— Ты это сейчас серьёзно? Витя, почти двенадцать ночи. Я не буду разбирать бельё только потому, что тебе внезапно захотелось устроить проверку.
Виктор стоял посреди спальни и смотрел на жену так, будто она только что отказалась не корзину разобрать, а как минимум спасать квартиру от потопа. Минуту назад он сам вытащил корзину из угла, перевернул её на пол и теперь носком домашней тапки отодвигал в сторону сложенные после сушки футболки, носки и полотенца.
— Внезапно? — переспросил он. — Это бельё второй день стоит.
— Чистое бельё. В корзине. Второй день. Ужас какой.
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я с работы пришла в половине девятого, приготовила ужин, загрузила посудомойку, сходила в душ и легла. А ты решил, что сейчас самое время начать инспекцию.
— Инспекцию? Я вообще-то дома порядок хочу видеть.
Ольга села на край кровати и потёрла ладонями лицо. Ей было тридцать семь, Виктору сорок, в браке они прожили восемь лет, и ещё год назад она бы не поверила, что словосочетание «пыль на шкафу» сможет вызывать у неё почти физическое раздражение.
Но за последний год пыль, разводы на зеркале, рубашки и плохо протёртые плинтусы стали у Виктора отдельной системой измерения качества жены.
Началось всё с Антонины Петровны.
Мать Виктора всегда любила чистоту. Даже не просто любила — относилась к ней как к доказательству нормальной жизни. У неё дома салфетки лежали ровно, полотенца висели по размеру, а на кухне нельзя было оставить чашку в раковине даже на пятнадцать минут. Если Антонина Петровна видела пыль, она не молчала. Если видела мятую одежду, считала своим долгом спросить, почему человек «ходит как беспризорник».
Первые годы она к Ольге почти не лезла. Иногда могла пройтись пальцем по подоконнику или сказать, что зеркало в прихожей «не мешало бы протереть», но Ольга отмахивалась. Виктор тоже тогда смеялся.
— Мама у меня санитарная инспекция в юбке, — говорил он жене. — Не обращай внимания.
Ольга и не обращала.
Потом Виктор сменил работу. На новом месте от него требовали деловые рубашки почти каждый день. Сначала он сам относил вещи в химчистку, потом решил, что это дорого. Ольга стирала рубашки вместе с остальной одеждой, иногда гладила, иногда нет. Если не успевала, Виктор надевал другую.
Проблемы начались после того, как Антонина Петровна однажды увидела на сыне слегка мятую рубашку.
— Оленька, ну ты же женщина, — сказала она тогда почти ласково. — Неужели тебе приятно, когда муж так на работу идёт?
— Мне приятно, когда взрослый мужчина сам может погладить себе рубашку, если его что-то не устраивает, — ответила Ольга.
Антонина Петровна поджала губы. Виктор промолчал.
А вечером сказал:
— Можно было маме не хамить.
— Где я хамила?
— Ты понимаешь, о чём я.
С этого и покатилось.
После каждого визита матери Виктор вдруг находил дома то, чего до её прихода будто не существовало. Пыль на верхней полке шкафа. Развод на зеркале в ванной. Крошки в ящике со столовыми приборами. Следы воды возле смесителя. Мятую рубашку. Неидеально сложенное постельное бельё.
Ольга сначала спорила, потом пыталась шутить, потом просто перестала реагировать. Они оба работали полный день. Уборку всегда делили как получалось: она чаще занималась кухней и ванной, Виктор — пылесосил и выносил мусор. По крайней мере так было раньше.
Постепенно Виктор стал считать, что его участие — это помощь, а Ольгино — обязанность.
В ту ночь он снова вернулся от матери. Антонина Петровна сказала ему, что «в нормальном доме чистое бельё не стоит сутками в корзине», а рубашки мужчина не должен гладить сам, если у него есть жена.
Через час корзина уже лежала опрокинутая на полу спальни.
— Подними всё обратно, — сказала Ольга.
— Сама поднимешь.
— Нет. Ты вывалил — ты и собирай.
— Я тебе что, мальчик на побегушках?
Ольга посмотрела на него и устало усмехнулась.
— Интересный вопрос от человека, который не может сам погладить себе рубашку.
Виктор резко шагнул к стулу, снял со спинки светлую рубашку и потряс ею перед женой.
— Вот! Ты это видишь? Я завтра в этом должен ехать к клиенту?
