Часть первая. Бумага с цифрой
В мастерской гудел шлифовальный станок, и белая пыль от гипса лежала на подоконнике ровным слоем, как первый снег на асфальте. Артур держал в руках гильзу протеза — гладкую, тёплую, почти живую — и щурился на свет, проверяя кромку. Полина вошла без стука, потому что стучать в эту дверь было бессмысленно: за станком её всё равно никто не слышал.
— Выключи свою мельницу, — сказала она. — У меня новость.
— Подожди. Я тут человеку ногу доделываю, — Артур щёлкнул тумблером, и тишина упала резко, как крышка. — Всё, говори.
— Пришла справка из фонда, — Полина протянула лист. — Проиндексировали. Ты сядь.
— Я и так стою ровно. Сколько?
Он взял бумагу испачканными пальцами, оставив на углу серый отпечаток. Посмотрел на строчку с суммой, потом перевёл глаза на жену, потом снова на строчку. Губы у него дрогнули, но не в улыбке — скорее в недоверии.
— Это за двоих?
— За обеих, — поправила Полина. — У нас дочери, Артур, а не двое каких-то абстрактных. Ева и Ника.
— Да я помню, кто у меня родился, не подкалывай. Просто цифра… Слушай, это же почти взнос.
— Почти — не считается. Но с нашими накоплениями считается.
Полина работала кинологом в поисково-спасательном отряде, и от неё всегда пахло не духами, а мокрой шерстью и брезентом. Она умела ждать, умела читать чужое поведение по мелким движениям и терпеть не могла, когда ей врут в лицо. За семь лет брака она научилась читать и мужа — по тому, как он трёт большим пальцем ноготь указательного.
— Ты уже что-то придумал, — сказала она. — Не три палец, говори.
— Ремонт, — выпалил Артур. — У нас ванная течёт третий сезон, я её латаю, как старую лодку.
— Ремонт в чужой квартире — это как стричь газон перед домом, который тебе не принадлежит, — отрезала она. — Мы снимаем, если ты забыл. Всё, что мы сделаем, останется хозяйке.
— Тогда взнос.
— Тогда взнос, — кивнула она. — Двушка. Ева идёт во второй класс, ей нужен стол, а не угол за занавеской.
— Ещё вариант — отложить на учёбу.
— До учёбы двенадцать лет. За двенадцать лет эти деньги превратятся в пыль, — Полина стряхнула с рукава гипсовую крошку. — Вот в такую.
Артур засмеялся бы, но ему было не до веселья: он уже считал в уме, шевеля губами, и от этого счёта у него портилось настроение. Он положил справку на верстак, поверх заготовки, и тут же убрал — побоялся испачкать. Эта бумажка вдруг стала важнее протеза.
— Значит, банк, — сказал он. — Значит, двадцать лет платить.
— Значит, двадцать лет платить своё, а не чужое, — сказала Полина. — Только давай договоримся сразу: об этой сумме знаем мы вдвоём.
— Ты про кого?
— Я про твою мать, Артур. Не делай вид, что не понял.
— Она-то тут при чём?
— Пока ни при чём. Хочу, чтобы так и осталось.
Вечером Нина Петровна пришла «на десять минут», как приходила всегда: с пакетом, с лицом человека, который делает одолжение самим фактом своего появления. Ника висела у бабушки на ноге и требовала подбросить. Ева показывала дневник с наклейкой.
— Ой, кто это у нас такой тяжёлый, — приговаривала Нина Петровна. — Полина, ребёнок в чём ходит? У неё колготки штопаные.
— У неё колготки целые, это узор такой.
— Узор, — свекровь хмыкнула, снимая пальто. — Ну-ну.
Справка лежала на тумбочке в прихожей, там, где Артур бросил ключи. Нина Петровна увидела её сразу — так ястреб видит движение в траве с высоты. Она взяла лист двумя пальцами, отодвинула на расстояние вытянутой руки и прочла всё, до последней строчки, не торопясь.
— Это у вас что? — спросила она ровным голосом.
— Это у нас личное, — Полина забрала бумагу. — Огурцы на кухню отнести?
