Часть первая. Голос металла
— Держи ровнее, уводит в бок, — Вероника упёрлась ладонью в холодную бронзу и повела рукой по литому боку колокола. — Слышишь? Он гудит грязно.
— Мне кажется, нормально, — Жанна отступила на шаг и склонила голову. — Обычный подголосок.
— Не обычный. Он фальшивит, — Вероника постучала костяшкой по краю, и звук пошёл длинной дрожью. — Металл, Жанночка, никогда не врёт. Врут только люди.
Она включила станок и подвела резец к внутренней стенке. Тонкая бронзовая стружка поползла спиралью, обнажая свежий блеск. Восемь лет она снимала лишнее с колоколов, чтобы те пели чисто, и точно знала: если гниль внутри, снаружи её не заполируешь.
— Ты сегодня злая, — заметила Жанна, натягивая перчатки. — С самого утра как заведённая.
— Я не злая. Я собранная.
— Ты дважды перемерила подголосок, который и так в допуске. Это называется «собранная»?
— Это называется «мне надоело слушать фальшь», — Вероника отключила станок и стянула респиратор. — И на работе, и дома.
Жанна присела на бортик поддона и сложила руки на коленях. Она знала эту историю наизусть, как заученный тропарь, и всё равно каждый раз слушала заново.
— Опять Ксения?
— Ксения купила лошадь, — сказала Вероника ровно, будто зачитывала накладную. — Не пони для катания детишек. Полукровку. С родословной, с попоной и с прицепом-коневозкой за два миллиона.
— Сколько?
— Прицеп. Два. Сама лошадь — отдельная песня, — Вероника вытерла ладони ветошью и швырнула её в ящик. — А мне четвёртый год «не к спеху».
Жанна тихо присвистнула. Наверху, под фермами цеха, гудел мостовой кран, и звук его был похож на низкий, недобрый обертон.
— Она хоть частями отдавала?
— Ни копейки. Ни рубля, ни жеста, ни намёка, на возврат долга, — Вероника загибала пальцы, и каждый палец щёлкал сухо, как затвор. — Зато шубу купила. Зато на острова ездила два раза. Зато машина у неё теперь белая, потому что чёрная маркая.
— А Глеб?
— А Глеб говорит, что я считаю чужие деньги.
Она сказала это спокойно, но резец в её руке дрогнул и оставил на бронзе некрасивую царапину. Вероника посмотрела на след и молча взяла шкурку.
— Веронь, но это же его сестра, — осторожно начала Жанна. — Родная кровь. Тут любой мужик…
— Любой мужик пошёл бы к сестре и сказал: «Ксюша, верни». Одну фразу. Два слова. Он их не сказал за четыре года ни разу.
— Может, стеснялся?
— Он не стеснялся брать у меня деньги на её спасение, — Вероника хмыкнула, и в этом звуке было больше металла, чем во всём цехе. — Тогда он не стеснялся. Тогда он на коленях у моей кровати сидел и говорил, что я святая женщина.
Жанна поморщилась. Разговор всегда сворачивал в одно и то же ущелье, и выхода из него не было.
— Ты помнишь, как я эти деньги получила? — вдруг спросила Вероника.
— Дед оставил дом.
— Дом и восемнадцать соток над оврагом. Я туда ездила в детстве каждое лето. Он меня учил вишню окучивать и говорил: «Ника, земля — это последний рубеж, дальше отступать некуда», — она положила ладонь на бронзу, будто грелась. — Я продала последний рубеж. Отступать оказалось некуда очень быстро.
— Ты могла не давать.
— Могла. Ксения сидела у нас и выла в голос, что ей опишут имущество, что её фермочка с альпаками сожрала все кредиты, что поставщики подадут в суд. Глеб серел лицом. Я сама предложила.
— Расписку не взяли.
— Свои же люди, — Вероника растянула губы в чём-то похожем на улыбку. — Одна семья. Знаешь, самая дорогая фраза в русском языке. Дороже любой нотариальной бумаги.
