Автобус вытряхнул Ксению на повороте, у щита с облупленной надписью «Ягодное, 2 км», и уехал, обдав её горячим ветром. Она перехватила пакеты поудобнее: гречка, курица, две банки сгущёнки, аптечная россыпь. Дед Аркадий просил только хлеб, но дед Аркадий вообще был из тех, кто просит только хлеб, а потом сорок лет обижается, что никто не догадался.
Дорога шла мимо чужих заборов, за которыми лаяли собаки — лениво, для порядка. Ксения слушала их профессионально: этот брешет от скуки, этот от глупости, а вон тот, третий, работает. Она уже семь лет натаскивала собак-поводырей и давно перестала делить мир на людей и животных. Мир делился на тех, кто держит след, и тех, кто виляет.
Калитка была не заперта. Дед стоял посреди участка в сетчатой шляпе с откинутой вуалью и хмуро смотрел на улей, будто пчёлы задолжали ему денег.
— Ты чего пешком? — крикнул он вместо приветствия. — Автобус же до поворота.
— До поворота и доехал, — Ксения поставила пакеты на скамейку. — Дальше он не ходит, дед. Дальше только я и мои ноги.
— Ноги — дело хорошее, — дед стянул шляпу. — В городе люди ноги в лифте забыли. Ты чего притащила? Я хлеб просил.
— А я привезла хлеб и всё остальное. Считай, что остальное — это обёртка вокруг хлеба.
Дед фыркнул и полез в пакет, как ревизор в чужую бухгалтерию. Он вытаскивал банки, поворачивал их этикеткой к свету, ставил на стол и хмыкал. Гречку одобрил, курицу обозвал «водоплавающей», аптечку отодвинул с презрением человека, который дожил до восьмидесяти одного назло всей фармацевтике.
— Таблетки твои не пью.
— Пьёшь. Я коробки считаю.
— Считает она, — дед сел, вытянув ноги. — Ты не невестка, ты ревизор. Артём твой хоть раз посчитал? Артём твой хоть раз приехал?
Ксения сделала вид, что занята сгущёнкой. Ответа у неё не было — вернее, был, но такой, что произносить его вслух перед стариком не хотелось.
— Он занят, — сказала она ровно. — Сезон. Поля обрабатывают, он с дронами мотается по области.
— С дронами, — дед повторил это слово так, будто выплюнул косточку. — Летун. Всю жизнь у нас в роду были летуны, только раньше они хоть по земле бегали. В субботу баня. Приезжайте оба. Я веники ещё в июле навязал, дубовые, с мятой.
— Скажу.
— Ты не «скажу», ты приезжай.
Он проводил её до калитки — медленно, придерживаясь за столбик, но спину держал так, будто её ему приварили. Домик за его плечами стоял добротный, обшитый вагонкой, с новой крышей; сарай, банька, теплица. Участок маленький, шесть соток, а всё на нём было сделано с той злой аккуратностью, с которой мужчина обустраивает место, где собирается умереть не скоро.
— Мать твоя как? — спросил дед у калитки.
— Колени. Третий год не ездит.
— Колени — это судьба, — сказал он загадочно и захлопнул калитку.
Телефон зазвонил уже в автобусе, на самом тряском куске трассы. Ксения посмотрела на экран, вздохнула и приняла вызов.
— Да, Лариса Аркадьевна.
— Ксюша, ты у отца была? — голос свекрови всегда начинался с середины разговора, как будто первую половину она уже провела где-то отдельно и осталась недовольна.
— Только что от него. Всё нормально. Пчёлы гудят, дед ворчит, значит, здоров.
— Ой, слава богу. Я вчера думала ему позвонить, но у нас смена такая была, в клинике три имплантации подряд, я домой приползла…
— Он приглашал в баню. В субботу.
В трубке возникла пауза — короткая, но плотная, как заглушка.
— Нет-нет, — быстро сказала Лариса Аркадьевна. — Баня — это дело молодых. Я пас. У меня давление, у меня спина, у меня, между прочим, суббота единственный выходной. Вы езжайте. Вам полезно.
— Полезно, — согласилась Ксения. — Ему тоже полезно вас видеть. Он про вас спрашивал.
— Ксюшенька, вот только не надо этого тона. Я, между прочим, отца туда не выгоняла, он сам захотел на землю. Я его отговаривала, я говорила: папа, вам восемьдесят, какая земля.
— А он влюбился.
— Что?
— Дачу увидел и влюбился, — сказала Ксения. — Один раз побывал и всё. Как мальчик.
Свекровь издала звук, обозначающий одновременно умиление и раздражение — у неё вообще был богатый набор нечленораздельных звуков вместо чувств.
— Ну и хорошо, ну и пусть копается. Главное, что квартиру вам оставил. Вы там как, не ругаетесь?
— Живём.
— «Живём», — передразнила свекровь. — Ты, Ксюша, слишком сухая. Мужчине нужно тепло. Ладно, бегу, у меня пациент. Отцу привет.
