Часть первая. Осиный сезон
Замок щёлкнул в двадцать минут двенадцатого, в воскресенье. Родион вошёл в прихожую с брезентовой сумкой через плечо, в которой глухо стукнул дымарь. От комбинезона тянуло гарью и сладковатой пылью, как всегда после снятого гнезда. Он скинул сумку на пол и по привычке крикнул в глубину квартиры:
— Ника, я дома!
Свет горел в комнате, а не на кухне. Это было первое, что царапнуло: в половине двенадцатого на кухне всегда что-то происходило, звенела крышка, шипела вода. Сейчас квартира стояла ровная, чистая, гладкая, как выметенный склад.
— Ника!
Вероника вышла из комнаты и остановилась в проёме. Синее платье, каблуки, помада — то, что она надевала два раза в год: на свадьбы и на похороны. Родион машинально прикинул, к какой из категорий относится сегодняшний вечер, и решил, что к третьей, ещё не изобретённой.
— Ты чего разоделась? — спросил он. — Гости были?
— Гостей не было, — сказала она. — Ты был. Двое суток тому назад, в пятницу, в семь. Потом ты исчез. Я не гостей ждала, Родион, я мужа ждала.
— Я звонил.
— Ты один раз написал: «Задержусь». В пятницу. С тех пор в телефоне тишина, а в квартире — я и Милана.
Он стянул куртку, повесил её на крюк и пошёл на кухню — не спорить, а есть. Открыл кастрюлю: пустая, вымытая, поставленная вверх дном. Открыл холодильник: молоко, детский творожок, три яйца, банка огурцов.
— А ужин? — Он обернулся с приоткрытой дверцей. — Ты не готовила, что ли?
— Готовила. Для себя и для ребёнка. Мы поели в семь. Хочешь есть — там яйца, там крупа, там плита. Всё в свободном доступе, как в музее.
— Смешно.
— Мне не смешно уже вторые сутки, — ответила Вероника.
Родион захлопнул холодильник. Полез в шкаф за рубашкой — утром в понедельник его вызывали в администрацию парка, там ждали пиджак и человеческий вид. Рубашка лежала в тазу в ванной, скрученная жгутом, ровно там, где он её оставил в пятницу.
— Ника, рубашка мокрая.
— Она не мокрая. Она грязная и замоченная. Это разные состояния, но исход один: постирай.
— Я в семь утра уезжаю!
— Значит, у тебя есть восемь часов на большую стирку. Машинка вон, порошок над ней, режим «быстрый» — тридцать минут. Утюг в кладовке, доска рядом, розетка справа. Инструкция закончена.
Он вышел в коридор, вытирая руки о штанину. Внутри поднималось знакомое, привычное: раздражение мужика, которого дома встречают не так, как он рассчитывал. Он умел успокаивать рой пчёл дымом за четыре минуты, а с женой в синем платье справиться не мог.
— Ты чего добиваешься? — спросил он. — Чтобы я извинился? Ладно. Мы у Влада сели в приставку, потом бутылка, потом ещё, потом уснули. Не в кабаке, не с бабами — в приставку, Ника! Я даже не пил особо во второй день.
— Я не спрашивала, где ты был, — сказала Вероника. — Мне не интересно.
— Как это не интересно?
— Так. Я десять лет спрашивала. Я звонила, писала, придумывала себе аварии, больницы, обмороки. Потом ты приходил, вешал куртку и говорил: «Ну чего ты, я же у Влада». И я грела тебе суп в час ночи. Всё, Родион. Кран закрыт.
Она прошла мимо него в комнату и вернулась с чемоданом. Большой, серый, с ремнём — тот самый, с которым они летали в Сочи шесть лет назад. Чемодан встал на пол в прихожей, и колёсики тихо, деловито стукнули о плинтус.
— Это что? — спросил Родион.
— Это чемодан.
— Я вижу, что чемодан. Куда?
— От тебя, — сказала Вероника. — К мужчине. Он ждёт внизу в машине, я попросила не подниматься.