Она вытащила телефон, открыла историю переводов и повернула экран к подруге. Строка светилась ровно и буднично: сумма, дата, комментарий — «заём Ксении, возврат в течение двенадцати месяцев».
— Вот. Единственная моя расписка. Двенадцать месяцев. Прошло сорок восемь.
— Так это же документ!
— Это, Жанна, повод для разговора. И то — если есть с кем разговаривать.
Она убрала телефон в карман комбинезона и снова взялась за станок. Резец вошёл в бронзу мягко, и колокол отозвался коротким, почти обиженным стоном.
— Я тебе так скажу, — Жанна поднялась. — Забей. У тебя муж — золото. Не пьёт, не гуляет, руки на месте. Деньги — бумага.
— Бумага, — согласилась Вероника. — А достоинство — не бумага. Достоинство — литьё. Один раз треснуло — только на переплавку.
— Страшные вещи говоришь.
— Я работаю с расплавом при тысяче ста градусах, Жанночка. Меня страшным не удивишь.
Смена закончилась в шесть. Вероника сдала инструмент, переоделась, расписалась в журнале и вышла к остановке, застёгивая куртку до самого горла. Внутри у неё щёлкал невидимый механизм, как обратный отсчёт литейной печи.
Дома пахло чужой уверенностью. Глеб сидел на диване, вытянув ноги, и листал что-то в планшете, и по его расслабленной спине было понятно: у человека всё в порядке.
— О, пришла, — сказал он. — Ксюха звонила. Приглашает в субботу на конюшню. Ласточку смотреть.
— Кого?
— Лошадь. Её Ласточкой зовут.
Вероника медленно сняла куртку и повесила на крючок. Крючок скрипнул.
— Ласточка, — повторила она. — Прекрасно. А как зовут мои полтора миллиона? У них имя есть?
Часть вторая. Приоритеты
Глеб отложил планшет и посмотрел на жену снизу вверх — тем самым взглядом, который восемь лет назад казался ей спокойным и надёжным, а теперь выглядел просто ленивым.
— Начинается.
— Ничего не начинается. Я задала вопрос.
— Ты задала не вопрос, а укол, — он потёр колено. — Веронь, ну сколько можно. Человек первый раз за годы позволил себе радость.
— Первый раз, — она кивнула. — Считаем вместе. Шуба — раз. Острова — два. Белая машина — три. Ремонт с дизайнером — четыре. Теперь Ласточка с прицепом — пять. У неё радость поставлена на конвейер.
— Это её деньги.
— Это мои деньги, Глеб. Мои. Дедовы восемнадцать соток над оврагом, если тебе так понятнее.
Он поднялся, прошёл мимо неё в коридор и начал зачем-то перекладывать ключи в вазочке. Вероника смотрела на его затылок и чувствовала, как в горле собирается сухая, колючая злость.
— Я ей позвоню, — сказала она.
— Не звони.
— Позвоню.
— Вероника.
Она уже набирала номер. Гудки шли долго, лениво, будто на том конце решали, стоит ли вообще снимать трубку.
— Да? — голос Ксении был весёлым и слегка запыхавшимся.
— Ксюша, добрый вечер. Я по поводу долга.
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы человек успел закатить глаза.
— Ой, — сказала Ксения. — Опять.
— Не «опять», а всё ещё. Четыре года, Ксюша. Я хочу график. Хотя бы по тридцать тысяч в месяц.
— По тридцать? — золовка усмехнулась. — Ты вообще представляешь мои расходы? У меня коневозка в кредит, у меня постой десять тысяч в месяц, ветеринар, ковка, амуниция…
— Меня не интересуют подковы твоей лошади.
— А меня не интересуют твои истерики! — голос на том конце стал жёстким, как удар молотка по холодной бронзе. — Ты знаешь, сколько я работаю? Я в конном клубе с семи утра до девяти вечера! У меня приоритеты, Вероника! У меня жизнь, а не бухгалтерия!
— Приоритеты, — повторила Вероника. — Отлично. Значит, мои полтора миллиона в этом списке приоритетов на каком месте? На двадцатом?
