Часть первая. Трубка не выдерживает лишнего
Горелка гудела ровно, и стеклянная трубка в моих руках наливалась малиновым. Я тянула шейку колбы для химической лаборатории — заказ на двенадцать штук, срок вчера. Телефон задёргался по верстаку и запел мелодию, которую я ненавижу с прошлого лета.
Я отложила заготовку в отжиг, вытерла руки о фартук и взяла трубку двумя пальцами, как берут дохлую мышь.
— Алиса, я работаю.
— Ты всегда работаешь, — весело сказала сестра. — Слушай, у меня прекрасные новости. Юбилей я решила делать у тебя. Двадцать восьмое, суббота. Гостей человек двадцать пять, ну тридцать.
— Нет.
— Я уже сделала чат, — продолжила она, будто моё «нет» было помехой на линии. — Кейтеринг из «Тёплой Ложки», две фотозоны: одна арка с гортензиями, вторая — качели с лампочками. Твои качели, кстати, надо покрасить в белый, они у тебя какие-то дачные.
Я посмотрела на свои руки — в мелких белых точках от старых ожогов, с обрезанными под корень ногтями. Руки человека, который двенадцать лет выдувает стекло по чертежам и знает: если дать трубке лишнее давление, она рвётся не там, где ты хочешь.
— Алиса, ещё раз. Нет. Мой дом, мой сад, мой отпуск. Я в эту субботу сдаю партию и потом сплю сутки.
— Ты можешь спать! Тебя никто не заставляет плясать. Мы сами всё привезём, сами уберём.
— Уберёте, как в мае, когда я три дня выковыривала шпажки из клубники?
— Ой, ну началось, — протянула она. — Ксюша, ты стала такая мелочная. Это шпажки. Ше-пож-ки. Мне сорок лет один раз в жизни, а ты про мусор.
— Я про то, что ты не спросила.
— Я спрашиваю сейчас.
— Ты сообщаешь сейчас. Чат уже есть, кейтеринг заказан, гортензии в арке. Что мне спрашивать разрешено — цвет салфеток?
Она замолчала на два вдоха, и я слышала, как на фоне у неё бубнит телевизор и звякает ложка о стакан. Алиса всегда звонит с чужого дивана, из чужого времени, с чужими планами на мой участок.
— Значит, так, — сказала она сухо. — Приеду в среду, поговорим по-человечески. По телефону ты вечно как ёж.
— Я как хозяйка. Это разное состояние.
— Ты как жаба на своей кочке, — уточнила она и отключилась.
Я вернулась к горелке, но пламя уже казалось мне не рабочим, а издевательским. Колба вышла с перекошенной шейкой, и я отправила её в брак, где и без Алисы хватало моих ошибок.
***
В среду она приехала в восемь вечера, с сумкой, тортом и айпадом. Разулась, прошла по дому, потрогала занавеску на веранде, поморщилась.
— Тут надо снять. Это визуально утяжеляет.
— Это защищает от комаров.
— Ксюша, на фото не будет комаров, будет ткань в цветочек из девяностых.
Она разложила айпад на столе и стала листать картинки: арки, гирлянды, деревянные буквы «40», стол с шариками. Я стояла у стены, скрестив полотенце в руках, и считала про себя до десяти, чтобы не сказать первое.
— Вот тут я вижу фуршетную линию, — Алиса водила пальцем по экрану. — Вдоль твоих кустов. Их придётся подрезать, они лезут.
— Это флоксы Нины Аркадьевны. Им сорок лет, как тебе.
— Смешно, — сказала она без улыбки. — Кто такая Нина Аркадьевна?
— Женщина, у которой я купила дом. Она с мужем сажала этот сад тридцать лет. Она мне сказала: «Ксения, дом и сад сохраните, я приеду посмотреть». Я обещала.
— Ты обещала бабке, а мне отказываешь? — Алиса откинулась на спинку стула. — Родной сестре. Единственной.
— Я обещала человеку, который отдал мне дом за половину цены, потому что поверил, что я его не изуродую.
— Дом ты купила на бабушкины деньги, — тихо сказала Алиса, и вот оно, началось. — На общие бабушкины деньги. Половина квартиры была моя.