— Отнеси, — сказала свекровь. — И сама подойди. Разговор есть.
— Разговор будет в следующий раз. Сейчас детей купать.
Нина Петровна ничего не ответила. Она села на табурет в прихожей, расстегнула сапог и улыбнулась своим мыслям — той короткой улыбкой, с какой люди решают чужую судьбу заранее и не считают нужным спрашивать.
Часть вторая. Предложение, от которого невозможно отказаться
Через два дня свекровь позвонила и пригласила невестку к себе — одну, без Артура, «по женскому делу». Полина приехала после смены, в куртке, пропахшей псиной, и Нина Петровна поморщилась ещё в дверях.
Коммуналка была старая, с высокими потолками и длинным коридором, где висели три велосипеда и чужая детская ванночка. Комната свекрови — восемнадцать метров, ковёр на стене, сервант с хрусталём, который не доставали лет пятнадцать.
— Садись, — велела Нина Петровна. — Разговор серьёзный.
— Я стоя послушаю.
— Сядь, говорю. У меня шея болит на тебя задирать.
Полина села на край стула, положила руки на колени. У неё было ощущение, что её вызвали на разбор полётов, и это ощущение ей активно не нравилось.
— Клавдия за стенкой комнату продаёт, — начала свекровь. — Срочно. Дочь её в область зовёт, а там дом, там огород. Двадцать два метра. Стена у нас общая, несущей там нет, я узнавала.
— Поздравляю Клавдию.
— Я к тому, что случай. Раз в жизни такой случай выпадает. У меня отложено, но не хватает. Не хватает ровно столько, сколько у вас пришло.
Полина медленно подняла голову.
— Договаривайте.
— На материнский капитал купишь мне квартиру, — заявила свекровь. — Я же вам помогала, теперь ваша очередь.
— Это не квартира. Это комната в коммуналке.
— Это станет квартирой, когда стену снесём! Сорок метров, две комнаты, своя кухня! Я всю жизнь в общем коридоре прожила, всю жизнь чужие кастрюли нюхала, а на старости лет имею право пожить по-человечески.
— Имеете, — согласилась Полина. — За свои деньги.
Нина Петровна выпрямилась, и лицо у неё стало жёстким, как пересохшая кожа.
— За свои, значит. Хорошо. Давай посчитаем, чьи тут свои. Полмиллиона кто вам на первую квартиру дал? Я дала. Из своего кармана, не из воздуха.
— И мы её продали через год, когда Артур без работы остался, и этими деньгами закрывали долги. Вы это тоже помните?
— Я помню, что дала. Дальше. Два года с Евой кто сидел? Я сидела, чтобы ты со своими собаками бегала по лесам. Ночами кто с Никой дежурил, когда у неё сорок держалось? Я дежурила. Я тебе жизнь строила, девочка.
— Вы внучкам бабушкой были. Это не счёт в банке.
— Это счёт, — сказала Нина Петровна тихо и раздельно. — Ещё какой счёт. И я его сейчас предъявляю.
Полина встала. Стул скрипнул.
— Нина Петровна, вы вообще понимаете, что эти деньги — детские?
— Детские! — свекровь всплеснула руками. — Государственные они! Государство их печатает, а я их своими руками зарабатывала сорок лет. И вообще: я же не себе, я вам оставлю. Помру — всё внучкам достанется.
— Вы собираетесь помирать?
— Не дождётесь.
— Вот и я о том же, — сказала Полина. — Значит, разговор о наследстве считаем закрытым.
Она вышла в коридор, и в коридоре, у самой двери, стояла Клавдия Фёдоровна — в халате, с тряпкой в руке, и вид у неё был такой, будто она случайно оказалась здесь.
— Полиночка, я скидочку сделаю, — торопливо сказала она. — Ради Нины Петровны — сто тысяч сброшу, ей-богу. Мы же соседи столько лет.
— Вы сбросьте себе на нервы, — ответила Полина. — Комнату вашу мы не берём.
На улице она набрала Жанну — та работала в отделе опеки и разговаривала с людьми так, будто вбивала гвозди без размаха.
