Соседка по участку поймала Алину у калитки, когда та ставила пакет с саженцами на землю. Женщина огляделась, будто боялась, что её услышит забор. И заговорила быстро, вполголоса, глотая слова.
— Алиночка, я не сплетница, ты знай. Но по средам у вас тут машина стоит.
— Так это наша машина, Нина Павловна. Не привидение.
— Наша-то наша. Только за рулём Ромка, а рядом девица. Брюнеточка. И они не грядки копают.
Алина засмеялась. Смех вышел коротким, сухим, как треск щепки.
— Нина Павловна, вы прелесть. Мой Рома по средам, по его словам, спасает мир.
— Вот и спасает. Одну конкретную гражданку. Третью неделю.
Алина подняла пакет, поблагодарила, ушла к дому. Внутри что-то тихо село, как оседает пыль после хлопнувшей двери. Она села на ступеньку и стала считать — не измены, а платежи.
Пять лет брака. Детей не завели: сначала институт, потом «давай хоть год погуляем», потом «два». Гуляли красиво: горы, море, компании, лёгкие деньги, никаких обязательств. Квартира дедова, аренду платить не надо, мебель добротная — дед жил так, будто собирался жить вечно.
Потом дед сдал после операции, пересел в коляску, и мать забрала его к себе. Квартиру не переписывали — просто отдали Алине с мужем. И тут у Романа начало саднить самолюбие.
— Я в твоей квартире как приживал, — говорил он тогда. — Друзья ржут: разводись, мы посватаемся, у неё всё есть.
— Друзья у тебя богатые на юмор. Бедные на всё остальное.
— Аля, я серьёзно. Давай своё. Дачу в ипотеку. Трава, воздух, качели. А потом и дети.
Вот на этом слове он её и поддел. Как крючком за губу.
Ипотеку оформили на его мать — у неё была чистая кредитная история. У самого Романа история была такая, что ему и монитор в рассрочку не давали: брал раньше, гасил как получится, а получалось плохо.
— Схема простая, — объяснял он, чертя пальцем по воздуху. — Родители продают гараж и машину, вносят первый взнос. Мы гасим.
— «Мы» — это интересное местоимение. У меня уже автокредит.
— Ну ты же не одна! Я тоже вкладываюсь!
— Рома, ты вкладываешься энтузиазмом. Он в кассе не принимается.
Он тогда обиделся картинно, ушёл в комнату, включил свой мощный компьютер, купленный «для работы», и полночи стрелял по монстрам в кресле за половину её зарплаты. Утром принёс ей завтрак и опять сказал: «дети». Она согласилась.
Полгода всё шло ровно. Платёж уходил первого числа, и уходил, если честно, в основном с её карты. А потом наступила среда, и Алина не поехала туда, куда собиралась.
Калитка была прикрыта, машина стояла у сарая. В домике пахло чужими духами — сладкими, дешёвыми, настырными. Алина достала телефон, включила запись и толкнула дверь комнаты.
Одеяло дёрнулось. Из-под него показались две головы: его — с прилипшей ко лбу прядью, и её — брюнетка, глаза круглые, как две монеты.
— Аля! Аля, ты не то подумала! — Роман сел, натягивая одеяло к горлу, как оскорблённая девица.
— Я вообще пока не думала. Я только зашла. Вы, кстати, продолжайте, я не гордая.
— Прекрати снимать! Убери телефон! Ты что делаешь?!
— Архивирую. У тебя память плохая, ты потом скажешь, что ничего не было.
Брюнетка выпутывалась из простыни и хватала одежду с пола, дыша часто и громко. Роман заблеял — по-другому не скажешь, звук был именно такой:
— Это ничего не значит! Аля, это вообще случайность! Это ошибка!
— Третья среда подряд — это уже не ошибка, это подписка.
— Кто тебе сказал?! Соседка эта старая?! Она врёт!
— Она врёт так подробно, что я по её показаниям нашла даже носки под столом. Твои, между прочим.
Алина не кричала. Она стояла в дверях, спокойная и ровная, и это было хуже крика. Пока эти двое одевались, она открыла на телефоне госуслуги и нажала несколько раз пальцем.
— Не торопитесь, — сказала она, поднимая глаза. — Одевайтесь спокойно. Я уже ухожу. И заявление на развод уже подала.
Брюнетка ахнула, качнулась и мягко, аккуратно осела на пол.
— Ей плохо! Аля, ей плохо, помоги!
— У неё есть ты. Ты же спасатель. По средам.
В машине Алина посидела минуту, положив руки на руль. Потом набрала мать Романа. Голос у неё не дрогнул ни в одной букве.