— Твою половину ты получила. И вложила в свою чудесную сеть с фильтрами для воды, которая «выведет тебя на пассивный доход за девять месяцев». Мне продолжать?
Она дёрнула плечом, потянулась к торту, отрезала кусок себе и не предложила мне.
— Мне не повезло с командой. Наставник оказался пустой человек.
— Наставник оказался в Дубае, а ты — на моём диване каждые выходные. И меня это, если честно, уже подташнивает.
— Я приезжаю отдыхать! У меня стресс!
— Ты приезжаешь лежать и советовать. За год ты мне выдала: перенести теплицу, спилить сливу, сделать «зону лаунж» и «убрать этот ужасный колодец». Ни разу не взяла лейку. Ни разу не помыла за собой чашку.
— Я не прислуга.
— И я не прислуга.
Алиса воткнула вилку в торт и посмотрела на меня как на неправильно посчитанный чек.
— Ксения, ты жадная. Просто скажи это вслух, и разойдёмся.
— Я не согласна. Слово короче, запомнить легче.
— Не начинай снова! Юбилей я отмечаю на твоей даче, и точка. Всего один вечер, не развалится!
— Развалится, — сказала я. — Уже развалилось.
Часть вторая. Хор с уговорами
Утром в чате «40 ЛЕТ АЛИСА 🎉» меня добавили без спроса. Тридцать два участника, закреплённое сообщение: адрес моего дома, схема проезда, приписка «шашлык и танцы до утра, соседи предупреждены».
Соседей я не предупреждала. Соседи вообще узнали бы об этом, как я, — из чата, куда меня втащили за шиворот.
Первой позвонила мать.
— Ксюша, ну что за история? Алиса в слёзах.
— Алиса в чате. Со слезами не совмещается.
— Не язви. Девочке сорок, у неё жизнь наперекосяк, бизнес сгорел, мужика нормального нет. Один вечер потерпеть можешь?
— Могу. Не хочу.
— Ты слышишь себя? — голос матери пошёл вверх, как пламя, когда прибавишь кислорода. — Ты сестре родной в празднике отказываешь из-за клумбы.
— Из-за того, что меня не спросили. Дом мой. Я на нём работаю руками, а не рассказываю про него в сториз.
— Дом бабушкин.
— Дом Нины Аркадьевны. Бабушкина была квартира, её продали, деньги поделили ровно, до рубля. Я купила дачу, Алиса купила себе мечту про пассивный доход. Каждый получил, что выбрал.
Мать выдохнула в трубку так, что стало слышно, как ей тяжело жить с такой дочерью.
— Я ей ещё двести тысяч своих дала. Из подушки. Тоже сгорели.
— И это моя вина?
— Твоя вина, что ты держишься за траву крепче, чем за родню.
— Трава не приезжает ко мне тридцатью гостями без приглашения.
Она бросила трубку. Через двадцать минут позвонила тётя Жанна — младшая сестра матери, которая гоняет пенсионеров по парку с палками и считает себя специалистом по семейному примирению.
— Ксюшенька, солнышко, — запела она. — Я тебя понимаю, я сама хозяйка. Но давай по-человечески. Ну поставят они шарики, ну потопчут газон. Газон вырастет.
— Тётя Жанна, а если я к вам приеду с тридцатью людьми и мангалом? Двадцать восьмого, кстати, у меня свободно.
— У меня двушка!
— А у меня — дом, который я мою сама. Двушка — довод, а дом — почему-то нет.
— Ты язык-то придержи, — тон её сменился мгновенно, будто щёлкнули тумблером. — Мы вас двоих на руках носили. Алиску жалко, она пропадает, а ты сидишь королевой на своих сотках.
— Тётя Жанна, а вы Алисе про её сеть тоже говорили «пропадает»? Или говорили «умница, инициативная»?
— Так она же старалась!
— Стараться и лезть в чужой дом — разные занятия.
Я отключилась и села на ступеньку веранды. У калитки скрипнула щеколда: сосед Юрий Палыч, который держит перепелов и знает всё раньше всех.
— Ксения, здорово. Мне тут в мессенджер прилетело какое-то приглашение с твоим адресом. Танцы до утра, написано. Ты чего, гулять надумала?
