Виктор стоял посреди комнаты с дорожной сумкой на плече и держал лицо человека, который принял большое, выстраданное решение. Сумка была новая, с блестящими пряжками, купленная неделю назад. Галина заметила это первой — раньше, чем услышала слова.
— Мне нужен воздух, Галя, — сказал он. — Я задыхаюсь. Мне тридцать девять, а я живу как приложение к чужому расписанию.
— Воздух — вещь полезная, — согласилась она, не отрываясь от завязок на рюкзаке. — Форточка в спальне открывается, я проверяла в среду.
— Ты можешь хоть раз не паясн… не язвить? — он споткнулся на полуслове. — Я серьёзно говорю. Мне нужна свобода.
— Витя, я не держу тебя за рукав. Дверь у нас лёгкая, петли смазаны — я смазывала.
Он поставил сумку. Он рассчитывал на другое: на дрожащие губы, на «давай подумаем», на долгий вечер уговоров, где он будет великодушно смягчаться.
— Ты меня вообще слышишь? Я говорю, что несчастлив. Что я в этом браке — мебель.
— Мебель у нас крепкая, шкаф пережил два переезда, — Галина наконец подняла глаза. — Ты не мебель. Ты человек, который восемь лет хотел, чтобы его считали кем-то большим, чем он согласился быть.
— Это что сейчас было? — он побагровел пятнами по шее. — Ты меня оскорбила?
— Я тебя описала. Это разные жанры.
Он прошёлся по комнате туда-обратно, как перед выступлением. Галина знала эту походку: сейчас будет речь, отрепетированная в машине.
— Я хочу отношений без обязательств. Понимаешь? Открытых. Чтобы никто никому ничего не должен. Мы взрослые люди, живём в двадцать первом веке.
— Открытых, — повторила она. — То есть ты хочешь семейный проходной двор, но с горячим ужином.
— Я хочу честности!
— Прекрасно. Тогда я тоже буду честной: свобода тебе положена полная, без ограничений и без скидок. Развод.
Виктор моргнул. Слово упало на пол между ними и не подпрыгнуло, не разбилось, просто легло.
— Ты сейчас на эмоциях, — сказал он тише.
— Я на ногах. Эмоции у меня были в пятницу, когда ты не приехал за мной, а я стояла на трассе с пробитым колесом. Сейчас у меня арифметика.
— Галь, ну ты же понимаешь, что я не про развод говорил.
— Ты говорил про воздух. Воздуха на улице примерно неограниченно.
Он схватил сумку и вышел, хлопнув дверью. Через двадцать минут вернулся за зарядкой, потому что забыл. Галина молча подала ему шнур и снова закрыла дверь.
***
Утром она написала заявление и отвезла его. Всё заняло меньше времени, чем очередь за талоном к врачу.
Вечером приехала Оля — с мужем, с животом, который уже не прятался под свободным свитером, и с той сияющей наглостью счастья, какая бывает только у молодых жён.
— Галя, ты серьёзно? — Оля сбросила куртку. — Кирилл, ты слышал? Она подала.
— Слышал, — Кирилл поставил пакет с апельсинами. — Галина, если надо помочь с вещами — я на связи в любое время.
— Спасибо. Пока справляюсь.
— Восемь лет, — Оля села, сложив руки на животе. — Ты восемь лет вокруг него ходила.
— Не ходила, — Галина усмехнулась. — Я жила рядом. Ходить вокруг — это другой глагол, у него другие последствия.
— Он тебе всю кровь выпил.
— Кровь у меня на месте, недавно сдавала, гемоглобин отличный.
Оля фыркнула и тут же посерьёзнела:
— Он приходил к нам вчера. Жаловался. Сказал, что ты его выгнала на улицу.
— Улица большая, я не могу выгнать на улицу — она мне не принадлежит.
— Он сказал, что ты забрала себе квартиру.
— Забрала? — Галина подняла брови. — Забрать можно то, что дали. А это стены бабушкины, и достались они мне за пять лет до знакомства с Витей. Он в них въехал с одной сумкой и колонкой.
Кирилл кашлянул:
— Он и мне намекал. Мол, женщины сейчас всё под себя гребут.