— Тамара Сергеевна, здравствуйте. Я вам сейчас видео отправлю. Посмотрите до конца, там самое интересное на второй минуте.
— Алечка, какое видео? Что случилось?
— Ваш сын под одеялом. Не один. Я уже подала на развод. Готовьте диван сыну.
— Господи… Аля, погоди, куда я его… у нас же две комнаты, во второй Дина…
— Вот с Диной и решайте. Она за свою комнату будет драться храбро, я в неё верю.
Дальше Алина не звонила никому. Кроме мастера.
Мастер приехал через час и заменил замок за двадцать минут, попутно рассказав, что за неделю это четвёртая такая заявка. Алина заплатила, закрыла дверь. Потом пошла в комнату и начала считать вслух.
Шесть платежей. Плюс страховка. Плюс её карта, с которой уходило «пока у меня просадка». Она посмотрела на компьютер, на кресло, на монитор и сказала пустой комнате:
— Компенсация. Всё по-честному.
А потом стала стаскивать его вещи в центр комнаты. Без аккуратности. Брюки, футболки, книги, зарядки, провода, ботинки, кроссовки, дезодоранты, грамоты за какие-то турниры, старый шлем, коробки. Куча получилась внушительная, почти по пояс.
Затем Алина набрала Кирилла — бывшего друга Романа. Когда-то у них была ссора, крупная: кто у кого забрал общий проект, так и не выяснили, зато перестали здороваться.
— Алина? Ты? — удивился он.
— Я. Кирилл, мне нужна пара рук и багажник. Отвезти вещи Романа на дачу.
— А сам он где?
— В процессе объяснений с мировой общественностью. Если его на даче не будет — перекинь мешки через забор.
Пауза была короткой и счастливой.
— Через забор, — повторил Кирилл с нежностью. — Я даже фотографии пришлю. Для отчётности.
Он приехал через двадцать минут и работал так, что Алина стояла и молча уважала: пакеты набивались, узлы завязывались, ходки — по два мешка. Через час комната опустела. Остались только компьютер, кресло и монитор — и пустой прямоугольник пыли там, где стояли его коробки.
Машина Кирилла уехала — и почти сразу во дворе хлопнула другая дверца. Алина услышала шаги на площадке, потом скрежет ключа в замке. Ключ не пошёл. Скрежет стал злым.
— Аля! Аля, открой! Ключ не подходит!
— Ключ работает. Замок другой.
— Ты что, замок поменяла?! Ты серьёзно?! За четыре часа?!
— За два. Мастер был свободен.
— Открой немедленно! — Он ударил ладонью по двери. — Это и мой дом тоже!
— Это квартира моего деда. Ты в ней был гостем. Гость с очень длинным визитом и очень короткой памятью.
Она открыла дверь на цепочку. Роман стоял бледный, с расцарапанной шеей, взмокший — видно, его уже успели обработать отец с матерью. Он был как побитый пёс, но пёс кусачий.
— Ты мать мою зачем в это втянула?! Зачем ты ей видео отправила, ты вообще нормальная?!
— Она поручитель твоей биографии, Рома. Пусть знает, за что платит.
— Ты меня опозорила! На весь свет!
— Свет узкий: три человека. Остальных ты опозорил сам, лично, по средам.
— Вещи мои где?! — он заглянул через цепочку в пустой коридор. — Где мои вещи, Аля?!
— На даче. Ты их так любил — теперь будете вместе.
— Кто отвёз?!
— Кирилл.
Он задохнулся. Лицо пошло красными пятнами, голос сорвался в визг:
— Кирилл?! Ты Кирилла позвала?! Ты это специально! Ты мстительная! Ты… ты…
— Осторожнее, у тебя слов мало, а вечер длинный. Побереги.
— Аля, послушай! — он резко сменил тон, зашептал, прижался к щели. — Ну было и было! Один раз! Ну два! Ничего же не рухнуло! Квартира стоит, машина стоит, всё стоит! Аля, давай без глупостей!
— Всё стоит. Только ты уже снаружи. Мелочь, а разница.
— Ты не имеешь права меня выкидывать!
— Имею. И, что важнее, уже выкинула.
Он замолчал. Дышал. И вдруг в глазах у него мелькнуло что-то другое — не стыд, не боль. Расчёт. Он облизнул губы и спросил — тем самым голосом, ради которого стоило прожить эти пять лет, чтобы услышать:
— Уйти решила? А кто потянет кредит за родителей?
Алина сняла цепочку. Открыла дверь. И ударила его по лицу — раз, второй, третий. Не сильно. Отчётливо. Как ставят точки.
— Пришёл в себя?
— Ты… ты рехнулась…
— Я привела тебя в сознание. Ты спрашивал про кредит, а не про жену. Уточняю: жена — это была я.