— Не надумала. Меня в этот праздник записали как местность.
— Как что? — он усмехнулся в бороду. — Ну ты держись. Тридцать человек — это тебе не гости, это десант. У меня птица от колонок нестись перестанет, я тогда тоже в этот чат зайду и станцую.
***
Днём в чате пошла жизнь. Кузина Дина, которая шьёт оболочки для воздушных шаров и умеет писать только восклицательными знаками, отправила голосовое на четыре минуты про то, как она любит «загородные вайбы».
Потом написала Регина, подруга Алисы, консультант по свадебным тортам: «Девочки, кто везёт лёд? И у хозяйки есть большой холодильник? Нам нужно место под три яруса!»
«Хозяйка» — это про меня. Меня спросили про холодильник раньше, чем про согласие.
Я набрала Алисе. Она взяла сразу, довольная.
— О, надумала? Я знала.
— Убери адрес из чата.
— С ума сошла? Люди уже отпуска подстроили. Регина торт делает бесплатно, а он три яруса. Дина едет из Твери!
— Убери адрес.
— Ксюша, ты не понимаешь, — она заговорила медленно, как с глухой. — Уже нельзя. Это уже случилось. Ты просто прими.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я приму по-своему.
— Что это значит?
— Это значит, что двадцать восьмого у меня хозяйственные работы. Записано давно.
— Какие работы?! — взвизгнула она. — У тебя стеклодувка в городе, ты на даче только цветочки нюхаешь!
— Земляные работы, Алиса. Тяжёлые. С техникой.
— Ты не посмеешь испортить мне юбилей, — сказала она, и в голосе у неё зазвенела та самая нотка, которую я слышала с её пяти лет: сейчас будет истерика, а виноватой окажусь я. — Ты просто мне завидуешь. Потому что у тебя ни мужа, ни детей, одни колбы. Вот и грызёшь всех.
— Спасибо за диагноз. Адрес убери.
Я вышла из чата и написала туда напоследок, спокойно, без прилагательных: «Всем добрый день. Я хозяйка участка. Локация со мной не согласована, приезд гостей двадцать восьмого невозможен. Пожалуйста, уточните адрес у организатора».
Через минуту меня вернули в чат и удалили моё сообщение. Через две — Алиса написала: «Не обращайте внимания, у сестры давление, всё в силе 🎉».
Тогда я взяла телефон и позвонила Егору, парню с трактором, который весной привозил мне торф.
— Егор, здравствуйте. Мне нужна машина навоза. Перепревшего, коровьего. На двадцать восьмое, к десяти утра.
— Куда сыпать? У забора, как в прошлый раз?
— Нет. По центру участка. Ровно посередине, на площадке у качелей.
Он помолчал.
— Хозяйка, там же газон.
— Газон переживёт. Гости — не уверена.
Часть третья. Двадцать восьмое
Егор приехал в девять сорок. Прицеп качнулся, борт лязгнул, и на плоскую площадку между качелями и грядками сползла гора — тёмная, тяжёлая, живая, с паром на утреннем холоде.
— Ох, — сказал Егор, оценивая работу. — Хороша. Тонн пять будет. Разравнивать когда?
— Через недельку. Пока пусть постоит, поработает как элемент оформления.
— Как чего?
— Фотозона, — сказала я. — Центральная.
Первыми в одиннадцать приехали кейтеринг и Регина с тортом. Микроавтобус встал у калитки, из него выпрыгнули двое ребят с раскладными столами, а следом — Регина, вся в белом, с коробкой на вытянутых руках.
— Здравствуйте! Мы к Алисе. Куда ставить фуршет?
— Куда хотите, — сказала я, не открывая калитку до конца. — Только учтите розу ветров.
Регина заглянула через моё плечо. Её лицо сделалось таким, будто ей показали смету, где нули не там, где она думала.
— Это… что?
— Удобрение. У меня земля истощённая, а окно по погоде одно.
— У меня торт, — сказала Регина. — Три яруса. Крем-чиз.
— Крем-чиз я бы здесь не ставила.
Ребята из «Тёплой Ложки» переглянулись, один достал телефон и стал что-то снимать, второй сложил столы обратно.