Отбой. Ксения посмотрела на погасший экран и подумала, что «привет отцу», переданный через невестку за двести рублей автобусного билета, — это очень удобная форма любви.
Телефон пискнул снова, не дав ей даже спрятать его в карман. Полина.
— Ксюх! Ну?
— Что «ну»?
— Помирились?
Ксения переложила пакет с колен на соседнее сиденье. Автобус нырнул в яму, и всё внутри неё нырнуло вместе с ним.
— Мир есть, — сказала она. — Тонкий такой мир. Как лёд в ноябре. Наступишь — треснет.
— Так не наступай!
— Полин, я на нём живу. Я по нему хожу каждый день, туда-сюда, на работу и обратно.
— Ой, ну не начинай, — Полина всегда пугалась метафор больше, чем фактов. — Слушай, а вы куда-нибудь съездите вдвоём. Смена обстановки помогает, это все говорят.
— Дед в баню зовёт. В субботу.
— Вот! — обрадовалась подруга так, будто сама эту баню построила. — Вот же оно! Пар, веники, дед этот твой смешной, шашлык. Мужики в бане становятся человеческие. Кирилл вон после парилки вообще шёлковый, готов признать, что почерк у него хуже моего.
— Кирилл и без парилки признаёт, — усмехнулась Ксения.
— Кирилл у меня экспертный. Он на работе весь день чужие подписи разглядывает, домой приходит и на мою подпись под чеками смотрит с подозрением. Ксюш, серьёзно. Езжайте. Склеите.
— Попробуем склеить.
— А из-за чего вы вообще-то? — осторожно спросила Полина.
Ксения помолчала. Автобус пылил вдоль полей, и где-то над этими полями, может, как раз висел дрон её мужа и красиво, ровно поливал чужой рапс.
— Из-за мелочей, — сказала она. — Полин, это внутреннее.
— Ну ладно, ладно. Я же не лезу.
Она лезла, конечно. Они дружили с шестого класса, вместе списывали, вместе влюблялись, вместе делили тайны, как делят одно яблоко на двоих — с обидой, что кому-то досталась половина с червяком. Ксения когда-то была влюблена в Кирилла. Полгода, глупо, до тошноты. А потом Кирилл начал ходить с Полиной, а Ксения — с Артёмом, и все аккуратно сделали вид, что так и было задумано.
Мелочей, о которых она не рассказала, было немного, но они были тяжёлые. Три зарплаты подряд Артём потратил на себя: новый пульт управления, очки, куртка, «это инструмент, Ксюш, это вложение». Дом тянула она — коммуналку, еду, кредит за стиральную машину, витамины деду. Потом он исправился. А потом дважды не пришёл ночевать.
Дважды. И оба раза объяснение было одинаковое, как под копирку: «У Руслана завис, лифт монтировали до ночи, пили». Руслан был женат, двое детей, и Руслан звонил ей утром сам — тем виноватым голосом, каким мужчины прикрывают друг друга, надеясь, что женщина не отличит правду от круговой поруки.
***
Дверь в квартиру она открыла с четвёртой попытки: замок заедало с весны, Артём обещал разобрать его ещё в мае.
В коридоре стояла спортивная сумка. Расстёгнутая, набитая. Артём выходил из спальни с зарядкой в руке и полотенцем через плечо и остановился так, будто наткнулся на невидимую нитку поперёк прохода.
— Опять с ночёвкой, — сказала Ксения. Не вопрос. Констатация, как отметка в журнале.
— Опять, — он бросил зарядку в сумку. — А что, надо разрешение подписать? Печать поставить?
— Я просто спросила.
— Ты не просто спросила, — он выпрямился, и лицо у него сделалось живым, довольным, как у человека, который наконец дождался повода. — Ты меня встречаешь этим вопросом три недели. Каждый день. «Опять?», «Куда?», «С кем?». Ты меня достала, Ксюша. Ты понимаешь? До самого верха достала.
— Работа у тебя такая, — сказала она. — Ночная. Летаешь по ночам, как сова.
— Да, ночная! Поля обрабатывают, когда ветра нет, ночью! Я тебе сто раз объяснял!
— Объяснял, — согласилась Ксения. Она поставила пакет с остатками продуктов на пол, медленно, чтобы не выронить. — А почему ты объясняешь так громко, если это правда?
Артём швырнул полотенце в сумку. Постоял, глядя куда-то в стену, и вдруг обернулся с выражением, с каким школьник вспоминает подсказку.
— Слушай. А не лучше ли нам разбежаться?
Она услышала себя со стороны: сердце стучало ровно, как метроном на тренировке.
— Что?
— Разойтись, — повторил он с удовольствием. — Развестись. Раз я тебя так раздражаю, а ты меня так раздражаешь — какой смысл?
— Подожди, — Ксения сняла куртку, повесила её на крючок и повернулась к нему. — Давай вслух разберёмся. Что не так? Ругаемся, да. Я тоже не подарок, я знаю. Я нудная, я считаю деньги, я тебе не улыбаюсь по утрам.