— Аля, но платёж первого! — он схватился за дверной косяк. — Мать в панике! Отец гараж продал! Машину продал! Они всё вложили!
— Красиво. Они вложили, я платила, ты пользовался. Стройная схема, только звено лишнее — ты.
— Мы же вместе брали!
— Оформлено на твою мать. Гасил кто? Скажи вслух, я запишу, у меня телефон уже привык.
Он молчал.
— Теперь это твои проблемы, Рома. Все три: дача, платёж и брюнетка.
— Ты… ты не можешь так! Ты меня без всего оставляешь!
— Я оставляю тебе ровно то, что ты выбрал в среду. Не жалуйся, выбор был твой, я даже не голосовала.
— А компьютер?! Кресло где, монитор?!
— В счёт шести платежей. Считай, ты внёс первый вклад в семейный бюджет. Задним числом, но хоть так.
— Я заберу!
— Ты попробуешь. Это будет твой самый интересный проект после того, который вы с Кириллом делили.
Он открыл рот, чтобы закричать, но крикнуть было некуда: дверь закрылась. Алина повернула новый замок дважды и постояла, слушая, как он ещё пару минут говорит в лестничную пустоту, а потом уходит вниз, задевая сумкой перила.
На даче было тихо и мерзко. Мешки лежали у крыльца ровным рядком — Кирилл выложил их аккуратно, как экспонаты. Один всё-таки перекинул через забор, из принципа.
Роман затащил вещи внутрь и сел на диван, где ещё лежала смятая простыня и чужая шпилька. С озера тянуло мошкарой. От зверофермы за полкилометра несло, и в комнату лезли мухи, тяжёлые, наглые, и садились на его лицо.
Он ненавидел эту дачу. Всегда. Здесь нельзя было отдохнуть, здесь только пахло и жужжало. Он выпросил её, чтобы не чувствовать себя приживалом, — и получил её целиком, вместе с платежом.
Телефон дёрнулся. Мать.
— Рома, ты где?
— Здесь. На даче. Тут теперь мой адрес.
— Дина сказала, что комнату не отдаст. Она кричала, Рома. Она вещи свои к двери придвинула.
— Мама, я не прошу комнату.
— А что нам делать первого? Ты понимаешь, что первого?
— Понимаю, — сказал он. — Понимаю.
Он положил телефон и посмотрел на мешки. Потом на простыню. Потом снова на мешки.
И тут пришло второе — то, что было страшнее платежа. Брюнетка была замужем. У неё был муж, обычный, спокойный, ничего не подозревающий муж. А у Алины было видео.
Он набрал её — не Алину, ту. Абонент был вне сети. Он набрал снова. Потом ещё раз, и ещё, и рука начала мелко трястись.
Он сидел в темноте, отмахивался от мух и молился только об одном: чтобы она отстала. Чтобы не звонила. Чтобы её муж никогда, никогда не увидел эти две минуты записи.
Была квартира. Была жена. Была её машина, её терпение, её первое число. Всё стояло ровно, как стены. И что-то дёрнуло его в среду, и стены сложились в один день.
Алина в это время сидела на полу в опустевшей комнате, спиной к стене, и разговаривала с матерью по громкой связи.
— Аля, ты как?
— Странно. Дышу глубже.
— Дед спрашивает, всё ли ты правильно сделала.
— Скажи ему: замок хороший, немецкий. Он одобрит.
Мать помолчала, потом всхлипнула коротко и сердито.
— А кредит этот их? Они же тебя изведут звонками.
— Изведут — заблокирую. Мама, я платила за чужую совесть шесть месяцев. Хватит. Совесть — не ипотека, её за другого не выплатишь.
— Он вернётся просить.
— Обязательно. С цветами и со списком платежей.
— И что ты?
— Скажу: «Рома, ты перепутал. Я была жена, а не поручитель». — Алина усмехнулась. — Он опять не поймёт. У него на слово «люблю» аллергия, а на слово «первое число» — рефлекс.
Она встала, прошлась по квартире, открыла окно. Воздух был вечерний, тёплый, с улицы доносился чей-то смех.
— Мам, а знаешь, что самое смешное? Он спросил не «прости», не «почему», не «как ты». Он спросил: кто потянет кредит.
— Господи…
— Вот я и ответила. Тот, кто его брал. По средам.
Она посмотрела на пустое место, где стояли его коробки, и подумала не о платеже, а о том, что комнату можно перекрасить. В светлое. И повесить полку.
Телефон пискнул: пришли фотографии от Кирилла. Мешки у крыльца, ровным рядком, и один — за забором, в траве.
Алина посмотрела и коротко засмеялась. Смех на этот раз был живой.