Родион засмеялся бы, если бы умел смеяться в таких местах. Он просто стоял и смотрел на ремень чемодана, застёгнутый аккуратно, на два зубца.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я предупреждала тебя в марте. В мае. В июле, когда ты пропал на сутки и потом принёс мне жёлтые розы, потому что красные кончились. Я говорила: ещё раз — и я уйду. Ты сказал: «Ага, конечно».
— Так это же слова! Все жёны так говорят!
— А я не «все жёны», — ответила она. — Я Вероника. Я шью оболочки для аэростатов, Родион. Знаешь, что бывает, если в шве одна строчка пропущена? Ничего. Ещё одна — тоже ничего. А на двадцатой шов расходится в воздухе, и вниз летит корзина с людьми. Ты пропустил не двадцать строчек. Ты пропустил тысячу.
— Кто он?
— Не важно.
— Кто он, я спросил! — Родион шагнул к ней. — Ты десять лет со мной, ребёнок в комнате спит, а у тебя внизу мужчина в машине?
— Тише, — сказала Вероника. — Милана спит. Если ты её разбудишь ради своего допроса, я тебе этого не забуду.
Он остановился. Взял себя за загривок — буквально, ладонью, как хватал себя в поле, когда рой шёл не туда. Заговорил ниже, глуше:
— Ника. Я исправлюсь. Хочешь, я Владу вообще звонить не буду. Хочешь, приставку продам. Хочешь, я тебе каждый вечер…
— Ты уже обещал каждый вечер. Четыре раза, я считала.
— Ну прости!
— Простила. Давно и много раз. Прощение у меня закончилось раньше терпения, а терпение закончилось в пятницу в одиннадцать вечера, когда я гладила Милане платье на утренник и поняла, что делаю это одна. Всегда. И буду одна, если останусь.
Она надела плащ, поправила воротник, и каблук сухо стукнул по полу.
— Я не хочу больше быть тенью, которая ходит за тобой и подбирает твои носовые платки. Я хочу быть женщиной, у которой есть имя.
— У тебя есть имя! Ты моя жена!
— Это должность, — сказала Вероника. — А имя — Вероника.
Он схватил её за локоть, не сильно, но она посмотрела на его пальцы, и он убрал руку сам. И тогда она произнесла то, что он потом слышал ночами, лежа лицом в потолок:
— Всё, отправляйся жить к своей мамочке! А я наконец-то свободна и от тебя, и от неё!
Часть вторая. Диспетчер прибыл
В дверь позвонили ровно в тот момент, когда Родион искал ответ. Вероника открыла, не спрашивая «кто», и в прихожую вошла Тамара Ильинична — в плаще, с сумкой на колёсиках и с пакетом, из которого выглядывал край фартука.
— Здравствуй, Ника. Вовремя я?
— Идеально, — сказала Вероника. — Он как раз узнал новости.
Родион переводил взгляд с одной на другую и медленно понимал, что его провели, как баржу в узком канале: развели, поставили, зафиксировали.
— Вы что, договорились? — сказал он. — Вы обе?
— Мы договорились в среду, — ответила мать, ставя сумку в угол. — Ника позвонила и сказала, что уходит, что Милана останется с тобой и что ты один ребёнка не удержишь. Я согласилась. Поживу месяц, а там посмотрим.
— Мне тридцать четыре года!
— Тридцать пять в декабре, — уточнила Тамара Ильинична. — И ты двое суток не появлялся дома, оставив пятилетнюю дочь на женщине, которую перестал считать человеком. Так что не кричи про возраст. Возраст — это не заслуга, это цифра.
Вероника наклонилась, обняла свекровь, и та ответила ей коротким крепким объятием, каким провожают на вокзале.
— Ключи в тумбочке, второй набор в кармане сумки, — сказала Вероника. — Молоко в холодильнике, творожок сегодняшний. Милану в садик к восьми, забирать до половины шестого. Она спит с зайцем, зовут Пуговка, без него не ляжет.
— Записала утром, когда ты диктовала, — кивнула Тамара Ильинична. — Иди, деточка. Не оглядывайся на него.
— Стоп! — Родион встал между ними и дверью. — Милана — моя дочь. Ты её бросаешь?