— Не должен. Погладь другую.
— Мать права: ты засралась окончательно! Я прихожу домой и ещё должен видеть пыль и мятые рубашки?! Завтра мама придёт и покажет тебе, как нормальные женщины дом держат! И попробуй только открыть рот — сама будешь весь этот срач языком вылизывать! Я тебя лично заставлю!
Ольга несколько секунд смотрела на мужа молча.
Не потому, что испугалась. Она просто пыталась понять, действительно ли он это сказал.
— Повтори последнее.
— Что?
— Про язык. Повтори.
Виктор отвёл взгляд, но сдавать назад не собирался.
— Не надо цепляться к словам. Я сказал, что с завтрашнего дня мама будет приходить и наконец наведёт тут порядок.
— Каждый день?
— Если потребуется — каждый.
— В нашу квартиру?
— В нашу, да. У неё есть ключ.
Ключ Антонине Петровне Виктор когда-то дал «на всякий случай». Ольге это не нравилось, но свекровь почти не пользовалась им без предупреждения. До этого момента.
— И ты решил это без меня?
— А что с тобой решать? Ты ничего менять не хочешь.
— Понятно.
Ольга встала, собрала с пола только свои вещи и сложила их обратно в корзину. Виктор ждал продолжения ссоры, но она больше не сказала ни слова. Его футболки, носки и домашние брюки остались на полу.
— И это ты так оставишь?
— Это твоё. Делай что хочешь.
Наутро Ольга ушла на работу раньше него.
Антонина Петровна пришла в одиннадцать утра.
Она не звонила Ольге. Прислала сообщение сыну, что уже «занимается квартирой», а через два часа Виктор переслал жене фотографию пыли с верхней части кухонного шкафа.
Под фотографией было сообщение:
«Вот о чём я говорил».
Ольга ответила одним словом:
«Поздравляю».
Вечером Антонина Петровна сидела у них на кухне и пила чай.
— Я сегодня только самое основное успела, — сообщила она. — Завтра ещё ванную посмотрю. И плинтусы в коридоре ужасные.
— Мам, ну ты не перенапрягайся, — сказал Виктор.
— А кто, если не я? Вы оба работаете, конечно. Только работа не освобождает женщину от дома.
Ольга сняла пальто, прошла мимо кухни и закрылась в спальне.
На следующий день свекровь пришла снова.
На третий принесла толстый блокнот в клетку.
— Чтобы ничего не забывать, — объяснила она.
В блокноте появились пункты: «плита», «ванна», «плинтусы», «рубашки Вити», «полки в холодильнике», «дверцы шкафов».
Антонина Петровна оставляла галочки и минусы, как будто проверяла гостиничный номер перед сдачей.
— У тебя что, теперь табель успеваемости? — спросила Ольга, когда увидела блокнот на столе.
— Не язви. Я тебе помогаю.
— Я помощи не просила.
— Вот поэтому у тебя и получается всё кое-как. Умная женщина иногда слушает старших.
— А умный взрослый сын иногда сам себе гладит рубашки.
— Опять начинаешь?
— Нет. Просто напоминаю.
Первую неделю Ольга ещё выполняла какие-то требования, в основном чтобы не слушать вечерами Виктора. Протирала зеркало ещё раз. Снимала пыль там, где её никто, кроме Антонины Петровны, не искал. Перекладывала полотенца. Гладила две-три рубашки заранее.
Потом ей надоело.
В понедельник свекровь записала, что не вымыты плинтусы.
Во вторник — что на варочной панели пятно.
В среду — что полотенца «висят неправильно».
В четверг Ольга вообще не посмотрела в блокнот.
— Ты видела, что мама написала? — спросил вечером Виктор.
— Нет.
— Почему?
— Потому что мне всё равно.
— То есть она тут старается, а ты демонстративно игнорируешь?
— Витя, я больше не участвую в этом конкурсе. Хотите с мамой жить по её стандартам — живите. Но от меня отстаньте.
До появления этой странной системы проверок их быт вообще нельзя было назвать образцовым, но и никакого кошмара там не было. По субботам они обычно убирались вместе. Виктор проходился пылесосом по комнатам, Ольга мыла ванную и кухню. Если кто-то уставал или уезжал, уборку переносили. Иногда два дня стояла сушилка с бельём, иногда вечером оставалась кружка на журнальном столике. Ничего необычного.