— Он с тобой откровенничал? — Галина повернулась. — Смело.
— Он меня, по-моему, за союзника держит. Мы же оба мужья.
— Были, — мягко поправила Оля. — Ты муж. Он — бывший образец.
Галина рассмеялась впервые за эти сутки — коротко, тепло.
— Оль, ты когда так научилась?
— У тебя. Ты меня всю жизнь учила не глотать. Помнишь, в школе, когда меня та… когда меня одноклассница носками кидала? Ты пришла и сказала ей три предложения. Три. Она потом со мной здоровалась четыре года.
— Помню. Мне за это выговор был.
— И правильно, — сказал Кирилл. — Иногда выговор дешевле, чем терпение.
Дверь щёлкнула. Виктор вошёл своим ключом, увидел гостей и мгновенно поменял осанку — плечи вверх, подбородок вперёд.
— О, семейный совет, — протянул он. — Судилище собрали?
— Кирилл принёс апельсины, — сказала Галина. — Хочешь? Витамин С полезен при нервах.
— Мне ничего от вас не нужно, — он бросил ключи на полку. — Кирилл, скажи ей. Она заявление подала, представляешь? Из-за одного разговора.
— Виктор, я в ваши дела не лезу, — ровно ответил Кирилл. — Но раз спросили: вы сами попросили свободы. Вам её выдали. Претензии к кому?
— Я попросил пересмотреть формат!
— Ты попросил жену не быть женой, но остаться прислугой, — сказала Галина. — Формат называется «мне всё, тебе счёт». Я в таком не участвую.
— Ты стала невыносимой, — прошипел он.
— Я стала громкой. Раньше я была того же мнения, просто тише.
***
Через два дня позвонил Антон.
— Галина, есть разговор. Только не по телефону. Я подъеду, если можно.
Он приехал через час, сел на краешек стула и долго молчал, вертя в пальцах ключи.
— Антон, вы меня пугаете. У вас лицо человека, который принёс плохую новость и репетировал по дороге.
— Репетировал, — он кивнул. — Галина, ваше назначение сорвалось не потому, что вы «не потянули». И не потому, что нашли кандидата опытнее.
— А почему?
— Пришло письмо. Написано аккуратно, вежливо: что у вас с руководителем направления, то есть со мной, отношения не рабочего характера. Что вы получаете преференции. Что это конфликт интересов.
Галина медленно поставила ладони на стол.
— Кто написал?
— Сначала думали — аноним. Потом выяснилось, что человек звонил по общему номеру и представился. Виктор. Ваш муж.
Тишина держалась ровно четыре секунды.
— Продолжайте, — сказала Галина. Голос не дрогнул.
— Он звонил дважды. Второй раз — уже после того, как решение отложили. Спрашивал, «дошло ли до руководства». Мне рассказала девушка с приёма, случайно, в разговоре.
— А Вера знает?
Антон поднял голову. У него сделалось лицо человека, которому наступили на самое больное.
— Вера знает. Ей позвонили из чьей-то доброты и сообщили, что у мужа роман, а жену-колясочницу он держит для приличия. Она две недели со мной не разговаривала. Две недели, Галина. Я её кормил с ложки и не мог ей объяснить, что я не сделал ничего, потому что доказывать чистое — грязная работа.
— Она вам поверила?
— Поверила. Она у меня умнее меня. Но эти две недели ей никто не вернёт.
Галина встала, прошла к окну и вернулась обратно, ничего не разглядывая.
— Антон, простите меня.
— Вам-то за что?
— За то, что восемь лет держала в доме человека, который умеет только толкать под колени. Я думала — он завистливый и мелкий. Оказалось — с размахом.
— Не надо за него извиняться. Он взрослый.
— Я извиняюсь не за него. За свою слепоту. Слепота — тоже вклад в чужую подлость.
Виктор вернулся вечером, довольный, с пакетом из магазина.
— Я подумал, — начал он с порога. — Давай без резких движений. Заявление можно отозвать. Поживём раздельно месяц, потом обсудим условия.
— Условия, — эхом отозвалась Галина. — Ты позвонил и сказал про меня и Антона. Дважды.
Он замер, пакет качнулся в руке.
— Кто тебе… это ложь.
