Тем вечером у Егора было шумно и легко, как бывает только у людей, которые ничего никому не доказывают. На большом экране крутились чужие отпускные снимки, кто-то спорил про горные тропы, кто-то смеялся без повода. Даниил сидел в углу дивана и держал телефон так, чтобы всем было видно.
— Вот, смотрите, — он повернул экран. — Это Ника. Три часа держала два языка сразу, и ни разу не сбилась. Люди в зале плакали, честное слово.
— Красавица, — присвистнул Егор. — Дань, ты вообще понимаешь, как тебе повезло?
— Понимаю, — Даниил самодовольно откинулся. — Каждое утро понимаю.
Влада взяла телефон, приблизила снимок пальцами и долго рассматривала.
— Серый костюм, белая рубашка, волосы в узел, — перечислила она. — Дань, а почему так строго? Она же молодая.
— Этикет, — Даниил пожал плечами. — Там не место рюшам. Там каждая пуговица работает на репутацию.
— На чью репутацию — её или твою? — прищурилась Влада.
— На общую, — засмеялся он. — Мы же семейный подряд.
Домой он приехал в отличном настроении, с пакетом фруктов и планом обнять жену прямо в коридоре. Обнять не получилось: Ника вышла навстречу в платье, которого он раньше не видел. Красное, с мелкими рюшами по плечам, широкая юбка, а на юбке — жёлтые и зелёные цветы, будто кто-то опрокинул целую клумбу и не стал убирать.
Даниил замер. Потом молча снял куртку и опустил пакет на пол. Лицо его сделалось таким, будто он услышал фальшивую ноту в любимой песне.
— Ну? — Ника развела руки и повернулась. — Оценивай. Я специально ждала.
— Нормально, — сказал он.
— «Нормально» — это температура воды в бассейне, а не отзыв о платье, — фыркнула она. — Давай ещё раз. Одно живое слово.
— Ника, я устал. Платье как платье. Ты в нём… заметная.
— Прекрасно. А то я всю жизнь мечтала быть невидимкой в лифте.
Он ушёл в комнату, а она осталась стоять и слушать, как за ним слишком аккуратно закрылась дверь.
Через полчаса он вернулся уже спокойный, с телефоном в руке.
— Кстати, хорошая новость. Егор квартиру взял. В пятницу собираемся, ресторан, тесный круг.
— Отлично, — Ника улыбнулась. — Пойду в этом платье. Оно как раз праздничное.
— Посмотрим, — сказал Даниил.
В субботу Ника поехала к Тамаре Петровне — привезти лекарства и, как всегда, полюбоваться порядком, от которого хотелось выпрямить спину. В прихожей ботинки стояли строго по линии. На полке — три рамки, между ними ровно по ладони. Даже цветы на подоконнике были подобраны одного роста, будто им это заранее объяснили.
Свекровь открыла дверь и на секунду потеряла голос.
— Ника… — она отступила, разглядывая красное платье с рюшами. — Ты в этом ехала?
— В этом. И ещё в метро ехала. И меня никто не оштрафовал, представьте.
— Просто ты всегда была… — женщина повела рукой, — как из витрины. Серое, чёрное, белое. Я к тебе привыкла как к строгой книжке.
— Книжка устала, — Ника поставила пакет на стол. — Книжка захотела картинок.
Тамара Петровна вдруг тихо засмеялась и коснулась рюши на плече.
— А ведь идёт. Тебе идёт, слышишь? У тебя лицо в этом другое. Живое.
— Ваш сын считает, что я «заметная».
— Мой сын, — свекровь поджала губы, — иногда говорит вещи, которые надо бы сначала прожевать.
Вечером Даниил зашёл в комнату, где Ника разбирала вешалки, и заговорил тем ровным голосом, за которым обычно прячут приказ.
— Слушай, насчёт пятницы. Приди, пожалуйста, в костюме. В сером или в синем.
