Ключи легли на подоконник с тихим стуком, будто поставили точку. В прихожей пахло старым лаком и тишиной, которая копилась здесь десятилетиями. Ксения держала коробку с тортом на вытянутых руках, как будто несла новорождённого.
— Артём, ну ты входи. Не бойся, стены не кусаются, — засмеялась она. — Они тут видели столько людей, что мы для них так, свежий сквозняк.
— Я не боюсь. Я оцениваю, — Артём провёл ладонью по обоям с выцветшими ромбами. — Двушка в сталинке. Потолки под три метра. Это же деньги.
— Это же дом, — поправила Ксения. — Деньги в кошельке, а дом — в груди. Ты путаешь отделы.
Они сели на диван с деревянными подлокотниками, добротный, тяжёлый, из той эпохи, когда мебель делали навсегда. Вино открылось с приятным хлопком, торт осел под ножом. Два года съёмных углов закончились одним росчерком в документах.
— За квартиру, — сказал Артём и почему-то не улыбнулся.
— За нас, — ответила Ксения. — Квартира — это стены. А мы — то, что внутри стен ходит и спорит, кто выключает свет.
Ночью пружины старой кровати пели на два голоса. Ксения засыпала счастливая, впервые не считая в голове дни до платежа за наём. И тогда в темноте прозвучал вопрос, который она потом будет помнить дословно, как дату.
— Ксюш. А мне от наследства твоего деда что-нибудь перепадёт?
— Тебе перепадёт жена, которая тебя любит, — пробормотала она в подушку. — Дефицитный товар, между прочим. И бесплатно.
— Я серьёзно.
— Артём, три часа ночи. В три часа ночи серьёзны только совы и те, кому нечем заняться. Спи.
Утром он не отступил. Ксения ещё расставляла книги на полке, а он уже стоял в дверях с лицом человека, которого лишили пайка.
— Я всю ночь думал.
— Опасное занятие без страховки, — Ксения вытянула с полки тонкий томик в бордовой обложке, старый, с золотым тиснением. — Держи. Раритет. Изречения на все случаи жизни. Наследство деда, между прочим, в чистом виде.
— Ты издеваешься?
— Пытаюсь развеселить. Не получилось, признаю. Юмор — как ремонт: не всем заходит с первого слоя.
Артём отбросил книгу на стол. Голос его пошёл вверх, ломко, как ветка под ногой.
— Брату дед машину подарил! После института — на, сынок, катайся! Сестре свадьбу оплатили, а потом ещё круиз, лайнер, каюта с балконом! Это по деньгам как вторая машина! А мне что? Мне: «Не переживай, Тёмочка, ты сильный, ты справишься, деньги кончились»! Кончились, надо же, ровно на мне!
— Больно, — согласилась Ксения. — Правда больно. Я тогда сказала тебе: не вешай нос, у тебя есть я. И мы справились.
— Справились! А теперь тебе — квартира с неба! Целая двушка!
— Не с неба. От моего деда, который меня на закорках носил и который сейчас у моей матери, потому что ноги почти не ходят. Это не лотерея, Артём. Это его выбор.
— Вот и я про выбор! — он шагнул к ней. — Давай по справедливости. Меня семья обделила — так пусть хоть тут будет ровно. Выдели мне долю.
Ксения аккуратно поставила на полку последнюю книгу и повернулась.
— Смотри, какая интересная арифметика. Тебя обидели твои родные, а компенсацию платить должна я. Это как если тебе на ногу наступили в автобусе, а ты пришёл домой и требуешь у меня тапочки.
— Ты не понимаешь!
— Понимаю. Ты хочешь не долю. Ты хочешь, чтобы кто-то наконец выдал тебе справку, что ты не хуже брата. Только справки такие не выдают. Их сами себе выписывают.
Через день в дверь позвонили. На пороге стояла Галина, мать Артёма, — с пакетом фруктов и адресом, который ей никто, кроме сына, сообщить не мог.