— Мы вообще-то на восемь часов заказаны, — сказал он мне почти жалобно.
— Я не заказчик. Я хозяйка. Меня не спрашивали.
К половине двенадцатого подъехали три машины. Кузина Дина вылезла первой, в шляпе и с бутылкой шампанского, и радостно всплеснула руками, а потом рука её медленно опустилась вместе со шляпой.
— Ксюха, привет… а у вас тут… ремонт?
— Агротехника.
— Мы ж в белом, — растерянно сказала Дина. — У нас дресс-код «летний пикник».
— Значит, я угадала с фоном, — сказала я. — Пикник — это же природа.
Кто-то засмеялся из машины, кто-то не выдержал и попросил «пять минут постоять с открытым окном, потом уедем». Юрий Палыч наблюдал через сетку со своей стороны и, кажется, впервые за год не жаловался на мою сливу.
Через десять минут двор опустел. Восемь машин ушли колонной, как обиженная делегация. Регина уехала с тортом, крепко держа коробку на переднем сиденье, и на прощание сказала мне в приоткрытое окно:
— Вы, конечно, чудовище.
— Я хозяйка, — ответила я. — Иногда совпадает.
***
Алиса приехала в час, с опозданием, красивая, с распущенными волосами, в лимонном платье. Такси уехало, а она осталась стоять у калитки, глядя на середину участка, и лимонное платье вдруг стало казаться неуместным, как ёлка в июле.
— Что это, — сказала она без вопроса.
— Навоз. Перепревший, коровий.
— Ты его специально.
— Я его планово. У меня десять соток скудной земли, я вношу органику в конце августа.
Она пошла на меня, стуча каблуками по плитке, и остановилась в шаге, и лицо у неё было злое, красивое и очень знакомое.
— Ты меня опозорила. Тридцать человек. Дина из Твери ехала пять часов!
— Дину пригласила ты. Адрес дала ты. Меня спросила — нет.
— Мне сорок лет! — крикнула она. — Сорок, один раз! А ты вывалила навоз, как деревенская дура, чтобы всем показать, кто тут главный!
— Я показала, где чужое, — сказала я ровно. — Ты полгода делала вид, что мой дом — общая площадка. Я говорила словами. Слова не сработали. Пришлось языком, который ты понимаешь: наглядным.
— Из-за газона!
— Из-за уважения. Я имею право сказать «нет» в собственном доме, и это право не отменяется твоим круглым числом.
Алиса задохнулась, отвернулась, снова повернулась.
— Ты жадная. Ты завистливая. Тебе просто в кайф, что у меня всё рухнуло, а у тебя домик.
— Мне не в кайф, — сказала я. — Мне тошно. Мне тошно, что ты продала свою половину квартиры за красивую презентацию, а потом стала жить на моей веранде и учить меня, где ставить теплицу. Мне тошно, что мать дала тебе двести тысяч, и теперь виновата я. Мне тошно, что ты называешь любовью право распоряжаться моим.
— Мать тебя не простит.
— Возможно.
— И я не прощу.
— Тоже возможно.
Она достала телефон, набрала кого-то и сказала в трубку голосом, дрожащим ровно настолько, чтобы вызвать жалость:
— Регина, скинь мне контакт «Пряного двора», я перенесу в кафе… Да. Да. Моя сестра… нет, потом расскажу.
Потом убрала телефон, посмотрела на гору в центре участка и вдруг сказала тихо, почти по-детски:
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— Как удобрение, — сказала я. — Через год здесь будет лучший газон в товариществе. Ты приезжай посмотреть. Когда позовут.
Часть четвёртая. Формочки и счёт
Неделю мы не разговаривали. Я сдала партию колб, отспалась, наняла Егора, и он за шесть дней растащил гору по всему участку, пробороновал, посеял газонную траву и прикатал. К пятнице на чёрной земле проклюнулись первые светло-зелёные ниточки, и я ходила смотреть на них, как на выздоравливающего.
В субботу Алиса пришла сама. Без сумки с вещами на два дня, без айпада. В руках держала бумажный пакет.
— Привет, — сказала она. — Можно?
— Заходи.
Мы сели на веранде. Она вынула из пакета набор металлических формочек для печенья — звёзды, листья, кошка.
