Кухня
Вера поставила перед Игорем тарелку с ужином и села напротив. Она хотела поговорить спокойно, по-человечески. Как раньше, когда они ещё умели слышать друг друга.
— Игорь, Нина Павловна после операции не может одна. Ей нужна помощь хотя бы первые месяцы.
— И что? Она к нам переедет? В нашу двушку?
— Нет. Я буду ездить к ней каждый день. Утром и вечером. Ты же понимаешь, она родной мне человек.
Игорь отодвинул тарелку. Его лицо стало каменным. Вера знала это выражение — так он выглядел, когда готовился сказать что-то мерзкое.
— Слушай, Вера, я давно хотел поговорить. Хватит нянчиться. Ей семьдесят два, она обуза. Есть специальные учреждения, государство за это платит.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Её квартира на Садовой стоит, между прочим, очень неплохо. Продадим — и заживём нормально. А она будет под присмотром, в тепле, накормлена. Все довольны.
Вера сложила руки на столе. Пальцы чуть дрожали, но голос оставался ровным.
— Игорь, это её дом. Она там сорок лет прожила.
— Ну и что? Сорок лет — и хватит. Она одна в трёхкомнатной квартире, а мы тут в съёмной. Где логика?
— Логика в том, что это не наша собственность.
— Она твоя мать! Значит, это семейное. Значит, наше.
Вера посмотрела на него внимательно. Игорь жевал хлеб. Ему было комфортно в этой подлости — он к ней привык.
— Я надеюсь, ты завтра проснёшься и пожалеешь об этих словах.
— Не пожалею. Я всё продумал.
*
Сквер у фонтана
Подруга Тамара ждала на скамейке с двумя стаканчиками кофе. Вера села рядом, взяла стаканчик и долго молчала. Утро было прохладным, прохожие торопились мимо.
— Ну? Рассказывай. У тебя лицо, как будто ты неделю не спала.
— Игорь хочет сдать мою мать в дом престарелых. А квартиру её продать.
Тамара медленно поставила кофе на скамейку. Её брови поползли вверх. Потом она выдохнула, коротко и зло.
— Подожди. Он это вслух сказал? Прямо так?
— Прямо так. Сказал: «Твоя мать нам не нужна». Дословно.
— Вер, он вообще человек? У него совесть есть или там пустое место?
— Видимо, пустое. Он даже не покраснел. Сидел, хлеб жевал и рассуждал, сколько квартира стоит.
Тамара сжала кулаки. Она знала Игоря восемь лет и всегда чувствовала в нём что-то скользкое. Но такого не ожидала даже она.
— И что ты собираешься делать?
— Я уже делаю. Вчера позвонила Ростиславу, он разбирается в недвижимости. Квартира оформлена на мать, и я хочу, чтобы она подписала дарственную. На меня.
— Ну, это в прочем логично. Ты же у нее одна. А Игорь знает?
— Нет. И не узнает. Пока не станет поздно.
Тамара посмотрела на подругу с уважением. Не жаловалась. Не просила совета. Она уже приняла решение и двигалась вперёд.
— Ты его бросишь?
— Я его уже бросила. Он просто ещё не в курсе.
Квартира Нины Павловны на Садовой
Мать сидела в кресле, укрытая пледом. Рука после операции ещё болела, но глаза были ясными и цепкими. Рядом стоял Ростислав — высокий, спокойный, с папкой документов.
— Нина Павловна, я всё подготовил. Дарственная на Веру, оформление займёт три дня. Вам нужно только подписать.
— Подожди, Ростислав. Вера, сядь. Объясни мне, зачем это сейчас.
Дочь присела на край дивана. Она не хотела пугать мать, но врать тоже не собиралась. Мать заслуживала правды.
— Игорь задумал продать эту квартиру. Он считает, что тебе лучше в казённом учреждении. А деньги — ему в карман.
Мать не вздрогнула. Только сжала здоровой рукой подлокотник кресла. Лицо стало жёстким.
— Вот, значит, как. Восемь лет я его борщом кормила, а он меня — на свалку.
— Не будет никакой свалки. Я не позволю.
— А он знает, что ты здесь?
— Нет. И это не его дело. Это наше с тобой дело. Твоя квартира — твоё решение.
Ростислав кашлянул и раскрыл папку. Документы были готовы, нотариус ждал завтра утром. Всё было чисто и законно.