— Она что сказала? — переспросила Жанна. — Повтори.
— Купить ей комнату. На капитал.
— Так. Слушай меня. Эти средства идут на жильё, оформленное в собственность детей с выделением долей. Не бабушке. Не в коммуналку за стенкой. Не под честное слово.
— Она предлагает схему. Купить квартиру с капиталом, а потом подарить ей.
— Прекрасно. А потом вы получите проверку, обязательство о выделении долей, и вопрос: где, извините, доли Евы и Ники? — Жанна фыркнула. — Полина, ты умная женщина. Не превращай детские метры в бабушкин сервант.
— Она перечислила всё, что для нас сделала.
— Разумеется, перечислила. Люди, которые делают добро молча, деньги потом не требуют.
Полина шла к остановке и злилась — не на свекровь даже, а на себя: за то, что сидела и слушала, за то, что позволила поставить себя в положение должника, за то, что в горле до сих пор царапало от невысказанного.
У подъезда её перехватила Лида с коляской.
— Полин, а правда, что вы Нине Петровне квартиру покупаете? — спросила она, поправляя капюшон.
— Откуда дровишки?
— Да весь двор говорит.
Часть третья. Лестничная площадка выносит приговор
К выходным новость обросла подробностями, как днище лодки ракушками. Зоя Марковна, соседка свекрови по площадке, останавливала каждого, кто поднимался выше второго этажа, и сообщала: молодые покупают Нине Петровне жильё, стену сносят, будет сорок метров, хорошие дети, не то что некоторые.
Артур приехал к матери сам. Он снял ботинки в прихожей, сел на тот же стул и заговорил спокойно — так спокойно, как умеют говорить люди, которые весь день подгоняют железо к живому телу.
— Мама, я узнавал. Коммуналку с капиталом не берут без плясок с бубном. И делить её надо на детей.
— Так оформи на детей! — воскликнула Нина Петровна. — Мне бумажки не нужны, мне метры нужны!
— А потом ты захочешь эти метры продать, и тебе понадобится разрешение опеки. И его не дадут.
— Значит, не продам. Помру там.
— Опять двадцать пять, — Артур потёр лоб. — Давай по-другому. Тебе с бабушкиным наследством хватит на дачу. Хороший дом, участок, речка рядом. Будешь летом жить как человек.
— Мне шестьдесят четыре, я на грядках горбатиться не буду.
— Тогда давай мы расширим своё жильё, возьмём трёшку, и ты переедешь к нам. Комната твоя, дверь закрывается, никто тебя не трогает.
Нина Петровна посмотрела на сына долгим взглядом, в котором было столько яда, что хватило бы на ведро.
— К вам? Чтобы твоя жена мне указывала, во сколько чайник ставить?
— Она не будет указывать.
— Будет. Я её породу знаю. Она мне уже указала. Сидела вот тут, где ты сидишь, и объясняла мне, старой дуре, что такое детские деньги.
— Она права.
— Ах, она права, — мать встала. — Значит, я вырастила сына, чтобы он мне вот это в лицо сказал. Полмиллиона я вам дала, два года я с Евой просидела, я себе зубы не вставила, а вам дала. И где благодарность?
— Благодарность — это не касса, мама. Туда нельзя прийти и снять наличными.
— Иди домой, — сказала Нина Петровна. — Иди, Артурчик. И скажи своей, что я всё поняла. Всё до последней буквы поняла.
Вечером позвонил Родион, младший брат, — он работал подводным сварщиком и звонил всегда с опозданием в неделю, зато по делу.
— Артур, ты дурак? — спросил он вместо приветствия.
— Спасибо, братец. Чем заслужил?
— Мне Зоя Марковна написала. У неё, оказывается, мой номер есть. Она меня поздравила с покупкой.
— Мы ничего не покупаем.
— Вот и не покупайте, — резко сказал Родион. — Я тебе скажу прямо, как есть: мать сядет вам на шею и попросит поводья. Она и мне звонила, намекала про мою вахту. Я ответил, что у меня кредит за катер.
— У тебя нет катера.
