь.
***
— Что это? — спросила Римма Егоровна.
— Это результат твоего «все болеют», — сказал Артём. — Тогда меня можно было вылечить. Не сложно, не дорого по нынешним меркам, но нужно было хотя бы дойти до врача. Ты не дошла. Тебе было некогда, и жалко денег, и вообще «само пройдёт».
— Ты… ты на что намекаешь?
— Я не намекаю. Я говорю прямо: я бесплоден. Полностью. Навсегда. Без вариантов, без чудес, без «а вдруг». И это не Полина мне подсунула, это ты мне устроила. По доброте душевной и по лени.
— Да как у тебя язык повернулся! — Лидия Егоровна схватила бумаги и отпихнула их от себя. — Мальчишка! Мать обвинять!
— А вас, тётя Лида, вообще никто не спрашивал, — сказал Артём, не повышая голоса. — Захлопните пасть и молчите.
Лидия Егоровна задохнулась, покраснела и села. И действительно замолчала.
Алина отлепилась от стены, подняла листы с пола и стала читать — быстро, глазами по строчкам, как читают инструкцию перед экзаменом.
***
— Теперь про ноль процентов, — сказал Артём. — Раз вы у нас все специалисты по генетике.
— Артёмушка, — начала мать.
— Не перебивай. Когда мы всё узнали, Полина была расстроена не меньше меня. Она предложила удочерить девочку. Я отказался. Мне было тяжело.
— Вот видишь…
— А потом я сам, слышишь, мать, — сам, — предложил ей банк спермы. Донора. Я сказал: «Ты хотела родить — рожай». Мы полгода готовились, ходили в клинику, сдавали анализы. Получилось с первой попытки.
Тишина стояла плотная. Даже Руслан у двери перестал звенеть ключами.
— Мы всё оформили у нотариуса, — продолжил Артём и выложил на стол ещё два листа. — Договор, согласия, подписи. Вот. Дата — за год до рождения Киры. Читайте, изучайте, поднесите к лампе.
— Ты… знал? — прошептала мать.
— Я знал с самого начала, что генетически ребёнок не мой. Я это выбрал. Своей головой. И я люблю свою дочь, и она моя, потому что я её ращу, а не потому что у нас совпадают буквы в анализе.
***
— Господи, — сказала Римма Егоровна. — Господи, Артёмушка, я же…
— Ты же что? Ты же не знала? Ты же за меня переживала?
— Да!
— У тебя был телефон, — сказал Артём. — У тебя в руках была бумажка, которая тебя «шокировала». Ты могла набрать мой номер. Вахта — не тюрьма, у нас связь есть. Ты могла сказать: «Сын, объясни». Три слова.
— Я хотела как…
— Ты хотела скандал. Ты его получила, — Артём наклонился и посмотрел ей в глаза. — Ты не стала ждать месяц. Ты не дала жене сказать ни слова. Ты её ударила по лицу при своей сестре. И выставила на улицу с моей пятимесячной дочерью. Ночью.
— Она… она молчала!
— Она пыталась говорить. Ты орала.
— Я имею право знать, что происходит в моём доме!
— В твоём доме, — сказал Артём, — теперь ничего не происходит. Совсем ничего.
***
— Не смей так с матерью! — Лидия Егоровна снова поднялась, вздёрнув подбородок. — Она тебя одна тянула, я всё видела, я свидетель!
— Тётя Лида, — сказал Артём. — Захлопните пасть. Это не ваша семья. Это моя семья. Моя жена и мой ребёнок. Вы в этом доме были гостьей на пирогах и остались гостьей на пирогах.
— Риммочка, ты слышишь?!
— Слышит, — сказал Артём. — Впервые за сорок лет слышит.
Он повернулся к сестре и молча вытянул листы у неё из рук. Алина не сопротивлялась, только губы поджала.
— А теперь ты.
— Что «я»?
— Ты мать двоих детей. Тебе позвонили в тот же вечер. Ты знала, что жена твоего брата с грудным ребёнком выставлена за дверь в двенадцатом часу. И ты не сделала ничего.
— А что я должна была…
— Позвонить. Ей. Спросить: «Полина, что случилось?» Одна минута. Даже если бы ты была уверена, что она виновата — ребёнок-то в чём виноват?
Алина отвела глаза.
— Мать так сказала… — начала она и осеклась.