— Нина Павловна, после оформления дарственной никто, кроме Веры, не сможет распоряжаться этой квартирой. Ни муж, ни кто-либо ещё.
— Давай бумаги. Прочитаю, а завтра тогда к нотариусу.
Вера взяла мать за руку. Нина Павловна смотрела на дочь, они обе были из породы женщин, которые не плачут, а действуют.
— Знаешь, дочка, есть такое выражение: предательство — это не удар ножом, это улыбка того, кто его держит.
— Я знаю. Но у меня хорошая броня.
Кафе «Якорь» на набережной
Игорь пришёл злой. Он уже два дня не мог дозвониться до Веры, а дома нашёл пустые полки в шкафу и записку: «Ключи на тумбочке. Разговаривать не о чем».
Напротив сидел Денис, его старый приятель. Игорь заказал двойной эспрессо и начал говорить, захлёбываясь словами.
— Она свалила, представляешь? Просто собрала шмотки и свалила! Без предупреждения, без разговоров!
— А ты чего ожидал, Игорь?
— Я ожидал нормального отношения! Я — муж! Я в этой семье главный! А она втихаря какие-то дела крутит, бумажки подписывает!
Денис отпил кофе и посмотрел на Игоря с выражением, которое трудно было назвать сочувствием. Скорее — усталость от чужой глупости.
— Какие бумажки?
— Дарственную! На квартиру старухи! Оформила на себя! Я узнал сегодня утром, позвонил знакомому, он проверил. Всё уже зарегистрировано!
— Ну так квартира была не твоя.
— Она была семейная! Общая! Мы же семья!
— Были семья. Прошедшее время.
Игорь стукнул ладонью по столу. Официантка вздрогнула и отошла. Его лицо покраснело, на шее вздулись жилы.
— Это кидалово! Она меня кинула! Восемь лет брака — и вот так?
— А ты её мать хотел на помойку отправить — это как называется?
— Это называется здравый смысл! Рациональное решение! Старуха одна в трёхкомнатной хате, а мы…
— Стоп. «Мы» — это кто? Ты в эту квартиру ни копейки не вложил.
Игорь замолчал. Денис допил кофе и встал.
— Знаешь что, Игорь? Ты сам себе яму вырыл. Вера — нормальная баба. А ты жадный дурак. Извини, но я больше не хочу это слушать.
— Ты тоже?
— Не против тебя. Просто рядом с тобой стоять стыдно.
Денис положил деньги за кофе и вышел. Игорь остался один за столиком. Эспрессо остыл. Телефон молчал.
*
Квартира на Садовой. Две недели спустя
Вера расставляла книги на полке. Нина Павловна сидела в кресле и командовала — левее, правее, нет, вот эту — на верхнюю полку. Тамара принесла пирог с вишней и разливала чай.
— Вер, он больше не звонит?
— Последний раз звонил три дня назад. Кричал в трубку, что я всё украла. Я сказала: «Нельзя украсть то, что никогда тебе не принадлежало». Повесила трубку.
— И что он?
— Прислал сообщение. Написал, что я ещё пожалею. Я заблокировала номер.
Нина Павловна усмехнулась. Она выглядела лучше — рука заживала, щёки порозовели. Рядом с дочерью ей было спокойно.
— А развод?
— Подала документы на прошлой неделе. Квартира, в которой мы жили, снята в аренду. Мне от него ничего не нужно.
— Ничего?
— Абсолютно ничего. Жадность — это болезнь, Тамара. Заразная. Я не хочу от него даже рубля. Чище буду.
Тамара разрезала пирог и положила кусок Нине Павловне. Та взяла вилку здоровой рукой и откусила. Вера стояла у книжной полки и улыбалась — впервые за последний месяц.
— Вера, ты не жалеешь?
— О восьми годах? Жалею. Но не о решении. Решение — лучшее, что я сделала за эти восемь лет.
— Самое быстрое, — добавила Тамара.
— Именно. Когда человек показывает тебе, кто он — поверь ему с первого раза. Я поверила.
Мать поставила тарелку и посмотрела на дочь. В её глазах была гордость — тихая, глубокая, без пафоса.
— Дочка, ты мой главный человек.
— А ты — мой. И никакой Игорь этого не изменит. Ни сейчас, ни когда-либо.
Вера поставила последнюю книгу на полку. За стеной играла негромкая музыка у соседей. Чай был горячий, пирог — сладкий. Жизнь продолжалась. Без обручального кольца — но с достоинством.