— Вот именно.
— Но давай я загну пальцы, — она подняла руку. — Первое. Деньги. Три зарплаты подряд ты потратил на себя. Полностью. Я платила за всё.
— Это инструмент был! — взвился он.
— Второе. Ты за полгода ни разу не спросил, чем я плачу за квартиру, свет и твой кредит. Ты просто ел то, что появлялось в холодильнике, и не задавал вопросов, как кот.
— Ты сейчас договоришься.
— Третье, — она разогнула следующий палец. — Ты не был у деда ни разу за год. Он твой дед. Не мой. Я к нему езжу раз в неделю с пакетами, потому что тебе некогда. Четвёртое — ты дважды не ночевал дома и оба раза врал так лениво, что мне было обидно даже не за измену, а за качество вранья.
— Ксюша!
— И пятое, — она сжала кулак. — Ты стал жить за мой счёт. Есть слово, Артём. Альфонс.
Слово упало в коридор, как гиря на плитку. Артём побагровел мгновенно, весь, до шеи.
— Альфонс?! — заорал он. — Альфонс, значит?! Ну извини, что не оправдал! Ну какой облом-то, а?! Только больше этого не будет, обещаю! Всё, разбегаемся! Ты — туда, — он ткнул пальцем в сторону входной двери, — а я — сюда, — палец развернулся в сторону спальни.
— Красиво распределил, — сказала Ксения.
— Как есть!
Она смотрела на него и думала о собаке, которую в прошлом году отбраковала: умная, красивая, но с гнилой психикой, срывалась на людей без причины. Тогда она долго не могла подписать отказ, всё искала оправдания. А потом подписала — и стало легче всем, включая собаку.
Лечить гангрену бессмысленно. Ногу режут — и человек живёт.
— Хорошо, — сказала она. — Разбегаемся.
Артём осёкся. Он ждал крика, слёз, «давай поговорим», ждал, что она вцепится в рукав. А получил спокойное «хорошо» — и это спокойное «хорошо» ему явно не понравилось.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Ты предложил, я согласна. Тебе помочь сумку застегнуть?
— Сам справлюсь!
Он рванул молнию так, что она заела, дёрнул ещё раз, разодрал, подхватил сумку и вышел, оставив дверь распахнутой. Ксения не двинулась с места.
Из подъезда донеслось: он не дошёл даже до первого пролёта. Гудки, потом его голос, приглушённый, но отчётливый, потому что в их доме лестничная клетка работает лучше любого микрофона:
— Всё. Сказал. Да прямо сейчас, а чего тянуть… Достала она меня.
«Всё сказал».
Ксения тихо прикрыла дверь и постояла, прислонившись к ней спиной.
«Всё сказал» — это отчёт. Отчёт бывает перед тем, кто заранее знал план. Мать? Руслан? Или женщина, которой обещали, что «на этой неделе точно»?
Мать когда-то сказала ей, разливая по банкам компот: «Ксюш, мужчина никогда не уходит в пустоту. У него всегда есть запасной аэродром. Сначала он меняет маму на жену, потом жену на новую женщину. Он не улетает — он перелетает».
Мать вообще была сильна в авиации. Особенно после развода с отцом.
Телефон зазвонил через двадцать минут.
— Ксюш, я не могу успокоиться, — заявила Полина без предисловий. — Я весь вечер про вас думаю. Ну как так, ну шесть лет же…
— Пять с половиной.
— Какая разница!
— Никакой, — сказала Ксения. — Полин, он ушёл. Только что. С сумкой. Сказал, что нам надо расстаться.
Полина замолчала так основательно, что Ксения решила — связь оборвалась.
— Как расстаться? — наконец выдавила подруга. — Прям расстаться-расстаться? Развод?
— Похоже на то.
— Из-за чего?! Вы ж только в мае ремонт в ванной делали, вы плитку выбирали, я с тобой в магазин ездила!
— Плитка осталась, — сказала Ксения. — Муж кончился. Бывает.
— Ксюха, не паясничай! — голос Полины дрожал. — Ну почему?!
— Я думаю, женщина. Точно не знаю, но по всем признакам. Он не уходил в пустоту, Полин, он перелетел.
— Не может быть.
— Может. Всё к этому шло, я просто делала вид, что не вижу, потому что смотреть было неудобно.
Полина всхлипнула. Она умела расстраиваться за других сильнее, чем за себя, — эта черта делала её невыносимой и незаменимой одновременно.
— Слушай, а хочешь, я приеду? Прямо сейчас, на такси, с ночёвкой?
— Не хочу.
— Ксюш!
— Полин, честно. Мне нужно побыть одной. Не потому, что я рыдать собираюсь. Просто мне надо тишины. Я весь день слушала пчёл, потом свекровь, потом крик. Хватит.
— Ты позвони, если что. Ночью. В четыре утра. В любое.
— Позвоню.
Ксения отключилась, положила телефон на подоконник и пошла в спальню.