Когда они только поженились, Виктор сам спокойно готовил яичницу, загружал стиральную машину и мог утром погладить себе рубашку. Ольга даже не замечала в этом ничего особенного. Потом стало иначе. Чем чаще Антонина Петровна хвалила сына за тяжёлую работу и жалела его, тем чаще бытовые дела каким-то образом становились Ольгиной частью.
— Он же у тебя с утра до вечера, — говорила свекровь.
— Я тоже.
— У мужчин работа другая. Они головой устают.
Ольга тогда даже смеялась. Она сама работала в отделе снабжения крупной строительной фирмы и иногда возвращалась позже Виктора. Но Антонину Петровну такие подробности не интересовали. У неё была простая система: сын работает, жена должна обеспечить ему нормальный дом.
Сам Виктор поначалу отмахивался от материнских нравоучений. Потом стал повторять отдельные фразы почти теми же словами.
— Неужели сложно сразу вещи убрать?
— А почему на зеркале разводы?
— Мама говорит, если каждый день по двадцать минут уделять, ничего не запустится.
— Так уделяй, — отвечала Ольга.
И каждый раз Виктор почему-то воспринимал это как издёвку.
Особенно Ольгу раздражало, что он никогда не проверял ту часть быта, которой занимался сам. Мусор мог простоять у двери до утра, если Виктору не хотелось выходить. Пылесос после уборки иногда оставался посреди коридора до следующего дня. Но стоило Ольге не убрать свои кремы с полки в ванной или оставить сушиться полотенце не на том крючке, как выяснялось, что «в доме бардак».
За несколько месяцев она много раз пыталась поговорить спокойно.
— Давай просто распишем, кто что делает, и всё.
— Мы не в общежитии.
— А при чём тут общежитие?
— Нормальные люди не считают каждую тарелку и каждую тряпку.
— Зато нормальные люди, судя по твоим словам, считают каждую мою неглаженую рубашку.
После таких разговоров Виктор обычно обижался, уходил смотреть телевизор и через пару дней снова возвращался с новой материнской претензией.
Антонина Петровна восприняла это как доказательство лени невестки.
— Ну и прекрасно, — сказала она сыну. — Я сама покажу, сколько времени на самом деле нужно, чтобы держать дом в порядке.
Поначалу Виктор был в восторге.
Мать приходила днём, пока супруги работали. Пылесосила, мыла полы, протирала полки, стирала Витины рубашки. Иногда присылала ему фотографии найденной пыли с комментариями вроде: «Посмотри, сынок, вот так вы живёте».
Виктор пересылал часть снимков Ольге.
Она перестала отвечать.
На пятый день таких визитов Ольга пришла домой раньше обычного и застала свекровь в ванной. Антонина Петровна стояла на коленях возле тумбы и вытаскивала оттуда бутылки со средствами.
— А здесь вы зачем?
— Смотрю, чем вы пользуетесь. У вас половина ерунды какая-то дорогая, а толку нет.
— Поставьте всё обратно.
— Оля, не командуй. Я тебе плохого не советую.
— Это мои вещи.
— Бытовые средства — это уже теперь личные вещи?
Ольга ничего не ответила. Она сама расставила бутылки обратно и закрыла дверцу.
Вечером Виктор опять сказал, что жена «на ровном месте устроила матери неприятную сцену».
— Она полезла в шкафчик в ванной.
— И что там секретного?
— Ничего. Но я не хочу, чтобы она рылась где захочет.
— Она убирает. Как ей не открывать шкафы?
— Очень просто. Не открывать.
— Ты сама создаёшь проблемы, Оль.
Тогда Ольга впервые подумала поменять замок или забрать у свекрови ключ, но не сделала этого. Ей всё ещё казалось, что Виктор одумается, когда материнское рвение начнёт мешать уже ему самому. Пока же ему было удобно, и удобство побеждало любые аргументы.
Антонина Петровна постепенно освоилась настолько, что могла переставить банки на кухне, заменить губку для посуды, выбросить старое полотенце или снять постельное бельё, потому что «пора уже». Ольга после работы ходила по квартире и замечала мелкие изменения.
— Ты зачем банку с кофе переставила? — спросила она однажды.
— Там правильнее.
— Для кого?
— Для людей.
— А я, значит, до этого не по-людски жила?
— Ты всё воспринимаешь в штыки.