— Знаешь что? Ты вообще-то родственница мне. Я думала, у нас нормальные отношения. А ты меня в должники записала, как коллектор.
— Я тебя не записывала. Ты сама подписалась, когда сидела у нас в квартире и просила спасти.
— Я просила у брата! — выкрикнула Ксения. — У брата! А деньги случайно оказались твои!
Вероника отвела трубку от уха и посмотрела на неё, как на неисправный прибор.
— Случайно, — сказала она в микрофон. — Прекрасное слово. Полтора миллиона случайно ушли с моего счёта на твой.
— Не дави на меня. Не дави, поняла? Я не в том положении, чтобы меня доить.
— Ты в том положении, чтобы покупать лошадь.
— Всё, разговор окончен.
Короткие гудки ударили в ухо частой дробью. Вероника медленно опустила телефон и повернулась к мужу.
Глеб стоял у вешалки и смотрел на неё так, будто это она только что накричала на всю семью.
— Довольна? — спросил он.
— Ты слышал?
— Я слышал, как ты унижаешь мою сестру.
— Я слышала, как твоя сестра объясняет мне, что подковы важнее моего наследства, — Вероника шагнула к нему. — Глеб, скажи мне честно. Ты собираешься хоть раз в жизни с ней поговорить?
— О чём?
— О совести.
Он усмехнулся — коротко, неприятно, одним углом рта.
— Совесть — это когда жена не тычет мужу его роднёй.
— Совесть — это когда берут и отдают.
— Она отдаст.
— Когда?
— Когда сможет.
— Она уже может. Она может лошадь, прицеп, острова и шубу. Она не может только мене.
Глеб взял куртку, потом положил обратно. Он всегда так делал, когда хотел уйти, но понимал, что уходить некуда — квартира была её, и он это знал не хуже неё.
— Значит так, — сказал он, и голос у него стал сухим, ровным, как заводская инструкция. — Слушай меня внимательно, Вероника. Мне надоело. Мне четвёртый год надоело слушать про эти деньги.
— Мне тоже надоело их ждать.
— Ещё раз про долг — и я подаю на развод, — отрезал он. — Надеюсь, тебе всё понятно?
В комнате стало очень тихо. Где-то за стеной у соседей стукнула дверца шкафа, и этот бытовой звук показался Веронике неуместным, почти неприличным.
— Повтори, — попросила она.
— Ты слышала.
— Я хочу услышать ещё раз. Я привыкла проверять звук дважды.
Глеб выпрямился, довольный тем, что нашёл наконец рычаг.
— Ещё одно слово про долг Ксении — и на следующий же день я иду подавать заявление. Мне надоело, что ты ссоришь меня с сестрой. Хватит.
— То есть выбор такой, — медленно произнесла Вероника. — Либо я молчу и делаю вид, что меня не обокрали, либо я одна.
— Никто тебя не обкрадывал.
— Тогда почему за возврат моих денег ты грозишь мне разводом, а за невозврат ей — ничем?
Он открыл было рот, но ответа не нашлось, и он сделал то, что делают все в таких случаях: разозлился сильнее.
— Потому что она — семья! — рявкнул Глеб. — А ты ведёшь себя как чужая!
Вероника посмотрела на мужа очень внимательно, будто прикидывала толщину стенки и место, где металл даст трещину.
— Спасибо, — сказала она. — Наконец-то честно.
Часть третья. Эклеры
Утром Глеб проснулся другим человеком. Он насвистывал в ванной, гремел бритвой, вышел в кухню в хорошем настроении и чмокнул жену в висок так, будто накануне они мирно обсуждали отпуск.
— Я в семь буду, — сообщил он. — Заеду в «Крокус», возьму твои эклеры. С фисташкой.
— Не надо.
— Надо-надо. Ты вчера перенервничала.
Вероника застегнула комбинезон и подняла на него глаза.
— Глеб, ты сказал мне, что подашь на развод.
— Я погорячился.
— Ты не погорячился. Ты предупредил.
— Ну сказал и сказал, — он махнул рукой и полез в холодильник. — Что ты как прокурор. Живём же дальше.