— Я её не бросаю, — сказала Вероника, и вот тут её голос стал совсем ровным, страшно ровным. — Я снимаю квартиру, там сейчас нет мебели, нет кровати, нет ничего, кроме стен. Через месяц я заберу дочь к себе. Я об этом сказала ей вчера, честно, своими словами, без сказок про командировки. Она плакала. Я тоже. Твоего участия в этом не было, потому что тебя не было.
— Ты меня выставляешь монстром.
— Я тебя не выставляю. Ты сам себя выставил в пятницу, когда написал «задержусь» и выключил жизнь на двое суток.
Она открыла дверь. На пороге обернулась — последний раз за вечер.
— Дочку не пугай. Про меня плохо не говори. Хочешь ненавидеть — ненавидь молча, ты это умеешь.
Дверь закрылась. Колёсики чемодана простучали вниз по лестнице — три, четыре, пять ступеней, площадка, ещё три. Потом внизу хлопнула дверца машины, и мотор увёз всё это в город.
Родион стоял и слушал. Мать прошла на кухню, включила свет, открыла холодильник и сказала оттуда, буднично, как с диспетчерского пульта:
— Три яйца, крупа, огурцы. Понятно. Завтра составим список продуктов.
— Ты вообще на чьей ты стороне? — спросил он, входя за ней.
— На стороне Миланы, — ответила Тамара Ильинична. — Ей пять лет, и ей нужно, чтобы кто-то в этом доме умел варить кашу и приходить в шесть. Ты не умеешь ни того, ни другого. Значит, будешь учиться.
— Меня жена бросила, а ты про кашу.
— Тебя жена не бросила. Тебя жена выложила, как груз, который никто не пришёл забрать. Двенадцать лет я в порту стояла на смене и знаю: если груз никто не забирает, его перестают ждать. Ты, Родион, был грузом.
Он сел на табурет, упёрся локтями в столешницу. Мать достала свой фартук, повесила его на гвоздь у двери — по-хозяйски, как будто прописалась.
— В шесть тридцать подъём, — сказала она. — В семь Милану кормить. В семь тридцать выходить, садик в двух шагах, но она идёт медленно, у неё ноги короткие. Забираешь ты.
— Я до половины шестого не успеваю, у меня вызовы.
— Значит, договорись с работой. Или объясни ребёнку, почему она сидит последняя в раздевалке, ты умеешь объяснять, у тебя богатый опыт.
— Слушай, не начинай.
— Я и не начинала, — сказала Тамара Ильинична. — Я только сумку поставила.
Часть третья. График, дракон и осы
Первое утро вышло позорным. Родион проспал будильник, потом искал колготки, потом обнаружил, что Милана не ест ту кашу, которую он сварил, потому что она — «с комками, как на болоте». В садик они пришли в восемь двадцать, и воспитательница посмотрела на него так, как смотрят на новичка, приехавшего на вызов без сетки.
Вечером на двери холодильника висел лист в клетку. Тамара Ильинична вычертила его от руки, линейкой, с колонками.
— Что это? — спросил Родион.
— Расписание, — сказала мать. — Понедельник — стирка, вторник — санузел, среда — полы, четверг — глажка, пятница — уборка её комнаты вместе с ней, суббота — крупная готовка, воскресенье — прогулка не меньше двух часов. Пицца исключается.
— Милана пиццу любит.
— Милана любит пиццу, потому что ты приучил её к пицце, чтобы не варить суп. С сегодняшнего дня — суп. Пицца один раз в месяц, по субботам, и не эта, из коробки с курьером, а нормальная, с тестом.
— Ты у меня тут кто, начальник смены?
— Я у тебя тут бабушка, — ответила Тамара Ильинична. — Начальник смены был бы мягче.
Первый скандал случился в четверг. Родион явился в семь, потому что снимал осиное гнездо в вентиляции жилого дома на Липовой, и это была двухчасовая история с лестницей, пылью и злыми взрослыми осами в конце августа. Он приехал уставший, в мокрой футболке, и застал такую картину: Милана стоит на табуретке у доски, а бабушка держит утюг.
— Ты чего делаешь?! — Он бросил сумку на пол. — Ей пять лет!