***
Полина опустила телефон на колени и посмотрела на мужа. Кирилл сидел за столом с лупой в руке и разглядывал ксерокопию какой-то доверенности — он и дома вечно возил с собой чужие подписи, как другие возят чужие грехи.
— Артём с Ксюшей разводятся, — сказала она.
Лупа замерла.
— С чего?
— С того. Он ей сегодня заявил: давай расстанемся. И ушёл с сумкой.
Кирилл отложил бумагу. Он всегда сначала откладывал бумагу, а потом уже удивлялся, — порядок был для него важнее эмоций.
— Она что говорит?
— Что, кажется, есть женщина. Точно не знает. Кирюш, ну как так? Пять лет! Она за ним хвостом ходила, она его деда кормит, она этот кредит его тянула, я же знаю!
— Знаешь-то ты много, — сказал Кирилл. — Только всегда постфактум.
— Ой, не умничай! — Полина вытерла глаза ребром ладони. — Лучше бы ты был её мужем, а не этот… козёл.
Кирилл поднял бровь. Помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы фраза прозвучала опасно.
— Ну так ещё не поздно поменяться местами.
— Кирилл!
— Что «Кирилл»? Ты предложила, я поддержал.
— Это не смешно! — Полина отвернулась и обняла подушку. — Это вообще не смешно, у человека жизнь рушится, а ты шутишь.
— Ты первая пошутила. У тебя, между прочим, шутка была с подтекстом, у меня — без.
— Уйди.
— Ухожу, — Кирилл встал и снял с крючка ветровку. — Только не в том смысле, в котором ты подумала.
— Ты куда?
— Пройдусь. Позвоню Артёму.
— Зачем?
— Затем, что я его знаю восемь лет, — сказал Кирилл, застёгивая молнию. — И потому что человек, который заявляет о разводе в понедельник вечером, обычно уже всё придумал в прошлом месяце. Мне интересно, что именно он придумал.
Он вышел на улицу, дошёл до перекрёстка и набрал номер. Артём ответил не сразу.
— Ну?
— Здорово. Ты где?
— Иду. Тебе-то что?
— Полине твоя жена звонила, — сказал Кирилл спокойно. — Расстроилась.
— А, уже нажаловалась, — Артём хмыкнул. — Ну конечно. Первым делом подружке. Мне, впрочем, всё равно. Да, разводимся. Всё.
— Быстро вы.
— Не быстро. Долго. Слишком долго терпел.
— Кто она? — просто спросил Кирилл.
Пауза.
— Кто «она»?
— Артём. Я восемь лет читаю почерки. Люди врут одинаково: сначала переспрашивают, потом обижаются, потом рассказывают. Давай сразу к третьему пункту.
Артём засопел в трубку. Слышно было, как под его подошвами хрустит гравий.
— Влада, — сказал он наконец. — Ну и что? Мне тридцать четыре, я имею право быть счастливым.
— Влада… — Кирилл прищурился, вспоминая. — Грумер? Собак стрижёт?
— Ну.
— На Октябрьской салон?
— Слушай, ты чего, следил за мной?
— Я её один раз видел, когда Полина нашего Дизеля стричь возила, — сказал Кирилл. — Она разведена. Живёт на съёмной, где-то на Крылова.
— И что? Живёт. Со мной жить будет.
— С вами, — уточнил Кирилл.
— Что «с вами»?
Кирилл остановился под фонарём. У него было чувство, знакомое по работе: когда сличаешь две подписи и уже видишь расхождение, но клиент ещё улыбается.
— Артём, а ты у неё дома был?
— Был, конечно! Я к ней иду сейчас!
— В квартиру заходил или у подъезда встречались?
— Ты допрос устроил, что ли?! — Артём начал заводиться. — Заходил! Один раз. Днём. Она чай наливала… при чём тут это вообще?
— И детских вещей не заметил.
Тишина в трубке стала другой — плотной.
— Каких вещей?
— Обычных, — сказал Кирилл. — Ботинки маленькие, самокат в коридоре, наклейки на дверце. Ну, значит, не заметил. Бывает, мужчина смотрит только на женщину, это даже красиво.
— Ты на что намекаешь?
— Ни на что. Дело твоё, — Кирилл пожал плечами, хотя собеседник этого не видел. — Взрослый мужик, решил — иди. Только приготовься: сюрпризы впереди. Они всегда идут комплектом.
— Какие ещё сюрпризы?!
— Разные. Ты человека выбираешь, а получаешь обстоятельства.
— Слушай, философ, — процедил Артём. — Ты чей друг вообще?
— Сам не пойму, — честно ответил Кирилл. — Восемь лет думаю.
Артём отключился. Он стоял уже у нужного подъезда — пятиэтажка, домофон с оборванной трубкой, лавочка. Про сюрпризы он думал секунд десять и решил, что Кирилл просто ищет, чем уколоть.
Гораздо важнее было другое. Если Кирилл знает про развод, значит, к вечеру завтрашнего дня узнает Полина, послезавтра — вся её родня, а потом мать. А мать надо ставить перед фактом, а не перед процессом; мать умеет вцепиться в процесс и превратить его в театр.