— На новоселье? — Ника обернулась. — Егор что, будет квартиру сдавать под конференции?
— Там будут люди, которые тебя знают определённым образом. Не надо ломать картинку.
— Дань, я не картинка. Я человек, у которого есть ключицы, вкус и право на цветочки.
— Я прошу, — сказал он с нажимом. — Один вечер. Тебе жалко?
— Мне не жалко, мне смешно, — Ника закрыла шкаф. — Ты просишь меня прийти в костюме на праздник. Это как прийти на свадьбу с калькулятором.
В пятницу он позвонил в шесть.
— Ника, я задержусь. Езжай сама, я подъеду ко второму тосту.
— Хорошо. Я только что вернулась, у меня в голове ещё чужие слова стучат.
— Ты успеешь. И, Ника… серый.
— Записала, — сказала она и отключилась.
Она успела за двадцать минут. Умылась, распустила волосы и надела то, что попалось первым и обрадовало: блузку в мелких рюшах, цвета абрикоса с зелёным, брюки с широкими штанинами, будто выкрашенные закатом, и жёлтую сумочку через плечо. Посмотрела в зеркало. Улыбнулась — по-настоящему, без вежливости.
В ресторане уже подняли первый бокал. Егор стоял у стола, счастливый и слегка растрёпанный, и рассказывал про кладовку, из которой он сделает библиотеку.
— Дань, а Ника где? — спросила Влада.
— Едет, — Даниил взглянул на дверь. — С работы задержалась.
Ника вошла через десять минут, и зал будто прибавил света. Жёлтая сумочка, абрикосовая блузка, рюши на плечах, каблуки. Она шла и улыбалась, и все повернулись, потому что так бывает, когда человеку хорошо.
— Егор, поздравляю! — она обняла хозяина праздника. — Пусть в этой квартире всегда пахнет ремонтом только по собственному желанию.
— Ника! — Влада схватила её за руку. — Это что за красота? Где ты это взяла? Я тебе завидую первым способом, честным.
— Расскажу. Там целая история и три примерочные.
Даниил улыбался. Улыбался ровно, красиво, и подливал вина соседу справа. Только под столом сжимал салфетку так, что она стала похожа на скомканный лист.
Домой ехали молча двадцать минут. Он выключил музыку.
— Я тебя просил, — начал он, едва закрылась входная дверь. — Одну вещь. Одну!
— А я тебе принесла две: хорошее настроение и подарок Егору, — Ника сняла каблуки. — Согласись, я перевыполнила план.
— Ты вошла, и все обернулись!
— Обычно это называется «эффектно». В твоей версии это называется «катастрофа». Дань, ты словарь-то не перепутал?
— Мне было стыдно! — он повысил голос. — Стыдно, понимаешь? Ты выглядела как ярмарочная палатка!
— А ты выглядел как человек, который стесняется собственной жены. И знаешь, что интереснее? Палатку люди любят. К ней подходят.
— Не смей меня учить! — Даниил рванул узел на воротнике. — У тебя всё в порядке с головой? Ты взрослая женщина, а нацепила рюши, как школьница на выпускной!
— Ага, а ты нацепил на меня дресс-код, как ошейник с бантиком, — спокойно ответила Ника. — Только не сходится: ошейник ты не покупал, я не собака, и на «фас» не реагирую.
Телефон зазвонил, и он ушёл с ним в комнату, но говорил громко, забыв, что стены не глухие.
— …да, представь, в этом попугайском… нет, я молчал… мне за неё стыдно было… да какая мода, она с ума сходит…
Ника не подслушивала. Она собрала посуду со стола и в тишине услышала обрывки: «попугайское», «стыдно», «сходит с ума». А потом — короткое, недоумённое, женское, из трубки: «Даня, ты сам себя слышишь?»
Она открыла шкаф и постояла перед ним. Серый костюм, синий костюм, чёрный жакет, три белых рубашки, ещё один серый, вот и всё. Ровный, дисциплинированный строй. Восемь лет в этом строю.