— Она держит платочек, а глажу я, — сказала мать. — Ребёнок должен видеть, как это делается, и участвовать. Иначе выйдет такой, как ты: тридцать четыре года, а утюг для него — прибор из фильма про будущее.
— Папа, я утюгом не трогаю, — сообщила Милана серьёзно. — Я разглаживаю рукой и говорю: «здесь морщинка». Я работаю глазами.
— Она работает глазами, — повторила Тамара Ильинична. — Учись, сын, у ребёнка терминологии.
Родион постоял, потом молча пошёл в ванную, потом вернулся и взял утюг сам. Плохо взял: провёл дважды по одному месту и оставил на воротнике блестящий след.
— Не жарь, — сказала мать. — Ты не гнездо выжигаешь. Ткани нужна ласка, а не дым.
— У меня руки не под это.
— У тебя руки под пчёл, я помню. Ты роёв снимаешь с деревьев, и они тебя не жалят, потому что ты с ними разговариваешь. С женой ты не разговаривал ни разу за десять лет. Пчёлам, значит, слова были, а Веронике — «ага, конечно».
Он поставил утюг и вышел из комнаты.
***
Сказку он рассказал в первый раз в субботу. До этого сказки читала Вероника, а он в такое время сидел с телефоном, и границы своей роли знал: принести воды и выключить свет.
— Папа, читай, — потребовала Милана, зажав зайца Пуговку. — Про дракона.
— Я про дракона не знаю.
— Тогда придумай. Мамочка придумывала.
Он сел на край кровати, посмотрел в потолок и начал:
— Жил дракон. Звали его Тимоха. И был он большой, сильный, летал быстрее всех, гнёзда осиные разгонял одним крылом. Но был у него один недостаток: он всегда опаздывал.
— Как ты? — уточнила Милана.
— Помолчи, а. Да, как я.
— Ага. Дальше.
— И вот однажды позвали Тимоху на праздник. Он говорит: «Буду в шесть». И пошёл сначала к другому дракону поиграть в камешки. А потом ещё поиграть. А потом уснул в пещере.
— А на празднике его ждали?
— Ждали, — сказал Родион. — Драконица его ждала и дракончик маленький. Стол накрыли, свечи зажгли. Свечи прогорели, суп остыл.
— И он пришёл?
— Пришёл. Утром. Через двое суток.
Милана села в кровати.
— И что драконица?
— А драконица сказала: «Тимоха, я больше не буду держать для тебя суп горячим». И улетела в другую пещеру.
Девочка молчала долго, пальцами теребя ухо зайца.
— Пап, — сказала она наконец. — А дракон умеет назад долететь?
— Не знаю, — честно ответил Родион. — Он никогда не пробовал. Он умел только опаздывать.
— Пусть попробует. Скажи ему.
— Скажу.
Он выключил свет, вышел в коридор и сел там на пол, прямо у стены, и просидел четыре минуты, потому что ноги не пошли дальше. Из кухни доносился звон ложки о край чашки: мать мыла посуду и мыть её не собиралась молча.
— Ну что, дракон, — сказала Тамара Ильинична, не поворачиваясь. — Долетался?
— Отстань, — попросил он.
— Отстану. Через двадцать лет.
***
С Владом он разошёлся в пятницу, за пять минут разговора у подъезда.
— Родь, ты приезжаешь? — сказал Влад, перекинув шлем через руку. — Я взял новую игрушку, там гонки, четыре руля, ржать будем до утра.
— Я не приезжаю. Мне дочь из садика забирать.
— Так бабка же с вами.
— Мать не «бабка». И забирать — мне.
Влад присвистнул. Он торговал мотозапчастями, был весёлый, лёгкий, и любую человеческую сложность объяснял двумя словами.
— Она тебя дрессирует, понял? — сообщил он. — Ушла, ребёнка кинула, а ты теперь и повар, и нянька, и уборщица. Ты мужик или график на холодильнике?
— Влад, иди, а.
— Иду. Только помни: сегодня ты в шесть домой, а завтра тебе фартук вручат с бантиком.
— Лучше фартук, чем такая пятница, как в тот раз.