— Живём, — согласилась она. — Только теперь я знаю, по каким расценкам.
Он не расслышал или сделал вид. На испытательном полигоне у него в тот день был график: три машины, сорок километров разбитой брусчатки, замеры на пробой подвески. Глеб любил свою работу и умел разговаривать о ней часами — как металл ведёт себя под ударом, как рессора устаёт и однажды лопается без предупреждения.
Про рессору Вероника вспомнила в обед. Она сидела в раздевалке, положив на коленях телефон, и второй раз перечитывала строку перевода. Двенадцать месяцев. Сорок восемь.
Потом набрала номер, который взяла у Жанны неделю назад.
— Радченко, слушаю, — отозвался мужской голос, деловитый и слегка простуженный.
— Илья Сергеевич? Меня зовут Вероника. По рекомендации. У меня вопрос по займу между родственниками.
— Расписка есть?
— Нет. Есть перевод со счёта на счёт с назначением платежа.
— Назначение какое? Дословно.
— «Заём Ксении, возврат в течение двенадцати месяцев».
В трубке зашуршали бумаги.
— Уже неплохо, — сказал юрист. — Что-нибудь ещё? Переписка, сообщения, аудио?
— Переписка есть. Она мне писала: «Верну всё до копейки, ты меня спасла».
— Скриншоты сохранили?
— Я, Илья Сергеевич, работаю с допусками в сотые доли. Я всё сохраняю.
— Похвально, — юрист усмехнулся. — Тогда садитесь и слушайте. Ситуация ваша не идеальная, но и не безнадёжная. Однако есть скользкий момент, который вы можете не любить.
— Говорите.
— Срок. С момента, когда деньги должны были быть возвращены, прошло много времени. Ответчик наверняка заявит о пропуске срока. Нам придётся доказывать, что вы претензии предъявляли и что она признавала долг. Каждое её «верну» продлевает вам жизнь.
— У меня есть её «верну» позапрошлым летом. Голосовое.
— Отлично. Приезжайте с телефоном и выпиской. И ещё, — он помолчал. — Вы замужем?
— Замужем.
— Муж чей брат?
— Родной.
— Тогда приготовьтесь к тому, что суд станет самой лёгкой частью, — спокойно сказал Радченко. — Тяжёлое будет дома.
Вероника попрощалась и убрала телефон. В цеху звенел пробный удар: Жанна раскачивала язык на испытательном стенде, и низкий гул шёл по бетону, отдаваясь в подошвах.
Вечером Глеб принёс эклеры. Он выложил их на блюдо, включил телевизор погромче и рассказал, как на полигоне сегодня лопнул амортизатор.
— Понимаешь, он ходит-ходит, всё нормально, замеры в норме — и вдруг хлоп. Металл устал.
— Металл не устаёт молча, — отозвалась Вероника. — Он предупреждает. Просто никто не слушает.
— Ты о чём?
— О рессорах.
В субботу приезжала Ксения. Она вошла в квартиру громко, поставила у порога сумку с яблоками и объявила с порога:
— Ласточка сегодня прыгала девяносто! Девяносто сантиметров, представляете?
— Молодец, — сказал Глеб.
— Тренер говорит, у неё потенциал. Я подумываю о втором коне, но это уже весной.
Вероника расставляла тарелки и молчала. Ксения ела, хвалила запечённую рыбу, рассказывала про клуб, про клиентов, про то, что в её конюшне работают одни бездельники и она всё тянет на себе.
— Устаю страшно, — вздохнула золовка. — Никакой личной жизни.
— Ты бы отдохнула, — сказал брат.
— Съезжу в марте. Есть тур на десять дней, недорогой совсем.
Вероника подняла глаза от тарелки.
— Ксюша.
— М?
— На сколько недорогой?
Глеб положил вилку. Ксения посмотрела на невестку с ленивым удивлением, как смотрят на комара в ноябре.
— Веронь, ну не начинай.
— уточняю бюджет.
— Вероника, — тихо и очень чётко произнёс Глеб. — Помнишь, о чём мы говорили?