Антонина Петровна действительно искренне не понимала, почему невестка не благодарит её за такую активность. Она была уверена, что спасает сына от запущенного дома, а заодно учит Ольгу тому, чему её «почему-то не научила мать». Именно поэтому и шкаф в спальне ей показался совершенно естественным продолжением уборки.
Проблема возникла через две недели, когда Антонина Петровна решила разобрать шкаф в спальне.
Ольга узнала об этом ещё в подъезде. Виктор позвонил ей сам.
— Только ты не нервничай.
— Что случилось?
— Мама хотела помочь с вещами и кое-что постирала.
— Что именно?
— Ну… там свитера твои.
— Какие свитера?
В квартире Антонина Петровна встретила её с виноватым, но всё равно недовольным лицом.
На сушилке висели два шерстяных свитера Ольги. Один сел так, что теперь выглядел детским, второй растянулся по ширине и потерял форму.
На стуле лежало её дорогое пальто. Ткань пошла волнами, подкладка перекосилась.
— Ты зачем вообще полезла в мой шкаф? — спросила Ольга.
— Я хотела освежить вещи. Они там висели несвежие.
— Несвежие? Пальто после химчистки?
— Откуда я знаю, после чего оно там? Надо было убрать нормально.
— Ты ярлык читала?
— Ой, не начинай. Сейчас всё делают так, будто к вещи подойти страшно.
Ольга взяла пальто в руки. Оно стоило почти половину её месячной зарплаты, и покупала она его сама, после того как два сезона откладывала деньги.
— Ты мне это компенсируешь.
Антонина Петровна даже отступила на шаг.
— Что?
— Пальто и два свитера. Я завтра узнаю, можно ли что-то спасти. Что нельзя — компенсируешь.
— Оля, ты с ума сошла? — вмешался Виктор.
— Нет. Я совершенно нормально себя чувствую.
— Мать бесплатно на нас пашет уже две недели, а ты ей счёт выставить решила?
— Я её не нанимала.
— Она тебе помогает!
— Она испортила мои вещи.
— Случайно!
— Случайно можно пролить воду на стол. В мой шкаф она полезла специально.
— Всё, хватит. Никаких денег мама тебе платить не будет.
Ольга посмотрела сначала на мужа, потом на свекровь.
— Хорошо. Тогда оплатишь ты.
— Ещё чего.
— Это твоя идея была дать ей ключ и пустить сюда с ежедневными проверками.
— Ты вообще слышишь себя? — Виктор засмеялся. — Тебе человек бесплатно квартиру вылизывает, а ты за тряпки деньги требуешь.
На следующий день Ольга всё-таки отнесла пальто в хорошую химчистку и мастерскую. Там ей сразу сказали, что полностью вернуть форму ткани, скорее всего, не получится. Один свитер можно было попробовать растянуть и отпарить, второй был испорчен окончательно.
Она сфотографировала цены на похожие вещи и вечером показала Виктору.
— Я не прошу миллион. Вот пальто, вот два свитера. Можешь сам посмотреть, сколько сейчас это стоит.
— Я уже сказал, мама платить не будет.
— Тогда плати ты.
— С чего?
— С того, что ты привёл её сюда контролировать меня.
— Не переворачивай. Я её попросил помочь с порядком, а не портить твои шмотки.
— А я её вообще не просила заходить в мой шкаф.
— Ну ошиблась она. С кем не бывает?
— С тобой почему-то такого не бывает. Твои рубашки она по ярлыкам сортирует.
Эта фраза Виктора задела. Он начал доказывать, что Ольга специально ищет повод выставить его мать виноватой, хотя та несколько недель «наводит им порядок бесплатно».
— Бесплатно? — переспросила Ольга. — А мои вещи — это плата?
— Ты опять драматизируешь.
— Нет. Я считаю деньги. Потому что покупать новое придётся мне.
— Ну купишь. Не обеднеешь.
Именно эти слова окончательно её добили. Не испорченное пальто само по себе, а то, насколько легко муж решил, что её деньги, её вещи и её раздражение ничего не стоят по сравнению с удобством матери. Через десять минут в ванной уже плавали его выглаженные рубашки.
Вот тогда Ольга сорвалась.
На гладильной доске возле шкафа лежала стопка идеально выглаженных Викторовых рубашек. Антонина Петровна как раз приготовила их на неделю.
Ольга взяла всю стопку.
— Поставь на место, — сразу сказал Виктор.
Она ничего не ответила и пошла в ванную.