Со работой оказалось хуже. Эдуард Львович вызвал его в среду, в семнадцать десять, положил на стол планшет с заявками и сказал:
— Родион, на Тополиной рой в дымоходе. Хозяйка ждёт после семи, раньше её дома нет.
— Не могу после семи. У меня ребёнок в садике до половины шестого.
— А раньше ты мог.
— Раньше у меня была жена, которая забирала.
— Так пусть заберёт.
— Она ушла, — сказал Родион. — В том числе за это.
Эдуард Львович отодвинул планшет, откинулся в кресле, и заговорил тем голосом, каким разговаривают, когда собираются напомнить о зарплате:
— У нас четыре человека на город. Сезон. Осы дурные, вызовов по двадцать в день, а ты мне про садик?
— Я про садик. Пять лет, зовут Милана, стоит последняя в раздевалке и смотрит на дверь. Я хочу, чтобы она смотрела на дверь и видела меня, а не пустоту.
— Красиво говоришь.
— Плохо говорю. Раньше я вообще молчал.
— И что мне с Тополиной делать?
— Поставьте на восемь утра. Я приеду к семи, сниму до садика, отвезу дочь. Хозяйке скажите, что рой утром вялый, это правда. Или отдайте Гоше, он вечерами свободен.
— Ты понимаешь, что я тебя за такие разговоры могу с постоянной ставки убрать?
— Понимаю, — сказал Родион. — А вы понимаете, что я четыре года ездил в двадцать три часа снимать гнёзда бесплатно, потому что вам было неудобно отказать?
Начальник посмотрел на него долго и оценивающе, а потом придвинул планшет обратно.
— На восемь утра, — сказал он. — Один раз.
— Спасибо.
— Не благодари. Просто больше не приходи ко мне с личным.
— Не приду, — согласился Родион. — Я лучше буду приходить с ним домой.
Часть четвёртая. Где ты жила
Вероника позвонила в конце второй недели, поздно, когда Милана уже спала.
— Как она?
— Хорошо, — сказал Родион. — Ест суп. Гладит платочки. Требует про дракона каждый вечер.
— Про какого дракона?
— Тимоха. Всегда опаздывал. Драконица от него улетела.
Вероника помолчала, и в этой паузе он услышал больше, чем в трёх её последних фразах перед уходом.
— Родион, я хочу сказать одну вещь, и хочу, чтобы ты услышал, а не отвечал. Мужчины у меня нет.
— Как нет? Ты сама сказала: к мужчине.
— Сказала. Чтобы ты не побежал за мной с обещаниями, чтобы отрезало сразу и наглухо. Мне нужен был не мужчина, мне нужно было перестать быть «терпящей». Понимаешь разницу? Терпящая — это не жена. Это функция.
— А внизу в машине кто был?
— Наташин муж. Она попросила его помочь с чемоданом, он вёз меня на квартиру и уехал к своей Наташе.
— То есть ты меня обманула.
— Да, — сказала Вероника. — И это самое честное, что я сделала за десять лет.
Он ходил по коридору с телефоном у уха и чувствовал, как в нём поднимается не облегчение, а злость — мелкая, суетливая, как оса под воротником.
— И где ты жила? — спросил он.
— В снятой квартире.
— С первого дня? У тебя же там стен пустых было — ты сама говорила, ни кровати, ничего.
— Родион.
— Нет, ты объясни. Двенадцать дней, Ника. Кровати нет, мебели нет, а ты жила. Где?
— На матрасе. На полу. Потом привезли диван.
— Кто привёз?
— Служба доставки, — сказала Вероника, и голос у неё стал сухим. — Слушай, если ты хочешь допрашивать — я закончу разговор. Я звонила не за этим.
— А за чем?
— Сказать, что дверь не заперта. Но входить в неё будешь делом, а не словами. И не сегодня.
Она положила трубку, и вот тут началось.
Он позвонил Оле — школьной её подруге. Оля ответила недоумённо, спросила, всё ли в порядке, и добавила: «У меня она не жила, я вообще узнала только на прошлой неделе». Он позвонил Наташе, у которой мужа якобы одалживали. Наташа сказала: «Родион, ты чего звонишь ночью?» — и на вопрос «жила ли» ответила: «Нет. Она сразу поехала на свою съёмную».