— Тебе. Ты же говорила, что любишь всё вырезать.
— Я стекло тяну, а не тесто.
— Ну, форма похожа, — она пожала плечами, и мы обе почти улыбнулись. — Ксюш, я была не права. Я по-скотски поступила. Мне до сих плохо от того, как оно всё… но ты права. Дом твой. Я вела себя, будто он общий, потому что мне так было удобно.
— Спасибо, — сказала я. — Это важные слова.
— Я работу нашла. Администратором в студии йоги, у Регины подруга открыла. Зарплата смешная, зато не надо никого зазывать в команду. Я устала быть вечно вдохновлённой.
— Хорошо.
— Можно я иногда буду приезжать? — она посмотрела на меня прямо. — Не с идеями. С лейкой и перчатками. Я помогу.
— Можно. С двумя словами: «пожалуйста» и «можно». Всерьёз, Алиса. Каждый раз.
— Договорились.
Она правда полила флоксы. Правда вымыла за собой чашку. Уехала в девять вечера, и я подумала: может быть, гора навоза оказалась самым полезным вложением в этой семье.
***
Через четыре дня позвонила мать. Голос сухой, деловой, как у приёмщицы, которая нашла у тебя пятно на белой блузке и рада этому.
— Ксения, надо посчитать.
— Что посчитать?
— Убытки. Я на Алискин юбилей дала денег, кейтеринг оплачен наполовину, торт пропал, машины гоняли зря. Плюс кафе вышло дороже. Итого сто восемьдесят тысяч.
— И?
— И ты возмещаешь. Ты сорвала.
Я села на ступеньку и посмотрела на свои зелёные ниточки.
— Нет.
— Что значит «нет»? — она повысила голос. — Ты вывалила навоз, гости разбежались, деньги мои сгорели!
— Деньги сгорели, когда вы вдвоём решили праздновать у меня, не спросив. Я предупреждала письменно, в чате. Моё сообщение удалили и написали «всё в силе». Вы знали, что я против, и всё равно поехали.
— Мы думали, ты не посмеешь!
— Вот это честно, — сказала я. — Спасибо. Вы думали, что мою волю можно не учитывать. Учли.
Она задышала в трубку.
— С Алиски брать нечего, она к мужику своему переехала, у неё копейки. Значит, платишь ты. По-родственному.
— По-родственному — это когда спрашивают заранее. А это называется иначе: платить за чужую самоуверенность.
— Ты мать без подушки оставила!
— Вы сами её отдали. Двести тысяч. В сеть с фильтрами. Я вас отговаривала, я вам приносила распечатки, вы сказали: «Не завидуй сестре».
— Не смей!
— Смею. Денег не будет.
***
Ещё через две недели Алиса приехала не с лейкой. Она поднялась на веранду, села, положила руки на живот и сказала:
— Я беременная. Одиннадцать недель.
— Поздравляю, — сказала я, и это была правда.
— Рустам хочет свадьбу. Он оценщик в ломбарде, у него всё по-серьёзному: родня, обычаи, сто двадцать человек. И… Ксюш.
— Говори.
— Нам нужно семьсот тысяч.
Я усмехнулась. Не хотела, но получилось.
— Сколько?
— Семьсот. Банкет, платье, тамада, машины, зал. Я всё посчитала. Ты одна такую сумму можешь дать. У тебя же дача, у тебя заказы, ты копишь.
— Я коплю на новую горелку и на крышу. И, Алиса, семьсот тысяч — это не помощь. Это спонсорство.
— Мне рожать!
— Тебе рожать, а не гулять на сто двадцать человек. У тебя есть жених, у жениха есть родня и обычаи. Пусть родня и раскошелится. А я сделаю свой подарок.
— Какой?
— Свой. Соразмерный.
Она встала. Лицо стало точно таким, как двадцать восьмого августа, когда лимонное платье не совпало с фоном.
— Ты жадная. Мне все говорили, а я не верила.
— «Пожалуйста» и «можно» продержались три недели, — сказала я. — Дольше, чем твой пассивный доход.
Она ушла, хлопнув калиткой. Мать перезвонила через сорок минут, и это уже был не разговор, а наступление.
— Ксения, слушай сюда. Ты продаёшь дачу.