— Помню, — сказала она и снова взялась за вилку. — Приятного аппетита.
Ксения ушла в одиннадцатом часу, поцеловав брата в щёку и сказав невестке «пока» с интонацией, которую можно было упаковать и продавать как образец снисходительности. Дверь закрылась.
— Умница, — похвалил Глеб. — Видишь, как хорошо посидели.
— Замечательно, — ответила Вероника. — Хочу тебя предупредить: я умею молчать очень долго. Но у любого молчания есть срок годности.
Часть четвёртая. При свидетелях
Тамара Витальевна приехала в среду, без предупреждения, как приезжала всегда. Свекровь была женщина крупная, громкая, с мозолистыми руками — тридцать лет она проработала на пасеке в области, и до сих пор возила детям мёд в трёхлитровых банках.
— Держи, — она поставила банку на стол. — Гречишный. От давления.
— Спасибо, — сказала Вероника. — Тамара Витальевна, останьтесь на ужин. Ксения тоже подъедет.
— Я её звал? — насторожился Глеб.
— Я звала.
Ксения появилась через час — в бриджах для верховой езды, с растрёпанной косой, довольная собой. Она обняла свекровь, села за стол, положила локти на скатерть.
— Ну что, семейный совет? — усмехнулась она. — По какому поводу?
— По поводу денег, — сказала Вероника.
Глеб дёрнулся всем телом.
— Вероника.
— Сядь, — попросила она мужа. — Тамара Витальевна, вы знаете, что четыре года назад я одолжила Ксении полтора миллиона рублей?
— Знаю, — кивнула свекровь. — Ты её тогда буквально из петли вытащила, я это помню и говорю всем.
— Она вам говорила, что отдаёт?
Тамара Витальевна поставила чашку и медленно перевела взгляд на дочь.
— Как отдаёт? Она мне летом сказала, что почти рассчиталась.
— Ни копейки, — сказала Вероника. — За четыре года. Ноль.
В кухне стало очень тесно от четырёх человек и одной цифры.
— Ксюша? — тяжело произнесла свекровь.
— Ну а что «Ксюша»? — золовка вспыхнула. — Что вы на меня смотрите как на воровку? Я отдам! Я всегда говорила, что отдам! Просто сейчас неудачный момент!
— Четыре года неудачный момент? — уточнила Вероника.
— У меня был провал с фермой! У меня были долги!
— Ты закрыла их моими деньгами.
— И что теперь, всю жизнь за это в ноги кланяться?!
— Нет, — сказала Вероника. — Всю жизнь не надо. Надо просто вернуть.
Ксения повернулась к брату, ища опоры, и Глеб опору дал.
— Так, всё, — он хлопнул ладонью по столешнице. — Хватит цирка. Вероника, я тебя предупреждал. Ты помнишь, что я сказал?
— Помню, — она ответила спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Ты сказал, что подашь на развод, если я ещё раз заговорю о долге.
Тамара Витальевна повернула голову к сыну так резко, что звякнули серьги.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что мне надоели скандалы.
— Ты жене разводом пригрозил за то, что она свои деньги просит?
— Я…
— Я всё помню, Глеб, — продолжила Вероника ровно, будто выставляла резец на нужную глубину. — А ты помнишь, где живёшь?
Он осёкся.
— В смысле?
— В прямом. Квартира трёхкомнатная, куплена до брака, оформлена на меня. Дедово наследство было вторым. Первым была эта квартира. Ты сюда въехал с одной сумкой и коробкой инструментов, помнишь?
— Ты мне сейчас квартирой в лицо тычешь?
— Я напоминаю расстановку. Ты же любишь ясные приоритеты, — Вероника повернулась к золовке. — Ксения, слушай внимательно, повторять не буду. До пятницы, до конца дня, вся сумма должна быть на моём счёте.
Ксения расхохоталась — коротко, зло.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Полтора миллиона за три дня?
— И проценты за пользование деньгами. Продай коневозку. Продай Ласточку. Возьми кредит. Займи у подруг, как я тебе заняла. Меня твои способы не касаются, меня касается результат.
— А если нет?