Три подруги, четыре, пять. У всех — нет. И у него в голове застряла заноза: женщина в синем платье, каблуки, помада, чемодан, пустая квартира без мебели. Двенадцать дней.
Он проговорился Владу — в субботу, у машины, при ремонте держателя лестницы.
— Она мне сказала, что мужчины нет, — сказал Родион, затягивая хомут. — А жить ей было негде, все подруги в отказ.
Влад разогнулся, вытер руки о тряпку, и лицо у него сделалось торжественное, как у следователя из телевизора.
— Родь. Ты сам-то себя слышишь? Синее платье, помада — это она для тебя надевала, что ли? Двенадцать дней на матрасе, где-то в воздухе, никто не в курсе. Всё сходится.
— Что сходится?
— То, что баба нашла себе красивый повод. «Ты плохой, ты опаздываешь» — и вперёд, гулять. Ты вообще идеальный муж, если разобраться: не пил в запой, руку не поднимал, деньги в дом. А она тебя пятнает и в развратную жизнь съезжает.
— Не говори так о ней.
— Я не говорю. Я вижу. — Влад хлопнул его по плечу. — Тебе выдохнуть надо. Поехали в пятницу, там девчонки нормальные, поговоришь по-человечески.
Он поехал. Не в пятницу — в четверг, потому что мать увезла Милану к себе на два дня, а пустая квартира стала невыносимой.
Алису он знал по компании — она работала в страховом колл-центре, смеялась громко, носила кольцо на правой руке и легко переставала о нём помнить. Она подсела рядом, налила ему воды вместо третьего бокала и сказала:
— Тебя жалко.
— Не надо меня жалеть.
— Надо. Ты сидишь тут как оштрафованный. Хорошая жена мужа не выкидывает.
— Она не выкидывала. Она ушла.
— Разница только в слове, Родион, — сказала Алиса. — А боль одинаковая.
Он проснулся в её квартире, в шесть утра, и первым делом посмотрел на кольцо, которое лежало на полке в ванной. Тело у Алисы было хорошее, молодое, ухоженное — он это отметил и почувствовал омерзение к себе именно за то, что отметил.
— Ты уходишь? — спросила она из-под одеяла.
— Ухожу.
— Позвони вечером.
— Не позвоню, — сказал он, застёгивая рубашку — ту самую, которую сам постирал и сам погладил. — Алиса, извини. Это была ошибка. Моя, не твоя.
— Ошибки два раза не делают, — усмехнулась она. — Значит, была не ошибка.
Он вышел в подъезд, спустился на улицу и десять минут стоял у чужого двора, кусая себя за костяшку. Он подозревал жену в измене, доказательств не имел ни одного и сделал сам то, в чём подозревал её. Ровно, аккуратно, с полным осознанием.
Часть пятая. Первый и последний раз
Алиса позвонила через день, вечером.
— Ну что, дракон, — сказала она весело, потому что успела услышать про Тимоху между второй и третьей бутылкой. — Скучаешь?
— Не звони мне больше.
— А зря. Мне понравилось. И мне нужен мужчина для радости, а не для семейных драм. У тебя же с женой всё равно кончено.
— Не кончено.
— Ну как знаешь. Только я подумала: интересно, что твоя Вероника скажет, если ей рассказать в подробностях? У меня память хорошая. Я тебе даже цитаты могу привести, что ты про неё говорил той ночью.
Он замолчал, и в этой тишине услышал, как в трубке щёлкнула её зажигалка.
— Ты меня шантажируешь? — спросил Родион.
— Я тебя приглашаю. В пятницу. И в следующую пятницу. И вообще по пятницам, мне так удобно, муж в разъездах. Ты будешь хорошим мальчиком, а я буду молчать. Правда, отличная схема?
— Отличная. Только пятницы у меня заняты. Пятница — уборка комнаты Миланы. Мы её вместе делаем, у нас график.
— Ты дурак или прикидываешься?
— Я исправляюсь, — сказал он. — Это медленно и очень некрасиво выглядит со стороны, я знаю.