— Ты назвал свою фамилию. Ты был так уверен в своей безнаказанности, что даже не потрудился спрятаться.
— Я защищал наш брак! — крикнул он. — Ты вечно с ним, поездки, отчёты, «Антон сказал», «Антон помог»! Что я должен был думать?
— Ты должен был думать головой. Не получилось — можно было спросить. Одно предложение: «Галя, у вас что-то есть?» Пять слов.
— И ты бы соврала!
— Возможно. Но тогда бы врала я, а не ты. А ты позвонил чужой женщине, которая не встаёт с коляски, и сообщил ей, что муж её содержит для приличия. Витя, это уже не ревность. Это ремесло.
— Не смей меня учить! — он шагнул вперёд. — Я всё делал для семьи!
— Ты сделал для семьи одну вещь: показал, из чего ты сделан. Спасибо, экономия времени.
***
В субботу они пришли втроём — Виктор, его мать Лидия Аркадьевна и сестра Рита. Пришли не как гости: сняли обувь демонстративно медленно, прошли в комнату и расселись, как приёмная комиссия.
— Галина, — начала Лидия Аркадьевна. — Мы приехали поговорить по-человечески.
— Слушаю по-человечески.
— Виктор согласен на развод. Но нужно всё поделить достойно. Как у людей. Или чуточку лучше.
— «Чуточку лучше» — это в чью сторону?
— В сторону справедливости, — вмешалась Рита. — Галь, ты пойми, у Вити статус. Ему нельзя выйти из брака с одной сумкой. Это как расписаться в собственной несостоятельности.
— Рита, а расписаться в чужой квартире — это как?
— Так, давайте по пунктам, — Виктор достал сложенный лист. — Квартира. Восемь лет совместного проживания. Я делал ремонт.
— Ты выбирал плитку, — уточнила Галина. — Оплачивала я, укладывал Сергей Петрович из третьего подъезда. Хочешь, позовём его как соавтора?
— Я вкладывался!
— В плитку — вкусом. Вкус — вещь ценная, но неделимая.
— Квартира куплена не тобой! — вдруг заявила Лидия Аркадьевна. — Она бабушкина. Значит, семейная. Значит, общая.
— Бабушка моя, — спокойно сказала Галина. — Общее у нас с ней было детство и фамилия. С вами — только прихожая.
— Дача, — Виктор сверился с листом, торопясь. — Дача записана на тебя, но пользовались вместе.
— Кто «вместе»? — Галина повернулась к Рите. — Рит, ты в июле там фотографировалась. На фоне беседки, помнишь? Написала: «наше семейное гнездо».
Рита покраснела до ушей.
— И что? Я имела в виду… по-родственному.
— По-родственному — это когда сначала спрашивают. Ты приехала с подругами, сожгла мангал и уехала, не заперев калитку. Соседи мне звонили.
— Мангал сам прогорел!
— Мангалы редко действуют самостоятельно.
Лидия Аркадьевна выпрямилась:
— Не превращайте разговор в базар. Виктор человек уважаемый. У него машина, часы, костюмы. Он всё это заработал.
— Стоп, — Галина подняла ладонь. — Вот здесь подробнее. Лидия Аркадьевна, машина в рассрочке. Договор оформлен на меня, платежи уходят с моей карты каждое пятнадцатое число. Осталось двадцать один платёж.
Мать медленно повернула голову к сыну:
— Витя?
— Это формальность, — быстро сказал он. — Так одобрили выгоднее.
— Часы, — продолжала Галина. — Куплены с общего счёта, куда за год ты внёс сумму, которой хватило бы на два колеса от этой машины. Костюмы — оттуда же.
— Ты считала?! — взвился Виктор. — Ты сидела и считала за мной каждую копейку?
— Я вела учёт. Учёт — не подлость. Подлость — звонить чужой жене.
— Какой жене? — насторожилась Рита.
— Не отвлекайся, — оборвал брат. — Галина, давай по существу. Я прошу половину стоимости квартиры. Ты можешь взять кредит и выплатить мне.
Галина рассмеялась — и от смеха этого Виктор дёрнулся, как от щелчка.
