Часть первая. Пакеты по восемьдесят литров
Ирина вышла из подъезда свекрови и с силой хлопнула тяжёлой железной дверью. Домофон отозвался обиженным писком. На лестничной площадке третьего этажа осталась Тамара Витальевна — со своим тонким, поджатым ртом и списком требований, аккуратно составленным заранее, как накладная.
Разговор длился сорок минут и был похож на приём у стоматолога без обезболивания. Ирина держала на коленях сумку и слушала, как её жизнь распределяют по пунктам. Пункты были простые, как гвозди.
— Ирочка, ты умная женщина, — говорила Тамара Витальевна, разглаживая на столе салфетку, будто в этом была великая работа. — Развод — дело ваше. Но давай без театра. Глеб останется в квартире. Комната у вас есть, места хватит.
— Хватит для кого? — уточнила Ирина.
— Для него. Он растерян, ему надо встать на ноги. Пусть живёт, пусть строит новую жизнь. Ты же не зверь.
— Я не зверь. Я собственник. Это разные слова, у них даже буквы не совпадают.
Тамара Витальевна посмотрела на неё так, как смотрят на счётчик, который врёт в пользу поставщика. Потом набрала воздуха и добила:
— И ещё. Если Глеб приведёт женщину — не скандаль. Он мужчина, ему нужно устраивать личное. Веди себя достойно.
Ирина медленно поставила сумку на пол. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы удержать голос ровным, и эти секунды дорого стоили.
— То есть я должна отдать половину квартиры, потом уступить кухню, потом слушать через стену, как он «устраивает личное». Достойно, говорите?
— Не утрируй.
— Я не утрирую, я перевожу с вашего на человеческий. Вы только что предложили мне снять собственную обувь и постоять в углу, пока в моём коридоре разувается любовница.
Свекровь усмехнулась одним углом рта — привычка, которую Ирина ненавидела восемь лет.
— Квартира на тебе, я помню. Но семья — это не бумажки.
— Семья — это когда двое, а не когда трое, и один из них с советами по телефону.
— Ты дерзкая стала.
— Я стала слышащей. Это всего лишь третий раз в жизни, когда я вас перебиваю. Могу продолжить, тренировка идёт быстро.
Тамара Витальевна отложила салфетку и подняла подбородок, будто в ней включили трансляцию с трибуны:
— Развод затеял он, но женщина всегда виновата. Не удержала.
— Я держала. Восемь лет держала, как трос на переправе, — сказала Ирина. — Знаете, что бывает с тросом? Он рвётся ровно в том месте, где его перетирали каждый день.
Она встала, взяла сумку и вышла, не дожидаясь ответной реплики. Реплика догнала её у порога, сказанная сладким голосом: «Ты потом сама придёшь». Ирина закрыла дверь и решила, что не придёт.
На улице город гудел, дребезжал трамваями, продавал шаурму и надежду. Ирина шла быстро, будто у неё была смена, и злость выравнивала шаг. Она поймала себя на мысли, что впервые за долгий сезон точно знает, что будет делать вечером.
Дело в разводе тянулось третий месяц, как ремонт у нерадивых мастеров. Глеб сам объявил, что «устал», сам съездил в загс за консультацией, сам произнёс слово, которое произносить нельзя, если не готов к последствиям. Ирина тогда согласилась. Тихо, коротко, без сцен — и он даже не понял, что она согласилась не с ним, а сама с собой.
По пути ей попался строительный магазин с оранжевой вывеской. Она зашла — уверенно, как заходят на рабочий объект. Внутри пахло… впрочем, неважно; важно, что нужный отдел был в конце зала.
— Подскажите, где мусорные пакеты? — спросила она у парня в жилетке.
— Бытовые — второй ряд. Тридцать литров, синие.
— Мне не бытовые. Мне строительные. Большие. Крепкие.
— Восемьдесят литров? Или сто двадцать?
— Восемьдесят. Три рулона. И скотч, — сказала Ирина. — Широкий.
Парень слегка приподнял брови и повёл её вглубь ряда, как экскурсовод в музее чьего-то краха. Ирина взяла рулоны, взвесила в руке и одобрительно кивнула. Плотные, не рвутся, ручки завязываются — то, что нужно.
— Ремонт? — не удержался парень на кассе.
— Демонтаж, — ответила Ирина. — Освобождаю площадь от лишней конструкции.
Она заплатила, вышла на улицу и достала телефон. Гудки шли долго, и в каждом слышалась зевота. Наконец Глеб ответил — тем самым голосом, в котором вечно жила усталость от чужих просьб.
— Да?
— Ты когда будешь дома?
— Ир, я работаю. Завтра выходной, хочу отоспаться. Приеду, поем и лягу.
— Отоспишься, — сказала Ирина. — Обязательно.