— Ксюша, деточка, я не с претензией, — начала она, разуваясь. — Я поговорить. По-родственному.
— По-родственному — это отлично. У меня как раз редиска есть, будем есть и разговаривать. Только сразу предупрежу: тему я угадала с первой попытки.
Галина села в старое кресло, поправила подол. Начала издалека: про трудные годы, про то, что подарки в семье закончились неудачно, что Артём с детства чувствительный.
— Его же обделили, ты понимаешь? У него внутри рана. А тут ты — с квартирой. Может, ты выделишь ему долю? Хоть небольшую. Чтоб он мужчиной себя ощутил.
— Нет, — сказала Ксения ровно.
— Как это нет?
— Как «нет» в конце фразы. Он мой муж, и этого более чем достаточно. Он живёт здесь, спит здесь, оставляет свои вещи на всех горизонтальных поверхностях. Доля тут ни при чём.
— Ты бессердечная!
— Я экономная. Сердце берегу для тех, кто не измеряет его в квадратных метрах, — Ксения улыбнулась. — И вот встречное предложение. Давайте по справедливости, раз мы её так любим. Отпишите Артёму долю в своей квартире. Ему рану залечите, мне нервы сэкономите. Все счастливы.
Галина вспыхнула:
— При чём тут моя квартира?!
— А при чём тут моя? — Ксения развела руками. — Видите, вопросы близнецы. Только на мой почему-то надо отвечать, а на ваш — обижаться.
Галина ушла быстро, у порога обернулась и сказала: «Пожалеешь». Ксения закрыла дверь и подумала, что жалеть уже начала, только не о том.
Через неделю квартира опустела. Старая мебель ушла к людям, которые умеют её любить, и в комнатах остались письменный стол, продавленное кресло, телевизор, проигрыватель, картины и книги — гвардия, которая не сдаётся.
— Артём, я посчитала. Краска, шпаклёвка, грунт. Потом двери — эти уже дышат на ладан. И ламинат. Когда ты сможешь дать денег?
Он даже не поднял головы.
— Я в чужую квартиру вкладываться не буду.
Ксения замерла с рулеткой в руке.
— В чужую. Скажи это слово ещё раз, медленно. Я хочу услышать, как оно звучит в комнате, где мы спим.
— А что не так? Квартира твоя! На тебя записана! Вот отпиши долю — я хоть завтра деньги принесу, с радостью, ещё и сам с валиком встану!
— То есть твоя радость продаётся, и цена известна. Хорошо, что не в рассрочку.
— Не переворачивай!
— Не буду. Просто уточню договор, — Ксения свернула рулетку. — Ты не платишь за ремонт — принято. Тогда ты платишь за проживание. Аренда. Ты же живёшь в чужой квартире, а за чужое, как известно, платят.
Артём вскочил:
— Я плачу аренду, а ты нет?!
— Я делаю ремонт. Это мой взнос. У тебя тоже была возможность внести — ты выбрал слово «чужая». Слова, Артём, они как гвозди: вбил — держится.
— Это шантаж!
— Это симметрия. Тебе не нравится, потому что она направлена в твою сторону.
Он ушёл в комнату и три недели молчал о ремонте. А Ксения работала. Сама снимала обои, сама держала уровень, сама расписывалась в накладных. Она всё ждала, что однажды он молча возьмёт шпатель. Он молча брал пульт.
Ремонт закончился в четверг. Пахло свежим, стены стали светлыми, двери закрывались с довольным щелчком. В спальне стоял новый гарнитур — кровать, комод, два узких шкафа, всё в тёплом ореховом цвете.
— Ух ты, — Артём обошёл кровать кругом. — Красота. Вот теперь тут жить можно.
— Можно, — согласилась Ксения и протянула ему два листа. — Договор аренды. Заполнен на твоё имя. Сумма ниже рыночной, я не зверь.
Он читал, и лицо его менялось, как небо перед грозой.
— Ты с ума сошла?! Я муж!