— Если нет — в понедельник я подаю на развод. И одновременно исковое заявление о взыскании долга. Юрист у меня уже есть.
Глеб встал так резко, что стул отъехал назад.
— Ты не посмеешь.
— Смотри внимательно, — сказала Вероника. — Я умею доводить работу до конца. Профессия обязывает.
— Из-за денег? — заорала Ксения. — Ты разрушаешь семью из-за денег?!
— Из-за денег её разрушила ты, — Вероника не повысила голос. — Я разрушаю из-за того, что мой муж выбрал тебя.
— Да ты просто расчётливая! Ты нас всех считала!
— Считала, — согласилась Вероника. — Даты, суммы, проценты. И ещё считала, сколько раз он тебе позвонил и сказал «верни». Ноль раз, Ксюша. Ноль.
Тамара Витальевна медленно поднялась. В её позе не было ни растерянности, ни слёз — только тяжёлое, накопленное годами понимание.
— Значит так, дети мои, — сказала она. — Я двадцать пять лет держала пасеку, и я знаю: если в улье завёлся вор, ульем занимаются, а не пчёл выгоняют.
— Что вы хотите сказать? — прищурилась Ксения.
— Что если у вас всё пойдёт наперекосяк — а оно пойдёт, — ко мне не приезжайте. Ни ты, Ксюша, ни ты, Глеб. Дом закрыт. Я вас не пущу.
Наступила пауза, в которой было слышно, как гудит холодильник.
— Ты чего, — растерянно проговорил Глеб. — Ты о чём вообще? Какое «наперекосяк»?
— Такое, — жёстко ответила свекровь. — Ты у меня осенью бумаги подписывал? Подписывал. Я тебя спрашивала, что подписываешь? Спрашивала. Ты мне что ответил?
Ксения побледнела и быстро сказала:
— Не надо.
— Надо, — свекровь не смотрела на дочь. — Он ответил: «Не лезь, разберёмся». Вот и разбирайтесь.
Глеб стоял, опустив руки, и медленно наливался краской.
— Ты… ты сейчас при ней это говоришь?
— Я при ней говорю, потому что она у вас одна тут человек, — Тамара Витальевна взяла сумку. — Вероника, спасибо за ужин. Мёд ешь по ложке утром.
Дверь за ней закрылась мягко, без стука.
Часть пятая. Три дня
Ксения опомнилась первой. Она резко развернулась к невестке, и лицо у неё было такое, будто она собиралась не спорить, а кусаться.
— Ты, — выдохнула золовка. — Ты вбила клин в нашу семью. Мы жили нормально, пока ты не начала считать.
— Вы жили нормально за мой счёт, — ответила Вероника. — Это разные состояния.
— Да чтоб тебе икалось этими деньгами! Чтоб они тебе поперёк горла встали! Ты хуже чужой!
— Хорошо, что мы наконец определились со степенью родства.
— Глеб! — Ксения обернулась к брату. — Ну скажи ей! Ты же обещал!
Глеб молчал. Он стоял посреди кухни, и было видно, как в нём медленно поворачивается тяжёлая мысль, которую он четыре года старательно обходил стороной.
— Какие бумаги, Ксюша? — спросил он глухо.
— Что?
— Мать про какие бумаги говорила?
— Не бери в голову.
— Какие. Бумаги, — раздельно повторил он.
— Обычные! — взорвалась сестра. — Ты сам согласился! Ты сказал: «Всё нормально, подпишу»! Что ты теперь из меня душу вынимаешь?!
— Я спросил, что я подписывал?
— Поручительство, Глебушка, — вдруг сказала Вероника, и оба обернулись к ней разом. — Судя по всему — поручительство. Осенью. Под её коневозку или под что-то покрупнее. Мать твоя знает больше, чем сказала.
Тишина натянулась, как трос под нагрузкой.
— Ты откуда знаешь? — резко спросил Глеб.
— Догадываюсь. Я умею слышать фальшивый обертон, — она вытерла руки полотенцем. — Спроси у неё. Или у банка. Или у матери — она тебе, может, расскажет, что ещё в этом доме заложено.