После уборки там ещё стояло ведро с сероватой водой. Ольга одним движением бросила рубашки в ванну, куда перед этим слила часть этой воды.
— Ты совсем ненормальная?! — Виктор подскочил к ней и толкнул от ванны.
Ольга удержалась на ногах, вытащила сверху мокрую рубашку и хлестнула ею мужа по лицу.
Не сильно, но достаточно, чтобы он от неожиданности замолчал.
— Всё, — сказала она. — Теперь мама может начинать сначала. Раз ей так нравится тебя обслуживать.
Антонина Петровна закричала первой.
— Я больше сюда ни ногой! Неблагодарные! Я свои руки стираю об ваш дом, а вы ещё издеваетесь!
— Мам, подожди…
— Нет! Пусть теперь твоя жена тебе всё делает!
— Не буду, — спокойно сказала Ольга.
— Да куда ты денешься! — огрызнулся Виктор.
— Увидишь.
Антонина Петровна действительно перестала приходить убирать.
Но Виктор уже привык, что рубашки чистые и выглаженные появляются сами.
Через неделю он позвонил матери и попросил «хотя бы вещи привести в порядок». Она согласилась, но велела привезти всё к ней.
Так у Виктора появился новый ритуал. По воскресеньям он складывал рубашки и брюки в большой пакет и ехал к Антонине Петровне.
Сначала та стирала и гладила молча.
Потом попросила покупать порошок.
— Я на тебя свой трачу, а ты уже взрослый мальчик.
Через месяц потребовала оплачивать ей такси, если пакеты тяжёлые.
Потом начала составлять список продуктов.
— Раз я трачу на тебя несколько часов в неделю, мог бы и молоко с крупой привезти. Я же не чужая.
Виктор возмущался, но возил.
Ольга наблюдала за этим без комментариев.
Дома она убиралась так, как считала нужным. Свои вещи стирала отдельно. Его одежду не трогала вообще. Если Виктор оставлял футболку на стуле на три дня, она так там и лежала.
— Ты специально не убираешь? — спросил он однажды.
— Твою вещь? Конечно специально.
— Мы вообще-то вместе живём.
— Да. Но я тебе больше не обслуживающий персонал.
— Опять ты за своё.
— Нет, Витя. Я как раз закончила «за своё». Теперь у каждого своё.
Он принципиально не хотел учиться гладить.
— Я весь день работаю, чтобы ещё вечером у доски стоять?
— Я тоже весь день работаю.
— У меня встречи.
— У меня тоже.
— Мне внешний вид важнее.
— Значит, тебе и гладить важнее.
Эта простая мысль почему-то раздражала его сильнее всего.
Через несколько месяцев Антонина Петровна сама стала жаловаться на сына.
— Ты хоть вещи складывай нормально, — говорила она ему по телефону. — Привозишь всё комком. Я тебе что, прачечная?
— Мам, ну не начинай.
— А кто начнёт? Ты сорокалетний мужик, а носки в пакет как попало кидаешь.
Ольга слышала эти разговоры и только закрывала дверь в комнату.
Первые недели после ухода Антонины Петровны из их бытовой жизни Виктор был уверен, что Ольга быстро сдастся. Он специально оставлял рубашки в корзине и не относил их матери сразу, будто проверял, выдержит ли жена.
Выдержала.
Во вторник рубашки лежали там же. В четверг тоже. К субботе Виктору пришлось самому запустить машинку, потому что чистых футболок почти не осталось. Он засыпал слишком много порошка, и после стирки на тёмной ткани остались светлые разводы.
— И что теперь делать? — спросил он, разглядывая футболку.
— Переполоскать.
— А ты не можешь?
— Могу. Но не буду.
— Детский сад какой-то.
— Зато полезный.
Тогда он и начал регулярно возить вещи матери. Антонина Петровна сначала даже радовалась. Для неё это было доказательством того, что сын всё равно нуждается именно в ней, а не в «ленивой жене». Она принимала пакеты, гладила, складывала рубашки стопочкой и каждый раз спрашивала, не надумал ли Виктор «поставить Ольгу на место».
— Мам, просто сделай рубашки, ладно?
— А я что? Я ничего. Просто говорю, что нормальная жена бы уже сама поняла.
Через два месяца энтузиазм стал заметно меньше. Антонина Петровна тоже уставала, у неё болела спина, были свои дела, врач, магазин, подруга, дача у сестры. Но сын уже привык звонить в пятницу и уточнять, когда можно привезти пакет.