— Понятно, — сказал Артём. — Ты просто стояла и молчала. Как всегда. Удобная позиция, я её с детства знаю.
***
Он сложил бумаги, застегнул скоросшиватель и пошёл к двери.
— Артём! — мать поднялась из кресла, полотенце сползло с шеи. — Артёмушка, я ведь не знала!
Он остановился и обернулся.
— А тебе и не надо было знать, — сказал он. — Это была наша с женой тайна. Наше решение. Не твоё. Ты в нём не участвовала ни рублём, ни советом, ни каплей крови. Ты могла просто принять меня с женой и с внучкой. Либо не принять.
— Я приму! Я всё приму!
— Уже нет, — сказал Артём. — Я сегодня увидел, как ты принимаешь. С размаху, по лицу.
— Сынок!
Он взялся за ручку двери, потом всё-таки повернулся ещё раз — не удержался.
— У тебя нет внучки, мать, — сказал он. — А у тебя, Алина, нет племянницы. Отныне и без обжалования.
Дверь закрылась мягко. Он не хлопнул — незачем.
***
В квартире осталась тишина, которую немедленно принялись заполнять.
— Ты всё сделала правильно! — заговорила Лидия Егоровна, суетясь вокруг сестры. — Я бы на твоём месте вообще… Я бы её за косы! Мать он обвиняет! А кто его вырастил, кто его…
— Лида.
— …кто ему в институт деньги давал, кто ему куртку покупал…
— Лида!
— …а невестка эта, я сразу видела, глаза у неё бегают, я тебе говорила, помнишь, на свадьбе ещё…
— Да уходите вы уже! — рявкнула Алина. — Хватит трещать, как сорока над помойкой!
Лидия Егоровна выпрямилась и стала на голову выше.
— Вот, значит, как, — сказала она. — Значит, я сорока. Я сюда с валерьянкой ехала через весь город, а я сорока. Хорошо. Прекрасно.
— Лида, не начинай, — устало сказала мать.
— Не буду начинать. Я вообще больше не буду. Ни начинать, ни приезжать.
Она собрала сумку, обулась и вышла, обиженная сразу на всех: на племянника, который велел ей молчать, на племянницу, которая обозвала птицей, и на сестру, которая не заступилась.
***
— Мам, — сказала Алина. — Ну ты чего. Ну сядь.
— Уйди.
— Мам.
— Уйди, я сказала. Оба уйдите.
Алина постояла, потом махнула рукой и потянула Руслана в коридор. Тот обулся и уже на площадке спросил — негромко, но так, что было слышно на весь этаж:
— Зачем вы так поступили-то, а?
— Заткнись, — сказала Алина.
— Я серьёзно. Женщину с младенцем ночью…
— Заткнись, я сказала! Только твоих советов мне сейчас не хватало. Ты вроде к Тимуру собирался? Вот и вали к своему Тимуру, шашлыки жарь.
— Семейка, — сказал Руслан раздражённо, застёгивая куртку. — Не семья, а сборище придурков. Честное слово.
Он ушёл вниз пешком, не дожидаясь лифта.
«Сам дурак», — подумала Алина и поехала одна, разглядывая в зеркале лифта своё злое лицо.
***
Злилась она теперь на всех сразу и очень плотно.
На тётку — за то, что подначивала мать в тот вечер вместо того, чтобы остановить. На мать — за то, что втянула, а теперь сидит с полотенцем и изображает жертву. На Руслана — за то, что умный нашёлся. На брата — за то, что накричал, ткнул носом и был при этом прав, а это самое противное.
И на Полину — сильнее всех. За то, что та не побрезговала, приняла бесплодие её брата, пошла в клинику и теперь у неё есть дочь, муж, который за неё встал стеной, и вид победительницы. Пусть даже в съёмной квартире с одной лампочкой в люстре.
Алина набрала мать из машины, стоя на светофоре.
— Ты как?
— Паршиво, — сказала Римма Егоровна. — Как же так получилось-то, а?
— Мам…
— Как же так, я же ради него…
Она не заметила, как ткнула пальцем в экран и сбросила вызов. И продолжала говорить в чёрное стекло ещё полминуты, торопливо, глотая слова.
***
А когда увидела, что экран погас, решила, что дочь бросила трубку.
— Ну конечно, — сказала она вслух, в пустую комнату. — Теперь я во всём виновата. Все хорошие, одна я плохая.