И нажала отбой, не дожидаясь ни вопроса, ни возражения. Пакеты в сумке хрустнули приятно, по-деловому. Идти до дома было двадцать минут, и она решила, что это идеальное время, чтобы решить, куда девать его коллекцию футбольных шарфов.
Ирина работала оператором беспилотников: облёт мостов, линий электропередач, промерзающих кровель. Её профессия научила простому: если трещина уже пошла, замазывать краской бесполезно. Надо резать, укреплять и менять узел целиком.
Она поднялась на свой седьмой этаж, вставила ключ и подумала, что квартира встречает её как своя. Три года назад она получила эту двушку от бабушки по документам, а не по доброте. Глеб называл её «нашей», и с каждым разом это «нашей» звучало всё более настойчиво.
Ирина сняла кроссовки, поставила сумку и открыла первый рулон. Пакет развернулся с громким, чистым, почти музыкальным хлопком плотной плёнки.
Часть вторая. Собранное имущество
В служебном фургоне пахло рыбьим корм… — впрочем, Глеб этого уже не замечал. Он обслуживал большие аквариумы: рестораны, банковские холлы, детский центр в торговом комплексе. Работа была спокойная, как его характер, и почти такая же прозрачная.
Глеб положил телефон на приборную панель и выругался про себя, без слов, одними скулами. Мать позвонила пять минут назад и наговорила такого, чего он у неё не заказывал.
— Ну что, герой? — спросил Руслан с пассажирского места. Он подрабатывал у Глеба напарником, а вообще делал дубовые бочки для сыроварен и любил повторять, что «дуб честнее людей». — Решился?
— Мать влезла. Наговорила Ире. Договаривалась о чём-то.
— О чём договаривалась?
— Не знаю. Сказала: «Я всё устроила, ты живёшь в квартире». Я её не просил ничего устраивать.
— А зря сердишься, — Руслан почесал бороду. — Правильно. Тянуть кота за хвост незачем. Решил — рви.
— Легко тебе советовать. Ты в квартире жены живёшь.
— В квартире тёщи, — уточнил Руслан со странным удовольствием. — И, между нами, это дисциплинирует. Я знаю ровно три вещи: где мои тапки, где моя дочь и где выход.
— Вот-вот. И как тебе?
— Нормально. Я же не собираюсь оттуда уходить, — Руслан хохотнул. — А ты собрался. Ну лети, орёл. Только помни: у орлов гнёзда собственные.
Глеб не ответил. Он вспомнил утренний разговор с Ириной, вспомнил её ровный голос — и это ровное бесило больше, чем крик. Крик он умел пережидать, как дождь под навесом. А ровное было похоже на закрытый счёт.
К вечеру он завёз оборудование на склад и там столкнулся со Стасом — поставщиком морской рыбы и кораллов, холостяком, обладателем неприятной привычки говорить правду до конца.
— Ну, — сказал Стас, ставя ящик с банками воды. — Слышал, ты развёлся.
— Развожусь.
— Какого лешего ты взбрыкнул? — Стас смотрел без сочувствия, как оценщик на битую машину. — Давай считать. Жена — красавица. Квартира в приличном месте, двушка. Машина — её, но ты ездил. Отпуск два раза в год. Тебе тридцать шесть, живот уже намечается.
— Спасибо за инвентаризацию.
— А что у тебя остаётся? — Стас загнул палец. — Ботинки. Куртка. Шарфы твои футбольные. И характер, который никому даром не нужен.
— Выживу, — сказал Глеб. — Не первый год на свете.
— Выживают на плоту, — сказал Стас. — А ты сам себя с корабля выпихнул и стоишь, машешь.
Телефон зазвонил снова. Мать. Глеб отошёл к воротам, чтобы Стас не слышал, и получил инструкцию:
— Завтра утром приезжай ко мне. Часам к девяти.
— Не могу. Выходной. Хочу отоспаться.
Тамара Витальевна хмыкнула — коротко, с явным знанием чего-то, чего он не знал.
— Ну-ну. Мечтай.
Он приехал домой в девятом часу. Лифт, седьмой этаж, свой ключ — и с первого поворота стало ясно, что что-то изменилось. В прихожей громоздились два спортивных баула, чемодан на колёсах и четыре чёрных пакета, туго завязанных и промаркированных скотчем с надписями от руки: «зимнее», «инструмент», «шарфы», «прочее».
Ирина стояла у стены со шваброй — не для угрозы, а потому что мыла пол там, где освободилось место. Она посмотрела на него спокойно, как на курьера, который перепутал адрес.
— Что это? — спросил Глеб.
— Твоё имущество. Всё, по списку. Даже кружка твоя с надписью, я не сволочь.
— Ир, ты чего? Ты в своём уме?
— В своём и очень уютно, — сказала Ирина. — Развод. Инициатор — ты. Я согласилась. Значит, в этой квартире ты теперь чужой человек с вещами.
— Мы же не договорились о переезде! — он вдруг заговорил громче, чем собирался.