— У меня теперь есть версия про катер, — хмыкнул брат. — Держись, короче. И жену свою держи, а то она у тебя мягкая.
— Полина мягкая? — Артур усмехнулся. — Она у меня овчарок переучивает, которые троих покусали.
— Тем более. Пусть применит навык.
В понедельник приехала Тамара Львовна, мать Полины — женщина, тридцать лет отработавшая водителем троллейбуса и потому привыкшая к тому, что за спиной у неё сидят люди, которых надо довезти живыми. Она поднялась к сватье без предупреждения.
— Нина Петровна, здравствуйте. Я ненадолго.
— Проходите. Только я вас не звала.
— Я и не жду приглашений, когда дело касается моих внучек, — Тамара Львовна села, не снимая платка. — Вы за их счёт себе метры выписываете?
— Я прошу помощи у семьи.
— Помощи просят, когда нечего есть. А вы просите двадцать два метра с видом на чужую кухню.
— Вам легко рассуждать! — свекровь задохнулась. — Вы у себя в квартире одна, как барыня, а я в коридоре с тремя чайниками!
— Я в этой квартире с мужем покойным двадцать лет выплачивала, каждую копейку, — сказала Тамара Львовна. — И в голову мне не пришло у детей отнимать.
— Я не отнимаю! Я по справедливости!
— Справедливость — это когда каждому своё. А у вас справедливость — это когда вам чужое.
— Вон из моей комнаты, — тихо сказала Нина Петровна.
— Иду, — Тамара Львовна поднялась. — Только запомните: Полина вам не должница. Она вам невестка. Это две разные строчки в одной книге.
Дверь за ней закрылась. На площадке стояла Зоя Марковна с мусорным ведром, которое ей было совершенно не нужно.
— Что, не сговорились? — спросила она сладко.
— Отойдите, женщина, — сказала Тамара Львовна. — Вы мне дверь загородили.
Часть четвёртая. Отказ и цена отказа
Полина решила говорить сама и в лоб. Она приехала в четверг, поднялась по выщербленным ступеням, прошла мимо трёх велосипедов и постучала в дверь комнаты костяшкой пальца.
— Нина Петровна, я с ответом.
— Слушаю.
— Ответ — нет. Капитал пойдёт на первый взнос по ипотеке. Квартира будет оформлена с долями на Еву и Нику. Комнату Клавдии мы не покупаем — ни на своё имя, ни на ваше, ни через дарение, ни через что бы то ни было ещё.
Свекровь стояла у серванта, держась за створку.
— То есть ты пришла и мне отказала. В моём же доме.
— Я пришла и сказала правду. В вашем доме, да. Дома удобнее говорить правду, чем на лестнице.
— Я вам полмиллиона дала!
— И мы вам их вернём, если вы поставите вопрос так, — ответила Полина. — Но комнату мы не купим.
— Отплатили, значит, — Нина Петровна засмеялась бы, но вместо этого у неё дёрнулась щека. — Я с Евой два года. Я с Никой ночами. А вы мне — «вернём».
— Вы были бабушкой. Я была вам за это благодарна и осталась благодарна. Но благодарность не переводится в квадратные метры по курсу.
— Уходи.
— Ухожу.
— И знай: мне от вас больше ничего не нужно, — крикнула свекровь ей в спину. — Ни-че-го! Ни звонков, ни поздравлений, ни внучек!
Дверь Полина закрыла аккуратно, потому что хлопать дверьми — значит дать другому повод сказать «видели, какая». На площадке уже стояли двое: Зоя Марковна и Клавдия Фёдоровна, и обе смотрели с одинаковым осуждающим прищуром.
— Молодёжь, — сказала Зоя Марковна в воздух. — Родителей в грош не ставят.
— Я вам скидочку предлагала, — обиженно добавила Клавдия. — Сто тысяч!
— Продавайте, — сказала Полина. — Только не мне.
Дальше был месяц бумаг, справок и очередей. Банк одобрил ипотеку в середине октября — двушку в новом доме на семнадцатом этаже, с кухней, где помещался стол на шестерых, и с двумя окнами, выходящими на школьный стадион.