— Ты муж, который полгода требовал долю в моём наследстве. Который назвал наш дом чужим. Который не дал ни копейки на ремонт, но заранее разлёгся на новой кровати. Такие мужья, Артём, идут по тарифу.
— Я тебе кто, квартирант?!
— Ты сам выбрал эту роль. Я всего лишь оформила её документально, чтобы тебе было удобнее.
— Да как ты!.. — он схватил лист, смял, разгладил, снова смял. — Я тебя два года на себе тащил!
— Мы тащили вместе, и я это помню. Но потом ты пересел с телеги в кресло начальника и стал распределять моё.
— Знаешь что?! Я уйду! Прямо сейчас!
— Чемодан в кладовке, — спокойно сказала Ксения. — На верхней полке. Только не забудь бритву, ты вечно её забываешь.
Дверь хлопнула так, что дрогнула вешалка. Ксения села на новую кровать и долго сидела, распрямляя ладонью смятый договор. Больно было не от ухода. Больно было от того, что мужа она потеряла давно — той самой ночью, в темноте, на вопросе «а мне что перепадёт».
Артём шёл по улице с чемоданом, и злость гнала его вперёд лучше всякого ветра. У Галины он вывалил всё сразу, с порога, громко.
— Она мне договор аренды подсунула! Мне! В квартире жены!
— Вот дрянь какая, — начала Галина. — Я же говорила…
— Стой, — брат Егор поднял руку. — Погоди. Тёма, а ты на ремонт сколько дал?
— Ничего не дал. Это её квартира.
Егор покрутил пальцем у виска.
— Ты сам себя послушай. Ты хочешь жить бесплатно в отремонтированном, куда не вложил ни рубля, и ещё требуешь долю. У сестры спроси, на чьи деньги у неё в квартире мужа стоит кухня.
Галина замялась.
— Она кредит брала. Гарнитур почти весь с её карты. И кровать.
— Вот, — Егор кивнул. — А я у матери жены ремонт делал своими руками. Три месяца. И мне ни разу в голову не пришло, что жильё чужое. Потому что где твоя жена — там и твоё.
Артём сидел, и поддержки не было ни с одной стороны. К вечеру он снял со счёта сто тысяч.
Он позвонил. Ксения открыла, посмотрела на конверт, который он положил на стол.
— Вот. На ремонт. Я подумал.
— Хорошая новость. Плохая — думал ты долго, — Ксения повернула к нему телефон. — Вчера я подала заявление. На развод.
— Ты… что?!
— Развод. Началось всё с моего наследства. Потом требования. Потом обиды, что тебя обделили. Потом опять доля. А финал — «квартира твоя, ты и плати, а я тут поживу». Такой финал я досмотрела до конца, спасибо.
— Из-за денег?! Ты меня из-за денег выгоняешь?!
— Из-за того, что ты ушёл, не сказав ни слова. Собрал чемодан, как капризный мальчик, и хлопнул дверью. Мужчины разговаривают, Артём. Мальчики хлопают.
Он схватился за спинку стула.
— Я вернулся! Я деньги принёс!
— Принёс. И это честно, — Ксения взяла конверт и убрала в карман. — Деньги мне нужны, врать не стану. Но купить обратно то, чего уже нет, они не могут. Я тебя потеряла давно. Сейчас во мне тихо.
Она подала ему пакет.
— Твои вещи, ты их в прошлый раз забыл. И бритва тут. И ещё просьба: подтверди заявление. Не хочу никаких залов и заседаний.
— Ксюш…
— Подтверди. Это последнее, что ты можешь сделать для нас двоих красиво.
Он стоял на улице, сжимая пакет. Купюр в кармане не было — они остались там, за новой дверью, вместе с ореховой кроватью, светлыми стенами и женщиной, которая целый год ждала, что он возьмёт валик.
В голове стучало одно слово. «Чужая». Он сказал его сам, легко, между делом, как выдохнул. И только теперь услышал, что этим словом закрыл дверь изнутри — задолго до того, как хлопнул ею снаружи.
