Эмаль остывает медленно, и это единственное, что в моей жизни никогда не обманывает. Я вынимаю образок из муфельной печи длинным пинцетом, кладу на подставку и смотрю, как по голубому полю проступает белый контур. Пятнадцать лет я расписываю финифть — нательные образки, крестильные привески, венчальные пары. Люди приходят ко мне в самые светлые дни своей жизни, и я привыкла думать, что светлые дни заразительны.
В тот вечер звонит Алёна, и голос у неё такой, каким она говорила в детстве, когда выпрашивала мою куртку.
— Ян, ты сидишь? Садись. Мы с Егором решили — крёстной будешь ты.
— Я? — Я кладу пинцет и сажусь прямо на табурет, перепачканный краской. — Алён, ты серьёзно?
— Абсолютно. Ты же её на руках держала первой после роддома. Кому ещё?
— Я куплю цепочку. Нормальную, не эту проволочку из торгового центра.
— Ян, не надо тратиться.
— Надо. Я крёстная или кто?
Она смеётся, и я смеюсь. У меня в тот момент такое чувство, будто мне выдали вторую жизнь, запасную, светлую, с младенцем на руках.
Крыжму я шью сама. Беру лён, тонкий, как папиросная бумага, и выстраиваю по краю мелкую строчку. Цепочку покупаю плетением «бисмарк», лёгкую, чтобы не давила детскую шею. Образок делаю своими руками — святая Василиса, на белом поле, с золотой обводкой.
Потом иду в ресторан на набережной и бронирую зал. Администратор Лида раскладывает передо мной меню и смотрит с интересом.
— Вы мама малышки?
— Я тётя. И крёстная.
— Предоплату оформляем на вас?
— На меня. И полный расчёт тоже на меня.
Я плачу за всё сразу. Так спокойнее: когда праздник оплачен заранее, никто не считает салаты глазами. Лида выдаёт мне договор и чек, я складываю их в папку с эмалевыми эскизами и забываю о них на две недели.
За два дня до таинства Алёна приезжает ко мне в мастерскую. Не звонит, не пишет — просто стоит в дверях, в светлом пальто, с идеально уложенными волосами.
— Ян, ты только не кричи.
— Я вообще редко кричу, — говорю я и отхожу от печи. — Что случилось?
— Крёстной будет Нина Фёдоровна.
Я стою с пинцетом в руке и не чувствую его веса.
— Свекровь твоя? Бабушка — и крёстная одновременно?
— Ей можно. Батюшка не против.
— А я, значит, против чего?
Алёна садится на стул для клиентов, закидывает ногу на ногу. У неё очень спокойное лицо. Лицо человека, который долго репетировал.
— Ян, ты разведённая.
— Разведённая — это диагноз?
— Это репутация, — говорит она. — Я не хочу, чтобы моя дочь повторила твой путь. Путь разведёнки.
В мастерской тихо. Печь щёлкает, остывая.
— Мой путь, — повторяю я. — Какой именно? Тот, где я его три года из долгов вытаскивала? Или тот, где он ушёл к женщине с машиной?
— Вот видишь, ты сразу про это. Ты злая.
— Разве?
— Ян, ну пойми. Крёстная — это духовная мать. Она должна быть примером. Нина Фёдоровна сорок лет за одним мужем, вырастила Егора, у неё всё как положено. А у тебя — что?
— У меня — мастерская, своя квартира и ни одного долга.
— Это не то. — Алёна поднимается, оправляет пальто. — Ты приходи, конечно. Гостьей. Никто тебя не выгоняет.
— Спасибо за милость.
— Не язви. И ещё. — Она останавливается в дверях. — Ты же понимаешь, что про ресторан мы не отказываемся. Люди приглашены.
— Понимаю, — говорю я. — Иди.
На крестины я прихожу в тёмно-синем. Стою у правой колонны, где меньше народу, и держу пакет с подарком. Цепочку я всё-таки отдаю. Крыжму — тоже. Образок оставляю себе, потому что он мой, своими руками, и у него есть право не ехать туда, где его не ждут.
Нина Фёдоровна стоит у купели с прямой спиной и лицом человека, которому наконец выдали заслуженное. Отец Андрей трижды погружает девочку в воду, и Василиса заходится криком — здоровым, честным, настоящим.
Рядом со мной оказывается Зоя Петровна, старая эмальерша, которая тридцать лет назад учила меня держать кисть. Она приходит в этот храм каждое воскресенье.
— Ян, а ты чего не у купели? — шепчет она.
— Я не крёстная.