Ксения схватила куртку.
— Я не обязана здесь это слушать!
— Не обязана, — согласилась Вероника. — Обязана только вернуть полтора миллиона и проценты за пользования до пятницы.
— Не будет тебе никакой пятницы! Это блеф! Ты никуда не пойдёшь, ты за него зубами держишься восемь лет!
— Проверим.
Дверь хлопнула. По лестничной клетке простучали каблуки, потом внизу взревел двигатель, и стало тихо.
Глеб опустился на стул и уронил голову в ладони. Он просидел так минуту, потом поднял лицо — и в глазах у него была не растерянность, а злость. На всех сразу.
— Ты добилась, — сказал он. — Ты добилась, чего хотела. Развалила всё.
— Я задала вопрос про деньги. Развалил ты — угрозой.
— Я погорячился!
— Ты не горячился. Ты выбирал. Между женой, которая отдала последнее, и сестрой, которая купила лошадь. И ты выбрал лошадь, Глеб.
— Не передёргивай! — он встал. — Я говорил в сердцах!
— В сердцах говорят «дура» и потом просят прощения. А ты пришёл на следующий день с эклерами и сделал вид, что ничего не было. Это не «в сердцах». Это план.
— Какой план?!
— Заткнуть меня один раз и навсегда, — она смотрела ему прямо в лицо. — Чтобы больше не звучало. Ты человек полигона, ты знаешь: чинить долго и дорого, а вот привязать проволокой — быстро.
Он прошёл по кухне туда и обратно, сжимая и разжимая пальцы.
— И что теперь? Ты правда подашь?
— Если денег не будет — да.
— А если будут?
Вероника чуть склонила голову, как склоняла её над колоколом, ловя чистоту тона.
— Тогда мы поговорим о втором вопросе.
— О каком?
— О том, что ты подписал осенью, не сказав мне ни слова. И о том, что твоя мать заранее готова закрыть перед вами обоими дверь. Она ведь не про мёд приезжала, Глеб. Она приезжала посмотреть, крепко ли ты сидишь.
Он замер. Потом медленно, тяжело сел обратно и достал телефон.
— Я ей позвоню.
— Позвони.
— И Ксюхе позвоню. Пусть продаёт всё. Пусть хоть по частям.
— Позвони, — повторила Вероника. — Одна фраза. Восемь слов. Четыре года их ждала.
Он набрал номер сестры. Гудки шли долго, потом связь оборвалась. Он набрал снова — «абонент недоступен». Глеб тихо, зло выругался в кулак и швырнул телефон на стол экраном вверх.
— Не берёт.
— Логично. Она уверена, что я блефую, и ты уверен. Вам обоим удобно так думать.
— А ты не блефуешь?
Вероника не ответила. Она подошла к холодильнику, сняла с дверцы магнит и вытащила из ящика чистый лист. Достала карандаш — плотницкий, плоский, каким размечают формы под литьё.
Крупно, печатными буквами, она написала в столбик: среда, четверг, пятница.
— Что это? — спросил Глеб.
— График.
— Какой график?
— Мой, — сказала она и провела по слову «среда» жирную линию. — Один день прошёл.
Он смотрел на лист, будто на приговор комиссии по браку.
— Ты это серьёзно.
— Я работаю с расплавом, — Вероника прижала лист магнитом к дверце и отступила на шаг, проверяя, ровно ли висит. — В моей профессии не бывает «почти залил» и «примерно остыло». Или колокол поёт, или идёт на переплавку.
— И что будет в понедельник?
— В понедельник посмотрим, кто из нас плавится.
Ночью он не спал. Она слышала, как он выходит в коридор, как набирает номер за номером — сестре, матери, снова сестре. Он говорил вполголоса, но одна фраза долетела отчётливо: «Мам, скажи прямо, что ещё она на тебя оформила?»
Ответа Вероника не расслышала. Зато утром на дверце холодильника появилась вторая жирная линия — четверг она зачеркнула сама, ещё до завтрака, аккуратно, по линейке.
Осталась пятница.