— Что?
— Продаёшь. Гасишь мне сто восемьдесят за сорванный юбилей, даёшь семьсот на свадьбу, а остаток — Алисе на первый взнос по ипотеке. Ребёнку нужен угол, а тебе твои сотки не нужны, ты одна.
Я слушала и медленно вытирала руки о фартук, хотя они были чистые.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. Ты сидишь на общих деньгах.
— Общие деньги были один раз, и их поделили пополам. Алиса свою половину вложила в фильтры. Я — в дом. Разница не в удаче, а в решении. Я не буду платить за её решения дважды.
— Ты сестре родной в лицо это говоришь?!
— Я это говорю вам. Дача не продаётся. Ни ради банкета, ни ради обычаев, ни ради вашей подушки.
— Тогда живи со своими грядками, — отчеканила мать. — И посмотрим, кто тебе воды принесёт, когда сляжешь.
— Кошка принесёт, — сказала я. Кошки у меня тогда ещё не было.
Часть пятая. Трава всходит
Они замолчали на несколько месяцев. Я сдавала колбы, ставила стеклопакет на веранду, разбила два новых цветника вместо старой площадки — там, где лежала гора, земля стала жирной и тёплой, и трава пошла густая, наглая, победная.
В феврале мне написала Дина, кузина, из своей Твери, между делом, как погоду сообщила: «А ты чего на свадьбе Алиски не была? Классно посидели, в „Пряном дворе“».
Я перечитала. Свадьба была в декабре. Меня не позвали и не сказали.
Я позвонила матери. Она взяла и сразу заговорила недовольно, будто я её от важного отвлекла.
— Что тебе?
— Алиса расписалась в декабре?
— Ну расписалась. А что?
— И никто мне не сообщил.
— А зачем? — сказала она спокойно. — Ты бы всё равно денег не дала. И потом, ты же у нас про уважение. Вот и уважай себя дальше в своём саду.
— То есть меня вычеркнули.
— Ты сама вычеркнулась. Мы тебе не нужны, ты нам не нужна — квиты.
Она отключилась первой, и это, наверное, был её главный аргумент.
***
Я обещала сестре подарок. Обещания я держу — привычка от работы: если сказал, что колба будет с толщиной стенки полтора миллиметра, значит, полтора, а не «примерно».
Я нашла флориста, заказала букет — белые хризантемы и эвкалипт, как Алиса любила в юности. Написала поздравление от руки: «Алиса, будь счастлива. Пусть у ребёнка будет дом, в котором его спрашивают. Ксения». Перевела на карту пятьдесят тысяч.
Курьер приехал к ней в четверг вечером. Через час она позвонила, радостная, звенящая, как будто ничего не случилось.
— Ксюшка! Цветы шикарные! И перевод пришёл, спасибо!
— Пожалуйста.
— Слушай, я тут Рустаму говорю: едем на море, в мае, до декрета! Как раз хватит на билеты!
— Хорошее дело.
И дальше — она, видимо, отвела трубку, но недостаточно, и я услышала её голос, обращённый в комнату, другой, скучный и злой:
— Пятьдесят. Могла бы и триста, у неё дом с землёй, а она пятьдесят кинула, как милостыню.
Я не сказала ничего. Я стояла и слушала, как в моём телефоне ходит семья.
Она вернулась к трубке уже сладкая.
— Ксюш, ты извини, что на свадьбу не позвали. Сама виновата, ты же тогда наговорила… ну, мы решили, что тебе неинтересно. Ты не сердись.
— Не сержусь.
— И слушай, — быстро, деловито, — на те пятьдесят у моря особо не пошикуешь. Скинь ещё пятьдесят? Мне же нельзя нервничать, я беременная.
Я отключилась. Не швырнула, не крикнула — просто нажала на красный кружок и положила телефон на верстак.
Он звонил четыре раза. Потом пришло сообщение: «Ты бессердечная. Тётя Жанна права была». Потом ещё одно: «Мама из-за твоей свадебной жадности в кредит влезла, четыреста тысяч под двадцать три процента, ты знаешь?»