— Как не крёстная? Ты же мне про цепочку все уши прожужжала.
— Передумали.
Зоя Петровна смотрит на Нину Фёдоровну долго, щурится, потом поворачивается ко мне.
— Это кто? Это которая Нина с улицы Вяземской?
— Это свекровь моей сестры.
— Ян, — говорит она совсем тихо. — А ты в журнале у нас смотрела?
— В каком журнале?
— В заказном. Старом. Девяносто восьмой год.
И тут я понимаю, что она помнит что-то, чего не помню я.
После таинства все едут в ресторан. Я приезжаю последней, потому что заходила в мастерскую — за бумагами.
Зал красивый. Белые шары, гирлянда с именем, торт в три яруса. Лида встречает меня у входа и улыбается, как родной.
— Яна Сергеевна! Всё по вашему меню. Горячее через сорок минут.
— Спасибо, Лида.
Я сажусь с краю, у выхода. Моё место никто не подписывал, карточки с именами на столах есть у всех, кроме меня. Я кладу подарочный пакет на подоконник и складываю руки.
Первый тост говорит Егор. Он хороший мужик, тихий, работает на водоочистных сооружениях, разбирается в трубах лучше, чем в людях. Он благодарит гостей, потом мать.
— И отдельно — маме. Она сегодня взяла на себя крёстную ношу.
Нина Фёдоровна встаёт. У неё в руке бокал, и голос звучит громко, на весь зал.
— Я скажу так. Крёстная — это не кто первый подвернулся. Это женщина с чистой судьбой. Я свою жизнь прожила с одним мужем и горжусь этим. И внучке своей желаю того же — чтоб не как некоторые, которые семью сохранить не умеют.
Половина зала смотрит на меня. Алёна смотрит в тарелку.
Я не встаю. Я пока просто слушаю, как бьётся кровь в висках.
Второй тост говорит Алёна. Она поднимает бокал, благодарит родителей мужа, подруг, двоюродных, соседку по подъезду.
— И спасибо моей сестре Яне, — произносит она сладко. — Которая всё это организовала. Ян, ты умница, ты всегда умела устраивать чужие праздники.
Вот тут я встаю.
— Алён, поставь бокал.
В зале становится тише.
— Ян, ты чего?
— Я не хочу слышать свою фамилию в твоих тостах. Фамилия у нас, между прочим, одна — папина. И ты сегодня ею торговала два дня подряд, объясняя людям, почему я неблагополучная.
— Ян, не здесь.
— Именно здесь. Лида! — Я поворачиваюсь к администратору. — Подтвердите гостям, кто оплатил банкет.
Лида теряется на секунду, потом отвечает чётко, как её учили:
— Банкет полностью оплачен Яной Сергеевной. Договор и чек на её имя.
— Отменять я ничего не стала, — говорю я в зал. — Ешьте, пейте, это ваш праздник. Я просто ухожу до горячего.
Нина Фёдоровна поднимается во весь рост.
— Вот! Вот оно, воспитание! Скандал на крестинах!
— Нина Фёдоровна, — говорю я очень ровно. — Вы сорок лет с одним мужем?
— Сорок два.
— А до него?
Она открывает рот. И не закрывает.
Я достаю из лист. Это копия страницы заказного журнала нашей старой мастерской. Там ровным почерком Зои Петровны: заказ, венчальная пара образков, имена, год — девяносто восьмой. И подпись заказчицы. Фамилия другая. Имя жениха другое. И дата — за два года до рождения Егора.
— Это ваш почерк. Зоя Петровна помнит вас в лицо. Первый брак, расторгнутый до того, как вы вышли за отца Егора. Вы были разведённой, Нина Фёдоровна. Как и я.
Тишина в зале такая, что слышно, как на кухне стучит нож.
— Это подделка! — кричит она.
— Это журнал мастерской, он лежит на полке улет сорок. Я ничего не подделывала и ни одной подписи за вас не ставила. Я просто умею читать.
Я кладу лист на стол перед Алёной.
— Алён, ты продала меня за «репутацию», которой нет. Поздравляю с удачной сделкой.
И иду к выходу.
Егор догоняет меня у гардероба. Он без пиджака, лицо красное, в руке — мятые деньги.
— Ян. Ян, подожди.
— Не надо, Егор.
— Надо. Возьми. За ресторан. Я не знал, что платила ты. Мне Алёна сказала — мама оплатила.
— Оставь себе. Девочке на коляску.
Он стоит, переминается. Потом говорит самое главное, и от этого у меня холодеют пальцы.
— Ян… про крёстную. Это не из-за репутации.