Значит, надо, чтобы факт уже был.
Артём сел на лавочку, открыл на телефоне портал государственных услуг и десять минут тыкал в экран, злясь на каждую капчу. Заявление о расторжении брака. Взаимное согласие. Детей нет — вот тут даже приятно, никаких зацепок. Он приложил подпись, нажал «отправить» и откинулся на спинку.
— Вот теперь всё, — сказал он вслух.
***
Ксения сидела на полу в комнате, с ноутбуком на коленях, когда телефон пискнул.
Уведомление было сухое, казённое, без единого лишнего слова: заявление о расторжении брака направлено вторым супругом, требуется подтверждение.
Она прочитала строчку и усмехнулась. Полтора часа. Полтора часа с момента, как он вышел за дверь.
— Оперативно, — сказала она пустой комнате.
Мысль пришла спокойно и деловито, как приходят мысли на площадке, когда собака впервые сама ведёт человека вдоль бордюра.
Он решил. Он не слышал её полгода, спускал деньги, хамил, кричал в коридоре, тыкал пальцем — туда и сюда. Через год он начал бы толкать. Это тоже видно заранее, как испорченная психика у щенка: сначала оскал, потом рык, потом зубы.
Она нажала «подтвердить».
Потом встала, вытащила из-под кровати чемодан — большой, серый, с колёсиками, который они покупали для поездки в Абхазию и в котором тогда возили абрикосы. Открыла шкаф.
Она складывала его вещи ровно, по стопкам: футболки к футболкам, джинсы к джинсам, носки в боковой карман, зарядки в отдельный пакет. Не швыряла, не мяла. Ей было важно, чтобы потом никто не сказал, что она психовала.
Через сорок минут чемодан стоял в коридоре, тугой, как барабан.
***
У Влады на кухне было тесно и весело. Она смеялась, рассказывая про клиентку, которая требовала подстричь пуделя «под льва, но чтобы солидно», а Артём сидел, вытянув ноги, и чувствовал себя хорошо — так хорошо, как не чувствовал давно.
Телефон тренькнул. Он глянул на экран и поднял голову.
— Всё. Решилось.
— Что решилось? — Влада обернулась с ножом в руке, она резала сыр.
— Развод. Она подтвердила. Заявление принято.
— Так быстро?
— А чего тянуть, — Артём хлопнул ладонями по коленям. — Всё, я свободен. Теперь надо закончить начатое.
Он встал и пошёл в коридор — обуваться.
— Ты куда? — Влада вышла следом.
— Домой съезжу.
— Артём, ночь на дворе.
— Мне надо сегодня.
— Утром съезди, — она встала между ним и дверью. — Утром. Она отойдёт, ты отойдёшь, поговорите нормально.
— Мне не нужно нормально, — он усмехнулся. — Мне нужно, чтобы она начала собираться. У неё мать под боком, у неё подруга с трёхкомнатной. Найдёт где переночевать, не пропадёт.
— Ты что, её выгонять едешь? — Влада моргнула. — Артём. Ночью?
— Это моя квартира. Дедова. То есть моя, — он натянул кроссовок. — Я на ней не женился, чтоб её жильём обеспечивать пожизненно. Всё, я быстро. Часа два.
— Мне это не нравится.
— Тебе понравится результат.
Он вышел, и Влада осталась стоять в коридоре, где на полке действительно лежал детский шлем, а под вешалкой стоял маленький самокат — Артём и в этот раз их не заметил.
***
Он вернулся через час, открыл дверь своим ключом и с порога заговорил громко, бодро, победно:
— О, умница. Не стала тянуть с квартирой.
В коридоре его встречал чемодан. Огромный, серый, набитый до предела, стоящий ровно посередине прохода.
Ксения вышла из комнаты и молча толкнула чемодан ногой в его сторону. Колёсики прошуршали по ламинату, и чемодан ткнулся ему в голень.
Артём засмеялся — коротко, зло.
— Нет, милочка, ты перепутала. Это тебе за дверь, а не мне. Квартира моя. Дедова квартира, значит, моя. Не устраивай драму, я тебе даю день или два, собери свои тряпки нормально.
— Точно даёшь? — уточнила Ксения. — Целых два?
— Могу и три, — он был великодушен. — Я не зверь.
— Ты просто плохо информированный человек, — сказала она. — Это хуже.
— Ты чего несёшь?
Ксения прислонилась плечом к косяку и загнула первый палец.
— Первое. Квартира была дедова. Аркадий Ильич — собственник, всё верно. Он в ней прожил сорок лет.
— Я в курсе, спасибо.
— Второе, — второй палец. — Три года назад он впервые приехал на дачу моей матери. Помнишь? Мы его возили в июне. Он там посидел, посмотрел на теплицу, потрогал забор и поехал домой молчаливый. А потом стал ездить сам. Автобусом.
— И что? Старик увлёкся огурцами, поздравляю.