Ключи получали вчетвером. Ева влетела в квартиру первой, пробежала по пустым комнатам и остановилась посередине.
— Эта моя! — объявила она. — Тут розетка удобная.
— А Ника где будет? — спросил Артур.
— С тобой в спальне, она маленькая. Потом поменяемся.
— Ишь, стратег, — сказала Полина. — Вся в бабушку.
— В какую? — насторожилась Ева.
— В нашу. В Тамару Львовну.
Они мерили шагами комнату, спорили, где поставить стол, и в их разговоре не было слова «капитал». Артур привёз из мастерской кусок фанеры, положил на два ящика — получился стол. Ужинали, сидя на полу.
— Слушай, — сказал Артур. — А мне легче стало.
— Мне тоже.
— Только мать молчит. Уже три недели.
— Пусть молчит. Это её способ разговаривать.
Она ошиблась. Через неделю Нина Петровна позвонила сыну в мастерскую, на рабочий телефон, чтобы наверняка застать.
— Артур, я по делу, — сказала она сухо. — Верните мне полмиллиона.
Он положил на верстак напильник.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Вы сами предложили — «вернём». Я принимаю. Мне нужны деньги, я покупаю комнату. Клавдия ждёт до конца ноября. Хочешь ты или нет, но ты мне поможешь.
— Мама, ты понимаешь, что мы только что взяли ипотеку?
— Понимаю. Значит, платите две.
— У нас нет полумиллиона.
— Найдите, — отрезала Нина Петровна. — Я нашла, когда вам было нужно. Я тогда сняла последнее и не спрашивала, где вы возьмёте.
— Ты не сняла последнее, ты продала гараж деда.
— Не смей, — голос её взлетел. — Не смей мне указывать на мой гараж!
Она положила трубку. Артур стоял и смотрел на недоделанную гильзу, и в голове у него крутилось только одно слово, за которое ему было стыдно перед матерью.
Дома состоялся тяжёлый разговор.
— Мы ей ничего не должны юридически, — сказала Полина. — Расписки нет.
— Не в расписке дело.
— Я знаю, что не в расписке, — она прижала ладони к щекам. — Но у нас реально нет денег. Мы вычистили всё до нуля.
— Я возьму подработку. Протезы по вечерам, регулировки…
— Ты и так работаешь по двенадцать часов.
Через два дня приехала Тамара Львовна. Поставила на стол хозяйственную сумку, вынула перевязанную пачку и подвинула к дочери.
— Тут пятьсот. Отдай этой женщине и закрой тему.
— Откуда? — Полина не притронулась. — Мам, откуда у тебя?
— Отложено. С пенсии, с подработок.
— У тебя пенсия двадцать две тысячи.
— Я экономная, — Тамара Львовна отвела глаза. — Бери, говорю. Я не хочу, чтобы она моими внучками торговала.
Деньги отвезли в тот же вечер. Нина Петровна пересчитала — при них, не стесняясь, — и сложила в шкатулку.
— Вот, — сказала она. — А говорили, что нету.
— Мама, это последнее, что я тебе привожу, — сказал Артур.
— Иди, Артурчик. Мне звонить Клавдии.
Часть пятая. Дед
Спокойствия хватило на восемь дней. На девятый Тамара Львовна позвонила дочери в семь утра, и по голосу было ясно: всё плохо.
— Полина, беда. Мне надо вернуть.
— Что вернуть?
— Деньги. Те самые. Они не мои, доченька.
— Чьи?! — Полина села на пол в коридоре, прямо в куртке.
— Люськины. Тёти твоей. Я у неё заняла — она держала на машину. Думала, до весны отдам, продам гараж, у меня же есть погреб… А Эдик узнал вчера и встал на дыбы. Кричит, что я обманула, что деньги общие, требует немедленно.
— Мама, ты что наделала.
— Я хотела как лучше!
— Ты хотела заткнуть одну дыру, выкопав вторую, — Полина закрыла лицо ладонью. — И теперь у меня вместо одной свекрови — тётка с мужем.
