Илья стоял в прихожей, придерживая ногой две объёмные сумки, оставленные племянниками у порога. Из одной торчала палка колбасы, из другой — банка мёда и пакет с грушами. Он смотрел на эти сумки так, будто они были не продуктами, а заявлением с чужой подписью.
— Я не шучу, — сказал он. — Мам, давай без театра. Я твой единственный сын. Единственный. Всё остальное — гости с гостинцами.
— Илюша, они мои племянники. Дети моей сестры.
— Дети твоей сестры принесли тебе груш на четыреста рублей и уже мысленно поделили твои сорок восемь квадратов, — он усмехнулся, но глаза остались злыми. — Я их знаю. Они как чайки: где хлеб, там и крик.
Елена Ивановна медленно опустилась в кресло. Высокий потолок над её головой был расчерчен старой лепниной, которую отец белил сам, стоя на табурете, и ей вдруг стало очень обидно, что об этом потолке говорят словами «квадратов».
— Ты полгода не звонил, — тихо сказала она. — А теперь бегаешь ко мне каждую неделю.
— Соскучился.
— По мне или по лепнине?
— Мам! — он повысил голос, и стены отозвались. — Ты сейчас серьёзно будешь меня попрекать звонками? Я работал! Я жизнь строил! А они тебе сумочки таскают и ласковые слова, потому что им выгодно!
— А тебе не выгодно?
Илья замолчал. Потом наклонился, поднял сумку и понёс её в комнату — так демонстративно заботливо, что Елена Ивановна отвернулась.
Анна узнала обо всём этом от свекрови, точнее — от бывшей свекрови, но язык до сих пор спотыкался о приставку «бывшая». Они сидели в комнате Елены Ивановны, между ними лежал старый альбом с фотографиями, и никто его не открывал.
— Аня, я не понимаю, — сказала Елена Ивановна. — Семнадцать лет. Настя большая. Что случилось-то? Он мне ни слова. Из-а чего развод?
— Он и не скажет.
— Ты скажи.
Анна помолчала. Потом произнесла ровно, без дрожи:
— У него есть любовница. Не первый месяц. Я узнала случайно, а потом уже не случайно.
Елена Ивановна прижала ладонь к груди.
— Господи. Я же надеялась, что хоть у него будет по-человечески. Я сама с его отцом разошлась, когда Илюше и года не было. Потом второй раз попробовала — не вышло. Потом бросила эту затею.
— Вы ни при чём, — сказала Анна. — Дети не наследуют разводы. Дети наследуют привычки.
— Настя знает?
— Я сказала ей, что мы не сошлись характерами. Так лучше. Она девочка, ей шестнадцать, ей одиннадцатый класс заканчивать, а не отца по кусочкам собирать.
— А он?
— Молчит, как будто ему за молчание доплачивают, — Анна улыбнулась, коротко и невесело. — Квартира моя, до брака. Он собрал вещи и снял себе жильё. Сказал: «Ты меня выгнала». Я сказала: «Я тебя не держала».
Елена Ивановна покачала головой.
— Я и не думала, что он такой станет.
— Он не станет, — сказала Анна. — Он такой был. Просто раньше не было причины показывать.
Слух принесла тётка — сестра Елены Ивановны, та самая, чьи сыновья таскали сумки. Позвонила Илье как бы между делом, как бы по-родственному, и уронила фразу, будто монету в колодец: «А мать твоя к нотариусу ездила. Я сама её возила».
Илья набрал матери в тот же вечер. Голос был натянут, как леска.
— Мам, ты у нотариуса была?
— Была.
— Зачем?
— По делу.
— По какому делу?! — он почти сорвался. — Мам, ты завещание писала? Ты завещание писала, да? На кого?
— Илья, я тебя не узнаю.
— А я тебя узнаю! Ты меня всю жизнь вторым ставила! — крикнул он и бросил трубку.
Он приехал через час. А за полчаса до него в квартире появилась Настя — отпросилась у мамы переночевать у бабушки, потому что «бабушке одной скучно, а мне спокойно». Она разложила учебники в дальней комнате и прикрыла дверь.