— Тогда я звоню жене.
— Звони.
Он положил трубку, взял куртку и поехал через полгорода на снятую квартиру Вероники, на второй этаж кирпичной пятиэтажки, где на новом диване лежал плед, а у стены стояли рулоны ткани и швейная машинка. Вероника открыла в футболке и с иголкой в зубах — она дошивала оболочку по заказу, срочную.
— Милана в порядке? — спросила она первым делом.
— В порядке. С бабушкой. Я не про Милану.
— А про что?
— Я тебе изменил, — сказал Родион. — В четверг. С Алисой, ты её видела один раз у Влада на дне рождения. Один раз, и это не оправдание, а факт. Я приехал сказать сам, потому что она собирается сказать тебе сама, и потому что мне надо, чтобы ты услышала это от меня.
Вероника вынула иголку из зубов и вколола в подушечку. Медленно, аккуратно, до конца.
— Почему? — спросила она.
— Потому что я решил, что ты жила у мужчины. Я обзвонил всех твоих подруг, никто тебя не приютил, и у меня в голове сложилась картинка: синее платье, чемодан, двенадцать дней в никуда. А Влад добавил красок. И я подумал: если она может, то и я могу. Как будто это соревнование.
— Ты позвонил моим подругам?
— Всем. По списку.
— Ты меня опозорил перед ними, — сказала Вероника. — Ты вывалил им, что муж не знает, где его жена, и подозревает её в разврате.
— Да.
— И ты потом лёг с женщиной, у которой муж.
— Да.
— И ты понимал, что делаешь.
— Полностью, — сказал Родион. — Я не был пьян в тот момент, когда решал. Я был злой и решил себя утешить. Это самое поганое место в этой истории.
Она отошла к окну, постояла спиной, потом развернулась.
— Я жила у Тамары Ильиничны, — сказала она. — Первые девять дней. Пока диван не привезли и пока я не отмыла эту квартиру от прежних жильцов. Твоя мать забирала Милану к себе на выходные, а меня прятала на своей второй половине и велела молчать, потому что «пусть подёргается, ему полезно». Вот такой у тебя разврат, Родион. С кроватью у стены и с кашей в семь утра.
Он сел на пол, потому что стула рядом не было.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
— Я звонил всем, кроме матери.
— Ты звонил всем, кроме единственного человека, который тебя не бросил, — сказала Вероника. — Это, знаешь, тоже характеристика.
Телефон у неё запел на подоконнике. Незнакомый номер. Она включила громкую связь и жестом велела Родиону молчать.
— Вероника? — раздался голос Алисы, тёплый, доброжелательный, как у оператора по продаже страховок. — Меня зовут Алиса. Я звоню, чтобы вы знали правду о вашем муже. Мы с ним провели вместе ночь, он говорил про вас неприятные вещи, и я считаю, что женщина имеет право…
— Знаю, — сказала Вероника.
— Что?
— Знаю. Он приехал и рассказал сам двадцать минут назад. Стоит рядом, слушает вас. Вы опоздали, Алиса. Он в этом деле мастер, но на этот раз опоздали вы.
В трубке стало тихо.
— Тогда вы должны понимать, что он…
— Я понимаю больше вашего, — оборвала Вероника. — А теперь вопрос: как зовут вашего мужа? Денис, кажется. Он ведь в разъездах, вахтами. Хотите, я найду его номер? Это несложно, у вас в социальных сетях всё открыто, вы там даже фотографии подписываете.
— Вы не станете.
— Стану. Не из мести, а по симметрии. Вы решили, что можно звонить в чужую семью и рассказывать чужой жене про свои ночи. Значит, можно и наоборот. Я вам даже перезвоню, чтобы вы услышали, как я с ним разговариваю.
— Не надо, — быстро сказала Алиса.
— Тогда исчезните из его телефона. Из его пятниц. Из его жизни. Совсем.
— Да я и не собиралась…
— Собирались. Вы его в омут тянули за поводок и радовались. Всё, разговор окончен.
Вероника нажала на отбой и положила телефон на подоконник. И только тогда посмотрела на Родиона, всё ещё сидящего на полу.