Эдуард позвонил через час и разговаривал вежливо, как разговаривают люди, которые уже всё решили.
— Полина, здравствуй. Я всё понимаю, семейные обстоятельства. Но деньги надо вернуть до пятнадцатого. Мы машину берём, у нас предоплата внесена.
— Я вас услышала.
— Я не хочу скандала.
— Я тоже не хочу, — сказала она. — Только от этого деньги не появятся.
Вечером они сидели в новой квартире, на полу, у фанерного стола, и считали. Получалось никак. Продавать было нечего, кроме старого автомобиля Артура, который стоил восемьдесят тысяч в хороший день.
— Ничего не изменилось, — сказала Полина. — Просто требует не она, а тётя. Мы вернулись туда, откуда вышли, только с ипотекой.
— Я поеду к матери и заберу.
— Она не отдаст. Она уже задаток внесла, я уверена.
— Тогда я заберу шкатулку.
— И станешь для неё вором, а для соседок — героем криминальной хроники, — Полина покачала головой. — Нет.
В дверь позвонили в половине девятого вечера. На пороге стоял Савелий Егорович — дед Артура, отец Нины Петровны, семьдесят девять лет, кепка, палка, старый рюкзак за плечом. Он двадцать два года проработал смотрителем маяка на северном мысу, и от его голоса до сих пор звенели стёкла.
— Ну, показывайте, где вы тут поселились, — сказал он с порога.
— Дед! — Артур растерялся. — Ты как добрался?
— Автобусом, потом трамваем, потом ногами. Я ещё не мебель, чтобы меня возили.
Ева повисла у него на руке. Ника принесла показать плюшевого зайца — и дед серьёзно пожал зайцу лапу.
— Садитесь, — сказал он, снимая рюкзак. — Разговор короткий.
— Ты откуда узнал?
— От Родиона. Он мне звонил с вахты, орал в трубку, как чайка. Рассказал всё. И про капитал, и про комнату, и про то, как вы моей дочери полмиллиона повезли.
— Дед, это наше дело.
— Это моё дело, — сказал Савелий Егорович и стукнул палкой в пол. — Потому что тот гараж, который Нинка продала, чтобы вам на квартиру дать, — мой был гараж. Я его ей отписал, когда переезжал. Так что она вам дала не своё. Она вам дала моё. Понял, внучек?
Артур молчал. Полина смотрела на старика и чувствовала, что земля под ногами твёрдая.
— Сколько там надо вернуть тётке?
— Пятьсот, — сказала Полина.
— Держи, — дед вытащил из рюкзака перетянутую резинкой пачку и положил на фанеру. — Шестьсот. Сто — на детей, на кровати им купите, а то спят на полу, я видел.
— Дед… — Артур поднялся. — Откуда у тебя?
— С маяка, — усмехнулся Савелий Егорович. — Двадцать два года северных, потом надбавки, потом я не пил и не курил. Лежали на книжке, ждали своего часа. Вот час и пробил.
— А почему ты молчал?
— А потому что деньги — как дрова: пока лежат в сарае, их никто не просит. Как только вынес на крыльцо — вся улица мёрзнет.
Полина не притронулась к пачке.
— Савелий Егорович, мы вернём.
— Не вернёте, — отрезал дед. — Это не заём. Это наследство, выданное при жизни, чтобы я успел посмотреть, как его потратят. Я в гробу карманов не предусмотрел.
Нина Петровна узнала об этом на следующий день — от Зои Марковны, разумеется, потому что Зоя Марковна знала всё раньше всех. Она приехала к отцу в тот же вечер.
— Папа, ты что творишь?
— Здравствуй, дочь. Чайник не ставлю, ты ненадолго.
— У тебя были деньги?! У тебя лежали шестьсот тысяч, и ты молчал? Я тебе месяц назад про комнату говорила! Я тебе прямым текстом сказала — за стенкой продают!
— Говорила, — согласился Савелий Егорович. — И я тебе тогда ответил: Нина, тебе шестьдесят четыре, тебе восемнадцать метров, ты одна. Куда тебе сорок?
— Чтобы по-человечески!