Илья вошёл, не разбирая, дома кто-нибудь ещё или нет. Он сразу пошёл в комнату к матери и заговорил на таком градусе, что сам себя подгонял.
— Кому? Кому отписала? Говори прямо, я не мальчик!
— Илюша, сядь.
— Не сяду! Я семнадцать лет строил, а меня обчистили! Жена квартиру себе оставила, ты — свою прячешь, все умные, один я дурак! Мама, ты идёшь со мной. Сейчас. Завтра утром — к нотариусу, и переписываешь на меня. Всё. Точка.
— Ты слышишь, как ты со мной разговариваешь?
— Я слышу, как меня хотят обойти! — он навис над креслом. — Тебе восьмой десяток, мам! Сколько тебе осталось — год, десять? Никто не знает! А они уже с грушами ходят! Ты хочешь, чтобы в отцовской квартире жили чужие люди?
У Елены Ивановны задрожали губы, и по щеке пошла слеза — быстрая, стыдная.
— Уйди, — сказала она. — Пожалуйста, уйди.
— Не уйду, пока не пообещаешь!
Дверь дальней комнаты открылась.
Настя шла к отцу быстро, и в её лице не было ничего детского. Она подошла и ударила его кулаками в грудь — не сильно, дважды, будто стучала в запертую дверь.
— Хватит! — сказала она. — Хватит орать на бабушку.
Илья отступил и замолчал так резко, будто ему выключили звук.
— Настя… ты откуда…
— Из комнаты. Из той, где слышно всё, папа. Стены тут толстые, а голос у тебя как у сирены.
— Ты не понимаешь, это взрослый разговор…
— Ага, — кивнула Настя. — Очень взрослый. Взрослый мужчина требует у пожилой матери подписать бумажку, потому что боится опоздать к её похоронам. Пап, ты не наследник, ты очередь занимаешь.
— Не смей! — он вспыхнул. — Я твой отец!
— Ты мой отец, — согласилась она. — И это единственное, что ты за последний год делал бесплатно. Всё остальное — с расчётом.
— Что тебе мать наговорила?!
— Мама мне ничего не говорила, — Настя усмехнулась. — Мама у нас святая, она молчит и вытирает. А я не святая, я умею читать. И считать. И слышать, как ты в коридоре шептал в трубку «котёнок, я скоро».
Илья дёрнулся, как от толчка.
— Это… это не то, что…
— Это ровно то, — отрезала она. — У тебя любовница. Была ещё до развода. Мама тебя не выгоняла, она просто перестала за тобой убирать. И правильно сделала. Знаешь, у одного умного человека сказано: не тот беден, у кого мало, а тот, кому всегда мало. Это про тебя, пап. Ты богат был, а ходил с протянутой рукой.
— Замолчи! Тебе шестнадцать, ты жизни не знаешь!
— Зато я знаю арифметику. Ты полгода не звонил бабушке, а потом стал приезжать каждую неделю. Совпадение? Ты приехал не к матери. Ты приехал к сорока восьми метрам с высокими потолками.
Елена Ивановна вцепилась в подлокотники. Илья облизнул губы.
— Настя, солнышко, ты не понимаешь. Эти племянники…
— Племянники твои — жадные, тут я с тобой соглашусь, — кивнула Настя. — Только они хоть груши принесли. А ты принёс крик. Знаешь, разница в том, что они пытались купить, а ты пытался отобрать. Обоим — от ворот поворот.
— Что значит «обоим»?!
Настя выдохнула и сказала спокойно, почти ласково — и от этой ласки Илье стало холодно:
— Квартира уже не бабушкина. Она вчера оформила дарственную. На меня.
Тишина натянулась и лопнула.
— Что?! — Илья шагнул назад, потом вперёд. — Мама! Мама, это правда?!
Елена Ивановна кивнула, не поднимая головы.
— Ты… ты ребёнку?! Шестнадцатилетней?! Да её обманут, разведут, отберут!