— Так, — сказала она вслух. — Значит, будем расширять ассортимент.
Через несколько дней Даниил ехал по бульвару и на светофоре увидел жену. Ника стояла у витрины с Владой, смеялась, размахивала руками, а на ней была футболка с крупным цветочным принтом и спущенным плечом, и в ушах — что-то длинное и звенящее.
Он затормозил у бордюра, вышел, хлопнув дверью, и подошёл вплотную.
— Ты одета как Арлекин, надо бы поскромнее, — и он брезгливо оглядел её плечо, принт, серьги.
— Привет, солнце, — Ника даже не дрогнула. — Влада, знакомься: главный по унынию.
— Я серьёзно! — Даниил дёрнул подбородком. — Мне за тебя стыдно перед людьми. Плечо голое! Тряпки эти! Садись в машину, поехали домой.
— Не поеду. У нас с Владой планы и два кофе.
— Ника!
— Даниил, — она чуть наклонила голову. — Ты сейчас стоишь посреди улицы и громко объясняешь, что тебе стыдно за собственную жену. Догадайся, кому из нас двоих стыдно должно быть на самом деле.
— Я твой муж!
— Ты мой муж, а не мой стилист, охранник и цензор в одном флаконе. Многовато должностей на одну зарплату.
Влада прикрыла рот ладонью. Даниил постоял, развернулся и уехал, и на первом же перекрёстке нажал вызов.
— Егор, слушай… Нет, всё нормально. Просто она свихнулась на этих тряпках. Раньше человек был, а теперь ходит как с карнавала не вернулась… Да я ей говорю по-хорошему… Нет, ты не понимаешь. Меня это унижает.
Вечером он сидел на диване и листал ленту. Ника в оранжевом пальто у витрины с цветами. Ника в зелёном платье, смеётся, голова откинута. Ника в жёлтом плаще на пешеходном переходе, и под фото сорок восемь комментариев, и все восхищённые.
Он смотрел, и внутри всё сильнее закручивалась злость. Пёстрая, ляпистая, вырядилась, кричащая. Он открыл шкаф, вытащил всё яркое, что нашёл, взял ножницы и работал молча, аккуратно, как человек, который наводит порядок. Потом сложил в большой пакет и поставил у входа.
Ника вернулась в десять. Увидела пакет, наклонилась и вытащила абрикосовую блузку с рюшами — разрезанную от плеча до подола. Под ней — брюки цвета закатa, красное платье, оранжевое пальто, зелёное, жёлтое. Всё.
Она не закричала. Она достала телефон и набрала номер.
— Тамара Петровна, добрый вечер. Простите за поздний звонок. У меня к вам вопрос практический: если я завтра приеду к вам и порежу ножницами ваш жакет, брюки и то бежевое платье, вы ведь не будете против? Ваш сын молчит, значит, у нас в семье теперь так принято…
— Что?! — Даниил вылетел в коридор. — Дай сюда!
Он выдернул телефон и оборвал вызов.
— Ты в своём уме? Зачем ты её втягиваешь?
— Чтобы ты услышал, как это звучит со стороны, — Ника сложила разрезанную блузку. — Своё режь — это твоя личная драма. Моё режь — это уже сюжет.
Она прошла в комнату и открыла шкаф. Серый костюм. Синий. Чёрный жакет. Три белых рубашки. Идеальный, ровный, скучный строй. И больше ничего.
— Двести восемьдесят тысяч, — сказала она. — Я считала не на глазок, я знаю. Пальто, платья, блузки, брюки, сумка. Двести восемьдесят.
Даниил засмеялся.
— И что? Компенсировать? Ничего я тебе не верну. Ходи скромно, как ходила. Целее будешь, и деньги целее.
— Хорошо, — сказала Ника.
Он смотрел на неё внимательно и не находил ни слёз, ни истерики. Только очень спокойное лицо.