— Она больше не позвонит, — сказала она.
— Ты её раздавила за минуту.
— Я не её раздавила. Я тебя вытащила, дурака. И теперь слушай меня внимательно, один раз.
Он поднял голову.
— Я тебя прощаю, — сказала Вероника. — Не потому, что ты хороший, а потому, что ты приехал и сказал сам, зная, что тебе за это будет. Это первое честное действие за десять лет. Но это первый и последний раз. Второй раз я не прощаю, не обсуждаю и не выясняю. Второй раз — суд, раздел и график встреч через адвоката, и я это сделаю быстро и без крика.
— Я понял.
— Ты не понял. Ты никогда не понимаешь с первого раза. Поэтому я повторю иначе: я тебя всё ещё люблю, Родион. Со всей твоей злостью, с твоей ленью, с твоей манерой обещать вместо делать. Но любовь у меня не бесконечная, это не река, это бак. И ты в этот бак десять лет ничего не заливал.
— Что я должен делать?
— Приходить вовремя. Забирать Милану. Варить суп. Не звонить моим подругам с допросами. Не ездить к Владу за мужской правдой. Разговаривать со мной так, как ты разговариваешь с пчёлами.
— С пчёлами я разговариваю тихо.
— Вот и со мной попробуй.
***
Мебель они собирали вместе в субботу. Он привёз шкаф на служебной машине, вытащил из багажника ящик с инструментом и три часа вкручивал полки, пока Вероника подшивала гардину. Милана бегала между ними и командовала:
— Папа, здесь морщинка! Я работаю глазами!
— Работай, работай, — говорил Родион. — Бригадир.
График встреч они написали от руки, на листе в клетку, потому что так было заведено в этой семье. Вторник и четверг — он забирает из садика и ведёт к себе. Выходные — по очереди. Воскресенье раз в две недели — все вместе, в парке, где карусель и продавец воздушных шаров, у которого Милана всегда просит зелёный.
Тамара Ильинична уехала обратно в свою квартиру, оставив на холодильнике расписание уборки и записку: «Стирку в понедельник не пропускать. Я проверю».
— Ты знала, что она у тебя жила, и молчала, — сказал он матери на прощание.
— Знала и молчала, — согласилась Тамара Ильинична. — Ты бы приехал, устроил разбор, наобещал и снова уснул у Влада. А так ты месяц варил кашу и рассказывал сказки. Разница есть?
— Есть.
— Значит, я права. Только, сын, ты меня своим четвергом чуть не разорил: я тебя воспитывала месяц, а ты за одну ночь всё в кювет.
— Знаю.
— Ника тебя простила. Я — пока думаю.
В парке в воскресенье Вероника сидела на скамейке в синем платье. В том самом. Он заметил, но промолчал, потому что научился не задавать вопросы, на которые сам себе уже придумал ответ.
— Красивая, — сказал он.
— Платье?
— Ты.
Она чуть повернула голову.
— Родион, я к тебе не вернулась. Я приехала в парк.
— Я знаю.
— Ты держишься второй месяц. Это неплохо. Но два месяца — это не жизнь, это испытательный срок.
— Сколько он длится?
— Не знаю, — сказала Вероника. — Я не составляла инструкцию. Я просто смотрю.
Милана прибежала с зелёным шаром, ткнулась ему в колени и потребовала, чтобы папа привязал ленту к её руке двойным узлом, «как у пчёл на верёвке».
— У пчёл нет верёвок, — сказал он.
— Тогда как у драконов.
— Драконы вообще не завязывают. Драконы летают.
— А наш дракон? — спросила девочка. — Он долетел назад?
Родион присел на корточки и стал завязывать ленту — медленно, тщательно, чтобы держалось.
— Он летит, — сказал он. — Долго. Он же тяжёлый.
Вероника смотрела на них с лавки, и в её лице не было ни прощения, ни приговора — только внимание. Она держала в руках телефон, и на экране светилось сообщение, которое пришло ночью с незнакомого номера, ещё не прочитанное вслух, ещё никому не показанное.
Он этого не видел. Он завязывал узел.