— Ты просишь, чтобы я заняла деньги в банке и подарила их тебе за то, что ты восемь лет жил бесплатно и сорвал мне назначение?
— Какое назначение? — Лидия Аркадьевна нахмурилась.
— Витя вам не рассказывал? Он написал, что у меня роман с коллегой. Меня отодвинули, а коллеге разбили дом. Женщина в коляске две недели считала себя обманутой.
В комнате стало очень тихо. Рита открыла было рот.
— Это неправда, — глухо сказал Виктор. — Это её домыслы.
— Это разговор с приёмной, где всё фиксируется, — сказала Галина. — И два звонка с твоего номера. Хочешь, продиктую даты?
Он встал. Он был выше её на голову, и он этим пользовался всегда — как последним аргументом.
— Ты никто без меня! — заорал он. — Ты серая, ты скучная, ты со своими улейными коробками и грязными сапогами! Кто тебя возьмёт? Кому ты нужна?
Галина не отступила ни на сантиметр. Она подняла голову и посмотрела снизу вверх — спокойно, почти с любопытством.
— Хорошо. Раз мы перешли к описи достоинств — давай опишем твои.
— Я не обязан отчитываться!
— А что у тебя есть? — и она развела руками в стороны. — Скажи, что?
Он открыл рот. Воздух вышел, слова не пошли.
— Квартира — моя. Дача — моя. Машина — в рассрочке на мне. Счёт — мой на девять десятых. Работа у тебя третья за четыре года, и с каждой ты уходил, потому что «не оценили». Друзей нет: последний уехал, и ты не позвонил ему ни разу. Что у тебя есть, Витя? Голос? Голос громкий, признаю. Но громкость — не имущество.
— Ты… ты жестоко…
— Я точно. Жестоко было бы сказать это восемь лет назад. Тогда бы ты не успел собрать коллекцию поводов.
***
Лидия Аркадьевна поднялась со стула тяжело, опираясь на подлокотник.
— Витя, — сказала она. — Ты мне говорил, что квартиру взял ты. Что дача — твоё вложение. Что машину купил за наличные.
— Я не говорил «купил», я говорил «взял».
— Ты мне показывал ключи и говорил: «Смотри, мать, как сын живёт».
— Я не хотел тебя расстраивать!
— Ты не хотел, — она вдруг повысила голос, и голос сорвался. — Я перед всем двором тобой хвасталась! Я Зинаиде Павловне рассказывала, что мой сын жену на дачу вывозит, что у него дом с беседкой! Я ей это говорила три года подряд! А беседка чужая!
— Не чужая, а жены!
— Бывшей, — уточнила Галина. — И слово «чужая» здесь точнее.
— А ты молчи! — рявкнула Рита. — Ты нас всех выставила…
— Рита, — Галина повернулась к ней. — Ты выкладывала фотографии на фоне моей беседки и писала «наше». Я тебя не выставляла. Я тебя проявила. Разные процессы.
— Мы же родственники!
— Мы были свойственники. Через две недели станем незнакомыми людьми, которые однажды сидели на одном диване.
Лидия Аркадьевна взяла сумку и пошла к двери. Виктор кинулся за ней:
— Ты куда? Мы не договорили!
— Договорили. Ты меня выставил дурой, Витя. Не она. Ты.
— Я хотел, чтобы ты мной гордилась!
— Гордятся не ключами, — она обернулась, и лицо у неё было каменное. — Гордятся тем, что человек не соврал. Ты соврал мне восемь лет подряд, по частям, каждое воскресенье за столом. И я эти враки пересказывала людям.
— Мам…
— Не надо. Я поеду. Мне нужно подумать, что я теперь буду говорить Зинаиде Павловне.
— Скажите правду, — вставила Галина. — Она короче.
Мать посмотрела на неё — не с благодарностью, но и без злобы. Кивнула. И вышла.
Рита схватила куртку и метнулась следом, бросив уже с площадки:
— Витя, ты сам разбирайся!
***
Они остались вдвоём. Виктор сел на стул, потом встал, потом снова сел.
— Ты специально всё это устроила, — сказал он. — Ты знала, что она приедет, и подготовилась.
— Я знала, что ты приведёшь группу поддержки. Ты один никогда не приходил.