— А из-за чего?
— Мать обещала Алёне квартиру переписать. Однушку на Вяземской. Сказала: будет моё имя в свидетельстве крёстной — будет и бумага. Алёна два вечера меня уговаривала. Я сказал — нет. Она меня не послушала.
Я смотрю на него и понимаю, что именно сейчас в этой семье кто-то узнал правду раньше времени.
— Значит, я стоила однушку.
— Ян, прости.
— Ты-то за что просишь? Ты единственный, кто сказал «нет».
Он молчит. Потом спрашивает хрипло:
— А про мать — правда?
— Правда.
— Она мне сорок лет про чистую судьбу рассказывала. И брату. И тебя при всех унизила.
— Егор, — говорю я, забирая пальто. — Я тебе ничего не доказывала. Я просто больше не намерена быть тем местом, об которое вытирают ноги, чтобы стать чище.
И ухожу. Не оборачиваюсь — просто иду к лестнице.
Дальше начинается самый тяжёлый год моей жизни.
Родня делится. Половина звонит и шипит, что я опозорила ребёнка в день крестин. Тётка по отцу перестаёт здороваться. Двоюродная пишет длинное сообщение про то, что сестёр не выбирают и что я должна была промолчать.
Я работаю по двенадцать часов. Расписываю образки, беру оптовые партии для паломнических лавок, учусь продавать через интернет. Зоя Петровна приносит мне лимонник в банке и говорит одно:
— Яночка, ты не сорвалась. Ты ответила сестре.
Я не плачу при ней. Я плачу ночью, один раз, в декабре, и больше не возвращаюсь к этому.
Алёна не звонит восемь месяцев. Потом звонит.
— Ян, Нина Фёдоровна квартиру не переписала.
— Здравствуй, Алён.
— Она говорит, что мы её опозорили. Что это из-за тебя всё.
— Из-за меня ваша сделка не состоялась? Возможно.
— Ты довольна?
— Чем?
Через месяц она звонит снова. Голос у неё уже другой — сорванный.
— Егор уходит.
— Почему?
— Он говорит, что не может жить с человеком, который родную сестру на квартиру обменял. Он говорит — если ты сестру продала, то и дочь продашь. Ян, скажи ему! Он тебя послушает!
— Не скажу.
— Почему?!
— Потому что он прав.
Они разводятся через год и три месяца после крестин. Тихо, без дележа — Егор оставляет квартиру ей, но не переписывает, мол живи и платит на Василису больше, чем положено. Нина Фёдоровна переезжает к нему и объясняет соседкам, что сына обманула меркантильная невестка.
Алёна приходит ко мне в мастерскую. Стоит в дверях — похудевшая, в том же светлом пальто, которое ей теперь велико.
— Ты всё разрушила, — говорит она.
— Разве и как?
— Ты достала эту бумажку! Если бы ты промолчала, у нас была бы семья!
— У тебя была бы однушка. Семья — это другое слово.
И тогда она кричит. Кричит так, что звенят стеклянные банки с эмалевым порошком.
— Да чтоб ты одна осталась! Чтоб тебя так же! Чтоб ты сдохла в этой своей каморке с кисточками! Я тебе этого не прощу — слышишь?! Проклинаю!
Я стою и молчу.
Первый раз я молчала в храме, у колонны, с пакетом в руках. Это было молчание человека, которого выставили.
Сейчас я молчу иначе. Я не оправдываюсь. Мне нечего добавить к тому, что уже сказано.
— Алён, — говорю я наконец. — Дверь слева.
Она уходит. Я возвращаюсь к печи.
Проходит ещё два года.
Моя мастерская переезжает в большое помещение с тремя печами и двумя ученицами. Я расписываю иконостасную финифть для нового храма в соседней области — большой заказ, на восемь месяцев вперёд. У меня есть человек, Артём, он занимается литьём, носит мне обед и не спрашивает про мою «репутацию».
Егор привозит Василису по субботам. Ей пять, она зовёт меня тётя Яна и требует, чтобы я давала ей синий порошок — «самый красивый».
— Тётя Яна, а почему у меня нет крёстной?
Я вытираю ей руки салфеткой и отвечаю честно:
— Есть. Просто она не успела записаться.
— А можно записаться потом?
— Можно, — говорю я. — Потом — всегда можно.
Егор смотрит на нас от двери и улыбается.
А в ящике у меня лежит тот самый образок. Белое поле, золотая обводка, святая Василиса. Я его не продала и не выбросила.
Я жду, когда девочка подрастёт и сама спросит, кто его сделал.