Она встала, зачем-то поправила полотенце на спинке кресла, зачем-то передвинула вазочку.
— А откуда я знала? — говорила она, набирая обороты. — Мне что, на лбу у него было написано? Свинка у всех бывает, у Витьки соседского бывала, и ничего, трое детей! И молчал ведь! Столько лет молчал, родной матери слова не сказал!
Она прошла в комнату, где стояла кроватка с маятником, и остановилась в дверях.
— А эта? Эта вообще змея, — сказала Римма Егоровна, и голос у неё окреп. — Я ей бумагу показываю, а она молчит! Стоит и молчит! Почему не объяснила сразу? Молчала, как партизан на допросе! Специально! Чтобы потом мужа накрутить, чтобы он в мою квартиру ворвался и со всей роднёй меня перессорил!
Никакой клиники, никакого донора, никакого договора в её голове уже не осталось. Осталось одно: виноватая есть, и это не она.
— Не я виновата! — крикнула она в пустую комнату с кроваткой. — Она! Она от чужого мужика забеременела! А я — мать!
Ответить было некому.
***
Артём поднимался по чужой лестнице на четвёртый этаж и всю дорогу был злой: на мать, на тётку, на сестру, на себя — за то, что тридцать четыре года считал этот дом домом.
Полина открыла дверь раньше, чем он позвонил, — услышала шаги.
И вся злость стекла с него, как вода с клеёнки. Просто перестала быть.
— Ну? — тихо спросила Полина.
— Потом, — сказал Артём.
Она обняла его, уткнулась лбом в куртку, ещё холодную с улицы. Он поцеловал её в макушку, потом в висок, потом в скулу — ту самую, правую.
— Больно было?
— Уже нет.
— Больше не будет, — сказал он. — Ни от кого.
***
Они вошли в комнату на цыпочках, хотя цыпочки были уже не нужны: Кира не спала.
Она лежала в прокатной кроватке с царапиной на боку и с сосредоточенным сопением воевала с собственным телом. Упиралась ногой, заваливалась на бок, зависала — и падала обратно на спину. И начинала снова.
— Третий день так, — шёпотом сказала Полина. — Злится и не сдаётся.
— Вся в мать.
— Вся в отца.
Артём наклонился над кроваткой, и дочь уставилась на него — серьёзно, в упор, изучающе. Потом задрыгала руками и заулыбалась беззубым ртом, узнав.
— Привет, — сказал он хрипло. — Привет, начальница.
Он не думал в этот момент ни про какие проценты. Он думал, что у неё выросли волосы и что надо купить кроватку, нормальную, свою, а не прокатную.
***
— Она тяжёлая стала, — сказал Артём. — Килограмма семь?
— Семь двести. Педиатр говорит — богатырь.
— Комнату свою ей сделаем. Я договор на следующую вахту подпишу, там надбавка. К осени ипотеку возьмём.
— Возьмём.
— Полин.
— Что?
— Ты правда не жалеешь?
Полина посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты знаешь, о чём я жалею? — сказала она. — Что не забрала кроватку. Хорошая была кроватка, с маятником.
Артём засмеялся — тихо, чтобы не спугнуть дочь.
— Куплю тебе три таких.
— Мне одна нужна. И чтобы никто в неё не заглядывал с ватной палочкой.
***
Кира снова уперлась пяткой в матрас, качнулась, зависла — и вдруг перевалилась на живот.
Она сама не поняла, что случилось. Секунду лежала, уткнувшись носом, потом вскинула голову, огляделась и издала торжествующий звук, похожий на «а!».
— Перевернулась, — выдохнула Полина.
— Перевернулась, — подтвердил Артём.
Они стояли плечом к плечу над кроваткой и смотрели, как их дочь пыжится, скребёт простыню и держит голову, как маленький упрямый воин.
Где-то в другом конце города женщина сидела в трёхкомнатной квартире с высокими потолками, среди детской мебели, которую некому было отдать, и вслух объясняла пустой комнате, что она ни в чём не виновата. Ей уже никто не звонил.
А здесь, в чужой квартире с горчичным ковром и одной лампочкой в люстре, было тесно, шумно и тепло. Всё держалось на честном слове, на съёмном договоре и на двух зарплатах, которых пока не хватало.
— Держится, — сказал Артём.
— Держимся, — сказала Полина.