— Галя, — он попробовал другой тон, помягче. — Ну послушай. Восемь лет всё-таки. Было же хорошее.
— Было. Первая зима, поездка на озеро, твоя нога в гипсе и мои каракули на нём. Я это не выбрасываю. Я просто больше не плачу за это ежемесячно.
— Мне некуда идти.
— К матери.
— Она меня сейчас не примет.
— Значит, снимешь. Взрослые люди так делают: находят объявление и звонят.
— У меня нет денег на залог.
— Продай часы, — предложила Галина. — Они как раз для этого.
Он вскинулся:
— Ты меня раздеваешь! Ты хочешь, чтобы я вышел ни с чем!
— Ты выйдешь ровно с тем, с чем вошёл. Плюс сумка, она новая и хорошая. Вход и выход в одном пальто — это не грабёж, это симметрия.
— А машина?
— Забирай вместе с рассрочкой. Я переоформлю. Двадцать один платёж — твоё окно свободы, будешь чувствовать её каждое пятнадцатое.
— Это издевательство!
— Это условия. Не нравятся — оставляй машину мне, езди на автобусе. Автобусы у нас ходят, я проверяла.
Он молчал долго, ковыряя ногтем шов на брюках.
— Ты ведь всё равно одна останешься, — выдавил он наконец. — Кому ты нужна с этими своими коробками.
— Витя, ты заходишь на третий круг, — вздохнула Галина. — Ты уже говорил про коробки. Придумай новое или признай поражение, я не тороплюсь.
— Я не проиграл!
— Проиграл. Причём не мне. Ты проиграл себе восемь лет назад, когда решил, что можно не строить, а прислоняться. Прислониться можно к стене. Стена рано или поздно делает ремонт.
Он взял сумку. Она была почти пустой — он собирал её в спешке, злясь, и половину вещей забыл.
— Ключи оставь, пожалуйста.
Он положил их на полку, задержал пальцы, будто ждал, что она передумает. Она не передумала.
— Галя.
— Что?
— Ты хоть немного жалеешь?
— Жалею, — честно сказала она. — Тех восьми лет, которые я потратила, объясняя тебе, что зависть — это не характер, а привычка. Больше ни о чём.
Дверь закрылась тихо, без спектакля. У Виктора не осталось сил даже на хлопок.
Галина прошла в комнату, села, посидела минуту. Потом набрала номер:
— Антон? Скажите Вере, что я приеду в среду. С мёдом, у меня новый, гречишный. И скажите, что я перед ней извинюсь лично, не по телефону.
Потом набрала второй:
— Оль, всё. Уехали все трое. Нет, не плачу. Слушай, а как вы Кирилла-то будете называть, если девочка? Он же хочет в честь деда…
Из трубки полился быстрый, счастливый голос сестры, и Галина слушала, подперев щёку ладонью, и улыбалась.
Через полтора месяца брак расторгли. Виктор прислал одно сообщение: «Ты довольна?» Она ответила: «Свободен. Как просил».
Лидия Аркадьевна позвонила ей в конце ноября — сухо, по делу:
— Галина. Он у меня пожил две недели и съехал. Я его не гнала. Он сам ушёл, обиделся, что я его не оправдала перед Зинаидой.
— Понимаю.
— Ничего вы не понимаете, — голос дрогнул. — Я всю жизнь хотела, чтобы у нас было как у людей. Хоть чуточку лучше. А получилось хуже некуда.
— Лидия Аркадьевна, — сказала Галина. — «Как у людей» — это плохая цель. Люди разные. Некоторые из них врут матерям.
Трубка помолчала.
— Вы жёсткая женщина.
— Я прямая. Жёсткая — та, кто терпит и копит. Я не копила. Я отвечала сразу, в тот же день, каждый раз. Поэтому у меня и дом целый, и спина прямая.
— Прощайте.
— Всего доброго. Правда — всего доброго.
Она положила телефон и вышла в коридор, где стояли её сапоги, заляпанные глиной, и стопка лёгких деревянных коробок, ждущих весны.
Коробки были её. Сапоги были её. И тишина в квартире — тоже была её, и в этой тишине наконец никто не считал, чего у неё много, а чего мало.