— Он влюбился, — сказала Ксения. — В участок. Как в женщину. А мама на дачу перестала ездить: колени. Три года дом стоял, зарастал. Она хотела продавать, а покупателей не было, потому что там до автобуса два километра.
Артём начал что-то понимать. Это было видно по лицу: оно стало осторожным.
— Дальше.
— Дальше — третье, — палец. — Прошлой осенью дед позвонил моей маме. Сам. И предложил обмен. Не «пожить», не «попользоваться», а нормальный, законный обмен через сделки. Она продала ему дачу, он продал ей квартиру. Две сделки, один день, зарегистрировано, всё в реестре. Деньги символические, чисто чтобы бумаги были чистые.
— Ты врёшь.
— Четвёртое, — Ксения загнула четвёртый палец. — Собственник этой квартиры — Тамара Викторовна. Моя мать. Твоя, прости, уже бывшая тёща. С октября прошлого года.
Артём стоял. Чемодан упирался ему в ногу, и он смотрел на этот чемодан, будто чемодан был во всём виноват.
— Этого не может быть, — сказал он. — Дед бы мне сказал.
— А ты у него был? — спросила Ксения. — За год — хоть раз? Он тебе, между прочим, четыре раза передавал через меня: пусть приедет, разговор есть. Я тебе это передавала. Ты сказал: «Потом, у меня сезон».
— Ты… ты специально молчала!
— Пятое, — она загнула последний палец, и получился кулак. — Я не молчала. Я говорила «приезжай к деду». Ты слышал «зануда». Это, Артём, не мои проблемы со слухом.
— Ты мне мозги пудришь, — он выхватил телефон. — Сейчас проверим. Прямо сейчас.
— Проверь. Он не спит, у него бессонница.
Артём набрал номер и включил громкую связь — то ли назло, то ли от растерянности. Гудки шли долго.
— Алё, — прохрипел дед.
— Дед, это Артём.
— О! — искренне удивился Аркадий Ильич. — Внук объявился. Год прошёл. Ты, часом, не помер?
— Дед, не начинай. У меня вопрос. Квартира на Пушкарской чья?
— Тамарина.
— Какой Тамары?!
— Ксюшиной матери, — дед зевнул. — Мы ж с ней поменялись осенью. Она мне дачу, я ей квартиру. Всё по бумагам, у нотариуса были, я тебе через Ксюшу говорил — приезжай, обсудим. Ты, помнится, сеял чего-то.
— Ты… — Артём задохнулся. — Ты отдал квартиру чужой бабе?!
— Она мне не чужая, она сватья, — спокойно сказал дед. — И потише голос, я старый, у меня перепонки. Квартиру я всю жизнь заработал, куда хочу, туда и дену. Мне восемьдесят один, мне нужен дом с землёй, а не пятый этаж без лифта. Тамаре нужна квартира, потому что у неё колени. Всё сошлось.
— А я?! Я твой внук!
— А ты, — дед помолчал, и в этой паузе было больше презрения, чем в любом крике, — ты, внучок, за год ко мне не доехал ни разу. Тридцать километров. Ксюша ездила каждую неделю с пакетами, пешком от поворота. Вот пусть у неё и будет крыша. Логика простая, тут даже думать нечего.
— Ты меня без жилья оставил!
— Я тебя без подарка оставил, — поправил дед. — Это разница. Всё, я спать. И в баню в субботу не приезжай, я передумал тебя парить.
Отбой.
Артём медленно опустил телефон. В квартире было очень тихо.
— Ну вот, — сказала Ксения. — Теперь ты информированный человек.
Он поднял на неё глаза, и в них было столько злости, что она непроизвольно оценила расстояние до двери — привычка, выработанная на площадке с агрессивными собаками.
— Ты знала, — прошипел он. — Полгода знала и молчала.
— Я знала полгода и жила с тобой полгода, — сказала Ксения. — Ты не заметил разницы? Я никуда тебя не гнала. Мне и в голову не приходило считать эту квартиру инструментом давления. Ты первый начал ею размахивать — сегодня, в двадцать три часа.
— Ты меня подставила!
— Я тебя записала. Мысленно. С той минуты, как ты сказал «разбегаемся».
Она наклонилась, взяла чемодан за ручку и покатила его к двери. Открыла замок — с четвёртой попытки, как всегда, и это почему-то её развеселило.
— Ключ, — сказала она, протягивая ладонь.
— Обойдёшься.
Ксения шагнула к нему, сунула руку в карман его куртки, вытащила связку и сняла с кольца два ключа — от квартиры и от подъезда. Он не успел даже дёрнуться: движение было отработанное, короткое.
— Ты чего творишь?!
— Возвращаю имущество собственнику.
Она вытолкнула чемодан на площадку — тот перевалился через порог и грохнул колёсами по бетону, — а потом взяла Артёма за локоть и потянула. Он был выше и тяжелее, но растерянность весит больше мышц: он сделал два шага и оказался за дверью.
— Ксюша!