— Виктор, ты мог бы хотя бы сортировать светлое и тёмное.
— Мам, тебе же всё равно стирать.
— Вот именно, мне. А тебе, значит, ничего делать не надо?
Он раздражался, потому что примерно те же слова когда-то говорил Ольге. Только теперь они звучали в его адрес.
Ольга об этом знала, но злорадствовать не стала. Ей вообще постепенно стало всё равно, успел ли муж погладить рубашку, есть ли у него чистые носки и когда он поедет к матери. Она перестала напоминать, перестала покупать ему домашнюю одежду вместе со своей, перестала смотреть, закончился ли у него гель для душа.
Виктор сначала называл это демонстративной местью. Потом просто привык.
Самый неприятный для Виктора случай произошёл перед важной встречей с руководством партнёрской компании.
Утром он открыл шкаф и обнаружил, что единственная подходящая рубашка мятая. Остальные остались у матери.
— Мам не успела вчера, — раздражённо сказал он, набирая Антонину Петровну. — Она сегодня с утра должна была погладить.
Мать не отвечала.
— Оль, погладь быстро, пожалуйста.
Ольга пила кофе на кухне.
— Нет.
— У меня через сорок минут выезд.
— Тогда торопись.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Тебе пять минут сложно потратить?
— Мне не сложно. Я не буду.
Виктор поехал на встречу в мятой рубашке.
Вернулся злой.
— Довольна?
— Чем?
— Опозорился сегодня.
— Ты опозорился из-за того, что не погладил собственную одежду?
— Если бы ты нормально выполняла свои обязанности…
Ольга даже не стала спорить.
Она встала, прошла в кладовую и достала дорогую гладильную систему, которую Виктор сам купил два года назад. Тогда он уверял, что с такой техникой «гладить сможет даже ребёнок».
Ольга поставила её посреди комнаты.
— Вот. Теперь это твоя проблема.
— Убери.
— Не уберу. Хочешь рубашки — учись.
— Я сказал, убери эту штуку!
— А я сказала — нет.
Виктор схватил систему за стойку и с силой швырнул на пол. Пластиковое крепление треснуло.
Они оба посмотрели на сломанную деталь.
— Отлично, — сказала Ольга. — Новую покупать не будем.
— Мне она и не нужна.
— Вот и договорились.
Они не развелись.
Не потому, что всё простили друг другу. И не потому, что внезапно снова стали жить как раньше.
Просто развод ни один из них тогда не начал. У них была общая квартира с ипотекой, общие расходы, привычная жизнь, и оба по-своему цеплялись за то, что ещё оставалось от брака.
Но через год понятие «общий быт» в этой квартире почти исчезло.
В ванной стояли две корзины для белья. Полотенца каждый стирал свои. У Ольги были отдельные средства для стирки, которые она убирала в шкаф. Продукты частично покупали порознь. Виктор мог оставить рубашки на стуле и через три дня сам собрать их в пакет для матери.
Антонина Петровна больше не стирала в их квартире ни разу.
Однажды она попыталась загрузить машинку, когда пришла на чай к сыну.
Ольга спокойно подошла, открыла люк и достала оттуда Викторовы вещи.
— У себя стирайте.
— Это квартира моего сына.
— И моя тоже. Машинку покупала я. Пользоваться ею для вашего обслуживания я больше не разрешаю.
— Вот ленивая женщина, конечно…
— Возможно. Но свои вещи я почему-то не вожу к маме каждое воскресенье.
Антонина Петровна обиделась и ушла на кухню жаловаться сыну.
Виктор не вступился. Не потому, что согласился с Ольгой, а потому, что знал: если снова начнёт спор, стирать ему всё равно никто не станет.
По воскресеньям он продолжал возить матери пакеты с рубашками. Иногда вместе с ними вёз порошок, продукты и деньги на такси. Антонина Петровна всё чаще ворчала, что сын «совсем не умеет следить за собой», и требовала привозить вещи заранее.
Ольга в эти разговоры не вмешивалась.
Она просто жила в той же квартире рядом с мужем, с которым когда-то делила всё. Теперь у каждого была своя корзина, свои вещи, свои покупки и своё представление о том, что он кому должен.
А неглаженая рубашка на спинке стула перестала быть поводом для ночного скандала.
Она стала обычной Викторовой проблемой…