Знаю теперь. Мать взяла кредит на банкет, чтобы «не хуже, чем у Рустамовой родни», и теперь у неё платёж, а у меня — дача, которую я не продала. Отсюда и злость, ровная, ежедневная, как насос: я виновата в её долге, потому что не заплатила за то, о чём меня не спросили.
***
Тётя Жанна позвонила в марте, последний раз, с новой тактикой — мягкой.
— Ксюшенька, а давай так: ты матери хотя бы половину кредита закрой. Двести. Она женщина в возрасте, ей тяжело.
— Тётя Жанна, а вы сколько внесли?
— Я? У меня двушка!
— Двушка — по-прежнему довод. Понятно.
— Ты злая стала, — сказала она с искренним удивлением. — Раньше тихая была, покладистая.
— Раньше меня не приходилось убеждать через чат и уговоры хором.
— Так ты хоть на Пасху приезжай, посидим.
— Не приеду. Меня на свадьбу не позвали и не сказали. Я это запомнила.
— Ой, да что за счёты, — сказала она.
— Именно, — согласилась я. — Что за счёты. Сто восемьдесят, семьсот, четыреста, ещё пятьдесят. Считает не только у меня, тётя Жанна. Просто я считаю вслух.
***
В апреле у калитки села кошка. Худая, серая, с драным ухом и городскими манерами: не убегала, а смотрела в упор, требовательно, будто у неё была бумага с решением суда о вселении.
— Тебя выбросили, — сказала я ей. — Из машины, да? Мода такая: съездить на природу и оставить лишнее.
Кошка сощурилась и вошла в дом первой.
Я назвала её Груша. Через неделю она принесла мне первую мышь и положила у порога, аккуратно, головой к двери — как отчёт о выполненной работе, как взнос за право проживания. Потом вторую. Потом третью, и это, по её мнению, полностью закрывало вопрос собственности.
— Спасибо, — сказала я серьёзно. — Уважаю. Ты платишь за жильё.
Груша села рядом и стала смотреть на новый газон — густой, тёмно-зелёный, поднявшийся на бывшей навозной горе. На месте фотозоны с гирляндами я разбила два цветника: пионы и флоксы Нины Аркадьевны, разросшиеся до наглости. Рядом — две грядки для души, не для урожая: базилик, щавель, редиска, которая всегда получается кривая.
Нина Аркадьевна приезжала в мае с дочерью из Калининграда. Ходила по саду, трогала кусты, кивала.
— Не изуродовали, — сказала она. — Спасибо, Ксения. Знаете, я боялась. Обычно покупают — и сразу под снос.
— У меня был случай, — сказала я. — Меня тоже хотели под снос. Не дала.
Она посмотрела на меня внимательно и больше ничего не спросила.
***
Алиса родила в июле. Я узнала из соцсетей: фотография, подпись «наше счастье», сто восемьдесят лайков. Мне не написали ни строчки.
В августе она всё-таки позвонила. С места, без разгона, будто мы вчера расстались:
— Ксюш, привет. Слушай, нам бы коляску получше и на первый взнос… Мама говорит, ты одна, тебе всё равно копить не для кого.
— Алиса.
— Что?
— «Пожалуйста» и «можно». Помнишь?
Пауза.
— Ты серьёзно? Ребёнку нужны деньги, а ты про вежливость?
— Я про то, что вы даже не притворяетесь. Ни поздравления, ни звонка, ни «как ты». Только суммы. Вы не семью потеряли, вы кошелёк не получили и злитесь.
— Значит, ты нам никто?
— Значит, я вам не касса. А кто мы друг другу — вы уже решили в декабре, когда расписывались молча.
Она сказала что-то короткое и злое, но не матом, а хуже — обычными словами, которые запоминаются лучше. Я не стала отвечать. Отложила телефон, взяла лейку и пошла поливать грядки, а Груша шла впереди и, дойдя до нового газона, торжественно легла на середину — на то самое место, где стояла гора и где не состоялись тридцать гостей, две фотозоны и три яруса крем-чиза.
Семья висит на волоске: мать платит кредит и копит на меня злость, сестра растит ребёнка и надежду, что я однажды дрогну. Может, волосок и оборвётся, и это будет их выбор, не мой.
А у меня трава, флоксы, кривая редиска и кошка, которая честно платит мышами.