— И знаешь что, — она встала в проёме. — Спасибо тебе.
— За что?! — заорал он.
— За мужской поступок, — сказала Ксения. — Ты сам предложил развестись, сам подал заявление, сам всё оформил. Я бы тянула ещё год, оправдывала, лечила. А ты взял и отрезал. Молодец. Не каждый может.
— Открой дверь!
— Свет на площадке выключается через минуту. Успей найти лестницу.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
***
Артём стоял на площадке пятого этажа с чемоданом, курткой и телефоном в руке. Лампочка над дверью честно отсчитала свою минуту и погасла.
Он щёлкнул фонариком на телефоне.
Злость поднималась в нём слоями, как накипь. На деда — старый пень, дожил до восьмидесяти и полез ковыряться в земле, отдал квартиру чужой женщине, а родному внуку — «приезжай, разговор есть», нашёл способ, гордый какой. На мать — а вдруг знала? Мать всё знает, мать в этой семье центральный узел связи, она просто промолчала, потому что ей тоже удобнее, чтоб сын не претендовал на дедово. На Кирилла — умник с лупой, «сюрпризы впереди», знал и не сказал прямо, друг называется, а сам когда-то за Ксюшей ухаживал, вот пусть теперь и ухаживает.
Но главная злость была, конечно, на Ксению.
Она молчала полгода. Она ходила по этой квартире, готовила, стирала, спала рядом — и молчала. Она смотрела, как он тычет пальцем «ты туда, я сюда», и ждала. Она собрала ему чемодан за час — значит, начала собирать сразу, как он вышел. Ни слезинки. Ни одной.
Телефон зазвонил у него в руке.
— Тёма! — бодро сказала мать. — Ты не спишь? Мне Ксюша сегодня звонила, отец в баню зовёт в субботу. Я отказалась, у меня спина. А вы поедете? Ты возьми ему сахару, он для пчёл просил.
— Не поедем, — сказал Артём.
— Почему?
— Потому что я развёлся! — заорал он в трубку, и эхо пошло вниз по лестничному пролёту. — Развёлся, слышишь?! Сегодня! И меня только что выставили за дверь! Я стою на площадке с чемоданом! Довольна?!
— Тёмочка, ты что… — залепетала мать. — Как выставили? Это же ваша квартира, это же дедушкина…
— Уже не дедушкина.
— А чья?!
— Спроси у своего отца! — рявкнул он и нажал отбой.
Телефон тут же пискнул сообщением. Влада.
«Ну как? Всё хорошо? Ты долго».
Артём смотрел на эти три строчки и не знал, что ответить.
«Развёлся» — это он мог написать. Развёлся, свободен, всё как договаривались. А дальше? Дальше идёт вторая часть предложения: «стою на лестничной клетке пятого этажа, жилья у меня нет, денег на съём тоже нет, потому что я на них купил очки и куртку».
Он представил, как приезжает к Владе с этим чемоданом. Как она открывает дверь. Как он вносит чемодан в чужую съёмную однушку, где — если Кирилл не соврал — есть маленький самокат и ребёнок пяти лет, о котором ему почему-то не рассказали.
«Ты человека выбираешь, а получаешь обстоятельства».
— Ах ты ж, — сказал Артём в темноту.
Он набрал: «Всё нормально. Еду». Стёр. Набрал снова: «Развёлся. Есть разговор». Отправил.
И, спускаясь по лестнице, волоча чемодан со ступеньки на ступеньку — бум, бум, бум, на весь подъезд, — он думал одну-единственную мысль, круглую и горячую, как уголь.
Если бы он знал, что квартира не дедова. Если бы он знал, что через час после красивого жеста окажется на улице. Ни за что. Ни за какие деньги. Он бы терпел, он бы улыбался, он бы ездил к деду по воскресеньям с сахаром для пчёл, он бы целовал Ксюшу в макушку и говорил «спасибо, солнце».
Значит, во всём виновата она. Молчала. Знала и молчала. Обманула.
На третьем этаже колёсико чемодана отлетело и запрыгало вниз по ступеням.
***
— Ну что, как ты там? — Полина ответила на первом же гудке, будто держала телефон в руке весь вечер.
— Нормально, — сказала Ксения. — Даже слишком.
— В смысле?
— Развелись. Заявление подано, подтверждено, всё в системе. Муж покинул место постоянной дислокации и находится в бегах.
Пауза.
— Ксюх, — осторожно сказала Полина. — Я поняла только «развелись». Дальше было что-то про войну.
— Дальше было про квартиру, — Ксения села на пол, привалившись спиной к двери. — Он пришёл выселять меня. Сказал: квартира дедова, значит моя, собирайся, даю два дня.
— А ты?!
— А я пнула ему чемодан. Я его собрала, пока он ездил.
— Ты собрала ему чемодан?! — ахнула Полина.
— Аккуратно. Стопочками. Носки в боковой карман.
— Ксения!