— По-человечески — это когда ты не выворачиваешь внукам карманы, — сказал дед. — Ты у детей их детские деньги требовала. Ты моим гаражом им в лицо тыкала. Ты соседкам раззвонила, чтобы им было стыдно отказать. Вот это по-человечески?
— Я их растила!
— Ты их любила, а теперь выставила счёт. И знаешь, что с любовью делается, когда на неё лепят ценник? Она перестаёт быть любовью и становится товаром. А товар можно и не купить.
Нина Петровна села на табурет. Губы у неё тряслись от злости.
— Ты отдал деньги им, а не мне.
— Им, — кивнул старик. — Потому что у них дети и ипотека. А у тебя — сервант с хрусталём, который ты не достаёшь.
— Я тебе этого не прощу.
— На здоровье, я привычный, — Савелий Егорович поправил кепку. — Я двадцать два года прожил там, где месяцами не с кем было слова сказать. Меня молчанием не испугаешь.
Комнату Клавдия Фёдоровна продала в конце ноября — не свекрови. Нина Петровна тянула с доплатой, ждала, торговалась, сбивала ещё сто тысяч, и её опередила молодая пара с двумя мотоциклами и привычкой возвращаться домой к полуночи. Задаток Клавдия вернула — без скидки на соседские годы.
Теперь за общей стеной по вечерам работал телевизор и гремели ключами, а Зоя Марковна на площадке разводила руками:
— Ниночка, а вы же говорили, что уже почти купили.
— Я говорила, что подумаю.
— Ну как же, вы всем сказали…
— Идите, Зоя Марковна, у вас кастрюля кипит.
Тамара Львовна вернула долг сестре в тот же день. Людмила Львовна пересчитала и обиженно поджала губы:
— Тома, ты меня подвела перед Эдиком.
— Я тебя подвела? — Тамара Львовна сложила руки. — Я у тебя просила три месяца, ты дала. Ты дала — и тут же мужу пожаловалась.
— Он спросил, я ответила.
— Вот и живи с ответом, — сказала Тамара Львовна. — А ко мне на дачу больше не приезжай малину обирать.
Так и разошлись — две сестры, по разным сторонам одной обиды.
К Новому году в квартире на семнадцатом этаже стояли две детские кровати, купленные на дедовы сто тысяч, и на стене в комнате Евы висела карта побережья с нарисованным красным маяком.
— Это твой? — спросила Ева у деда.
— Мой. Вот этот, с полосой. Я там лампу чистил каждое утро.
— А зачем?
— Чтобы корабли в темноте не разбились, — сказал Савелий Егорович. — Люди, знаешь, тоже иногда идут в темноте. Только у них маяков нет, они друг за друга держатся.
Артур стоял в дверях и слушал. Потом подошёл, обнял старика за плечи — неловко, как обнимают мужчины, которые не привыкли.
— Спасибо, дед.
— Отстань, — буркнул Савелий Егорович. — И запомни одно: помощь, за которую потом выставляют счёт, называется ссудой. А то, что я тебе дал, — это просто моё, переложенное в твой карман, пока я жив.
Нина Петровна не пришла ни на Новый год, ни на день рождения Ники. Она звонила один раз — Артуру, в мастерскую, и разговаривала так, будто ей наступили на ногу в трамвае.
— Живёте?
— Живём, мама.
— Ну живите.
— Приезжай. Ева ждёт.
— Мне к вам ехать — три пересадки.
— Я тебя на машине заберу.
— На машине, — фыркнула она. — На дедовы деньги, наверное, и машину купил.
— Нет, мама. Машина у меня та же, семнадцатого года.
Она положила трубку первой — это был единственный способ оставить за собой последнее слово, который у неё остался.
А Полина в тот вечер вернулась со смены, отряхнула куртку от собачьей шерсти, сняла ботинки и услышала из комнаты, как Ева объясняет сестре, где чей угол, и что Ника получит стол через четыре года, когда пойдёт в школу.
— Делят уже, — сказал Артур.
— Пусть делят, — ответила Полина. — Своё делят. Это разрешается.