— Меня? — Настя приподняла брови. — Пап, меня уже пытались развести. Родной отец. Не получилось. Так что тренировка была хорошая.
— Я в суд… я… — он захлебнулся и не нашёл слов, потому что слова закончились раньше, чем злость.
— Ты в коридор, — сказала Настя. — Дверь налево. И запомни: ни сантиметра ты в этой квартире не получишь. Ни комнаты, ни угла, ни раскладушки. Даже на подоконнике не приляжешь — я цветы поставлю.
— Ты меня выгоняешь? Из дома, где я родился?!
— Ты сам вышел из этого дома, пап. Просто вещи забыл. Я тебе их вынесу, если понадобится.
Илья посмотрел на мать — та молчала. Посмотрел на дочь — та стояла между ним и креслом, как поставленный на место засов. Он развернулся и пошёл к выходу, задев вешалку, и его собственная куртка упала на пол.
— Ты пожалеешь, — сказал он в дверях, потому что надо было сказать хоть что-то.
— Я уже жалею, — ответила Настя. — Только не о квартире. О тебе.
На лестнице пахло старой краской, и шаги отдавались гулко. На площадке ниже Илья столкнулся с племянниками — оба крепкие, оба с сумками, старший даже с детской коляской у стены.
— О, Илюха! — обрадовался старший. — Ты от тётки? Как она, нормально?
— Нормально, — Илья остановился и вдруг усмехнулся, широко и криво. — Вы, ребята, зря лестницу топчете. Квартира отписана. Дарственная. Оформлено, подписано, всё.
Оба замерли, как выключенные.
— Кому? — спросил младший.
— Не вам, — сказал Илья и пошёл вниз.
За спиной он услышал приглушённое:
— И чего мы это тащим тогда?
— Обратно понесём. Сыр возьму себе.
Илья хмыкнул. Хоть на этом он выиграл: пусть эти двое считают убытки. Мысль была мелкая, но её хватило на два лестничных марша.
Во дворе он остановился и достал телефон. Пальцы сами нашли номер, который годами был первым в списке. Анна ответила почти сразу.
— Аня. Это я. Нам надо…
— Нет.
— Ты даже не выслушала!
— Илья, я тебя слушала семнадцать лет. Все выпуски.
— Аня, я один остался! — голос дрогнул, и это было почти искренне. — У меня никого. Мать за меня не встала, дочь на меня орёт, я снимаю угол, я…
— Ты снимаешь угол, потому что тебе так удобнее было водить любовниц, — ровно сказала Анна. — А теперь неудобно. Это не одиночество, это неудобство.
— Я ошибся! Люди ошибаются!
— Люди ошибаются один раз. У тебя это был график.
— Аня, ну хотя бы поговорить…
— Нет, — повторила она. — И не приходи. Я двери закрываю не от злости, а от порядка. Всего доброго, Илья.
Гудки.
Он стоял во дворе с телефоном в руке. Ему было холодно, и в голове очень быстро, очень удобно выстроилась ясная картина. Виновата Анна — если бы она была другой, он бы не завёл ту любовницу. Виноваты племянники — не таскали бы свои сумки, он бы не заторопился. Виновата тётка — не шептала бы про нотариуса, он бы не кричал. Виновата мать — молчала, вместо того чтобы сказать по-людски. И дочь виновата — родному отцу указала на дверь.
Он поднял голову на светящиеся высокие окна второго этажа. Настя молодая, отходчивая, думал он, годик-другой — простит, впустит, ещё и рада будет, что отец рядом. Эта мысль немного согрела.
А наверху Настя укрывала бабушку пледом и говорила тихо:
— Всё, бабуль. Больше он тут не покричит.
— Настенька, он же сын мне…
— Сын, — согласилась Настя. — Только сыновья приходят с руками, а он приходил с ладонью вверх. Спи. Я тут.
Она села рядом на пол, обняла колени и долго не двигалась. Внизу, во дворе, хлопнула дверца машины, и стало совсем тихо.