— И объяснила, что квартира год как принадлежит моей маме. Дед с ней обменялся: она ему дачу, он ей квартиру. По документам, у нотариуса. Он деду звонил при мне, на громкой. Дед подтвердил и сказал, что в баню его в субботу не ждёт.
Полина издала звук, которого Ксения от неё не слышала за двадцать лет дружбы, — что-то между «ох» и восторженным писком.
— То есть он остался… без всего?
— Он остался с чемоданом. И с той женщиной, к которой шёл. Кириллу, кстати, спасибо — он мне написал.
— Что написал?
— Что у неё, кажется, сын. Пять лет.
— Ой, — сказала Полина. — Ой-ой. То есть он с площадки поедет в чужую однушку к чужому ребёнку.
— Судьба, — сказала Ксения. — Пусть привыкает к обстоятельствам.
— Ты… ты как вообще? Ты не плачешь?
Ксения посмотрела на коридор. Чемодана в нём не было, куртки на крючке не было, и заедающий замок теперь был исключительно её собственной проблемой.
— Я злая, — честно ответила она. — Мне обидно, Полин, что пять лет ушли. Мне обидно, что я тянула его кредит. Мне обидно, что я до последнего думала: это трудный период, все проходят. Но вот что странно — мне не страшно. Ни капли. Знаешь, когда собаку списывают из программы, тренер потом три дня злится. А потом берёт следующую и понимает, что с той было бы горе.
— Ты сравнила мужа с собакой.
— Собаку я бы не сравнивала с мужем. Это было бы оскорбительно для собаки.
Полина захохотала — сквозь слёзы, некрасиво, всхлипывая.
— Ксюх, приезжай к нам завтра.
— Не завтра. В субботу.
— Почему в субботу?
— Потому что в субботу мы едем в баню, — сказала Ксения. — К деду. Он веники в июле навязал, дубовые, с мятой. Не пропадать же.
***
Она набрала номер деда в половине первого ночи, зная, что он не спит.
— Аркадий Ильич, это я.
— Ну наконец-то нормальный человек, — проворчал дед. — А то мне тут сначала внук орал, потом дочь орала. Я и не знал, что у меня такая громкая семья.
— Лариса Аркадьевна звонила?
— Звонила. Полчаса выясняла, почему я «распорядился имуществом без её ведома». Я ей сказал: Лариса, ты за три года ко мне четыре раза приехала, из них два — за банками для варенья. Она обиделась.
— Она отойдёт.
— Отойдёт, — согласился дед. — Она всегда отходит. Ты чего звонишь-то? Ты не реви, я реветь запрещаю.
— Я не реву. Я хотела спросить, — Ксения потёрла ладонью лоб. — А можно я в субботу приеду одна? Или с подругой. Попариться.
— Так это ж и хорошо! — обрадовался дед. — Приезжайте! У меня баня на два часа топится, я вам с утра затоплю. Веники есть, я вам ещё и попарю, если что!
— Дед!
— А что «дед»?! — он засмеялся, довольный собой, каркающе. — Я вам двери подержу и полотенца подам. Восемьдесят один год, могу себе позволить пошутить. Приезжай, Ксюш. И мать свою вези, я ей с колен всю дурь паром выгоню.
— Мама не поедет, у неё автобус.
— А я такси оплачу. У меня, между прочим, теперь дача есть, а квартиры нет — значит, я богатый только на землю. Пусть посмотрит, как я её смородину привёл в чувство.
— Хорошо, — сказала Ксения. — Уговорю.
— И вот ещё что, — дед вдруг стал серьёзным. — Ты не думай, что я тебе одолжение сделал. Я себе сделал. Мне на пятом этаже без лифта помирать было противно, а тут пчёлы. А что квартира вышла твоей матери — так это арифметика, а не благотворительность. Ясно?
— Ясно.
— Ну и всё. В субботу к десяти. Хлеба привези, только хлеба.
— Привезу хлеб и всё остальное.
— Ревизор, — буркнул дед и отключился.
Ксения положила телефон рядом с собой на пол. В квартире было тихо: ни телевизора, ни хлопанья дверей, ни этих его шагов из угла в угол, от которых у неё последние полгода дёргалось веко.
Она встала, прошла на кухню и открыла холодильник. Внутри стояли контейнеры, банка сгущёнки, оставшаяся от дедовой посылки, и полпачки масла.
Всё это было её. Каждая банка была куплена на её деньги, и это раньше злило до звона в ушах, а теперь звучало как отчёт о прибылях.
Она закрыла холодильник, дошла до коридора и с четвёртой попытки заперла заедающий замок.
— Разберу тебя в воскресенье, — сказала она замку. — Сама. Ничего, я и сложнее механизмы настраивала.
Где-то далеко внизу, во дворе, кто-то катил чемодан на трёх колёсах: неровный, злой, дребезжащий звук уходил в сторону остановки, где последний автобус ушёл двадцать минут назад.
Ксения этого звука не слышала. Она думала о том, что в субботу надо взять две простыни, чай в термосе, шапки для парилки — и позвонить матери, чтобы та не отпиралась насчёт такси.