— Хорошо?
— Хорошо, — повторила она. — Кстати, завтра у меня выезд на три дня. Меня попросили, я согласилась.
— Съезди, — милостиво разрешил он. — Мозги на место встанут.
Он лёг спать довольный. Жена под контролем, порядок восстановлен, деньги в семье, рюши в мусорном ведре.
В понедельник вечером ключ не повернулся. Даниил вынул его, посмотрел, вставил снова, дёрнул. Замок стоял насмерть, как новый — потому что он и был новый.
Он набрал жену. Она ответила со второго гудка, и голос у неё был бодрый.
— Даниил, привет. Я так и думала, что ты позвонишь около семи.
— Что за цирк? Замок сменила?
— Сменила. Одновременно с этим я исключила тебя из списка мужей. Список был короткий, но я его почистила. Теперь ты для меня даже не сожитель, а человек, чьи вещи я пока не вывезла.
— Ника, это моя квартира!
— Это моя квартира, — мягко возразила она. — Ты в ней жил на правах любимого человека. Права закончились ровно в тот момент, когда ты взял ножницы.
— Ты не имеешь… я приеду и…
— Уведомление о разводе тебе уже отправлено, посмотри почту. И, Дань, — она сделала паузу, — про двести восемьдесят тысяч я тоже помню. Я вообще женщина с памятью.
Гудки.
Он стоял на площадке минуты три, глядя на дверь. Хотел вызвать мастера, чтобы сломать замок, — и не решился. Мастер спросит документы. Документы не его.
Он поехал к Егору. Влада открыла дверь в блузке — розовой, с рюшами по плечам, — и Егор сзади захохотал.
— Смотри, Дань, твоя Ника новый тренд задала! Влада полшкафа обновила. Я, честно, помолодел на десять лет. Ника где, кстати?
— В отъезде, — сказал Даниил. — На три дня.
Он посидел сорок минут, ничего не рассказал, отказался от второго куска пирога и уехал.
Тамара Петровна открыла дверь и посмотрела на сына так, как смотрят на разбитую вазу.
— Заходи, идиот.
— Ты уже в курсе.
— Ника звонила. Спокойно, по пунктам, — женщина села, сложив руки. — Даня, ты порезал одежду жены. Взрослый мужчина. Ножницами.
— Она ходила как цыганка! Мне было стыдно!
— Стыдно ему, — Тамара Петровна встала, вытащила из шкафа старый альбом и хлопнула им по столу. — Смотри. Вот я. Волосы фиолетовые, я их полоскала в тазу. Вот шорты, за которые меня чуть не выгнали. Вот колготки, рваные на коленях специально, потому что тогда это был высший класс. И знаешь, что делал твой отец? Он мне сумку донёс и сказал, что я самая яркая на всей улице.
— Это другое время.
— Это другое воспитание, — отрезала она. — Иди, диван в проходной. Постель в нижнем ящике.
Он лежал на узком диване, слушал, как в стене тикает что-то давно неисправное, и не спал. Пискнул телефон. Егор прислал фото: Влада и Ника, обе смеются, обе как две большие живые клумбы — розовое, абрикосовое, зелёное, жёлтое. Снято до её выезда. Подпись: «Вот они, наши цветочные».
Даниил смотрел на снимок и чувствовал две вещи сразу, и обе были невыносимы.
Первая — тошнотворная, тяжёлая обида, будто его выставили из собственной жизни, не спросив. Вторая — та, что хуже: он вспомнил, как Ника впервые сняла серый жакет, повесила его на плечики, надела красное платье с рюшами и закружилась в коридоре, и лицо у неё было такое, какого он не видел все восемь лет.
Она была счастлива. А он взял ножницы.
В почте лежало уведомление о разводе — короткое, сухое, идеально оформленное, как всё, что она делала. Он открыл его четвёртый раз и опять закрыл.
Ему было больно и противно одновременно, и он понимал, что противно — от себя.