— Мы вообще о многом не расписались, — Ирина поставила швабру в угол. — Между прочим, твоя мать сегодня внесла интересное предложение. Сдавать тебе комнату. Посуточно, по цене хостела. Она сказала «пусть живёт».
— И что?
— А ты бы согласился платить? — Ирина повернулась к нему всем корпусом. — Восемьсот в сутки, оплата вперёд, гости до двадцати трёх, душ по графику.
Глеб открыл рот и издал звук, похожий на протечку.
— Ты издеваешься.
— Отвечай: согласился бы?
— Нет, конечно! Это моя… это наша квартира!
— Она бабушкина, потом моя, — сказала Ирина. — «Наша» была вежливость. Вежливость закончилась в четверг.
Он шагнул в комнату — и увидел, что шкаф стоит с открытыми пустыми полками, как разорённая ниша. Диван был застелен по-новому. На подоконнике не было его наушников, зарядки и трёх годовых слоёв мелкой мужской дребедени.
— Ты собрала меня, как мусор, — сказал он с ненавистью. — В пакеты!
— В пакеты по восемьдесят литров, крепкие. Я нарочно взяла хорошие, чтобы не порвалось. Могла взять по тридцать.
Ирина подкатила чемодан к самому порогу, поставила рядом баулы и щёлкнула замками — деловито, будто отправляла грузы по накладной. Потом открыла входную дверь и придержала её ногой.
— И куда мне идти? — растерянно спросил муж и сел на чемодан. — Куда?!
— Не ной, — Ирина сказала это без злорадства, и от этого прозвучало страшнее. — Ты всегда говорил, что ты взрослый мальчик. Что тебе не нужны отчёты, что ты сам решаешь. Отлично. Ты свободен, свобода выдана сегодня, без задержек.
— У меня нет квартиры! У меня даже съёма нет!
— У тебя есть мать, у которой две комнаты и мнение по любому вопросу, — сказала Ирина. — Ещё есть Руслан с бочками и Стас с рыбами. Есть коллеги, ночные гостиницы, автовокзал и суточные хостелы, где, кстати, тоже восемьсот.
— Ты хочешь, чтобы я на улице оказался?
— Я хочу, чтобы ты оказался не здесь. Давать кров бывшему мужу я не собираюсь, — она поправила ремень баула. — Может, я вторую половину кровати сдам другому. Освобождаю площадь.
Глеб поднял голову. Что-то в нём качнулось и покатилось вниз — не с горы, а по лестнице, со стуком.
— Какому другому? — тихо спросил он. — У тебя есть кто-то?
— Тебя это уже не касается, — Ирина усмехнулась. — Ты же сам объяснял: «мы взрослые люди», «мы не собственники друг друга». Я запомнила формулировки. Хорошие формулировки, кстати. Работают в обе стороны.
— Значит, был запасной вариант! — он вскочил. — Ты специально! Ты поэтому так легко согласилась!
— Я согласилась легко потому, что ты долго готовил меня к этому слову. Каждый день понемногу, как к прививке. Поздравляю, иммунитет выработан.
Он ругался ещё минут пятнадцать. Он говорил про восемь лет, про то, кто менял смеситель, про то, что она стала жестокой. Ирина слушала, стоя в дверях, и в нужных местах кивала, как принимающая сторона на приёмке объекта.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! — крикнул он в последний раз.
— Понимаю, — сказала Ирина. — Демонтаж. Аккуратный, без пыли. Соседи даже не заметят.
Через час он вытащил всё на улицу: чемодан, баулы, четыре пакета. Плёнка шуршала на асфальте, колёсики стучали по плиткам. Он вызвал такси и стоял у бордюра, как перевозчик собственного краха.
Ещё через полчаса Глеб позвонил в квартиру матери. Тамара Витальевна открыла, увидела баулы — и, вопреки всем прогнозам, не стала ругаться. Она даже обрадовалась, и это было отдельным унижением.
Часть третья. Дачный воздух и хорошая партия
— Наконец-то ты дома, — сказала Тамара Витальевна и с удовольствием осмотрела прихожую, заполненную его имуществом. — Комната свободна. Постель чистая.
— Какого лешего меня эвакуировали по пожарному расписанию? — Глеб швырнул… нет, он просто уронил куртку на табурет. — Я всего лишь сказал слово «развод». Три месяца назад!
— Слово — это уже документ, — сказала мать. — Я предупреждала.
— Ты ей предлагала сдавать мне комнату?! Мою собственную?!
— Не твою, а её. Я пыталась договориться по-человечески, — Тамара Витальевна поправила прядь. — А она мне заявила, что она собственник. Как в кассе.
— Она сказала, что сдаст мою половину кровати другому! — Глеб сел и упёрся кулаками в столешницу. — Ты представляешь? У неё кто-то есть. Пока я тут стою с баулами, она там… нежится.
— Не думай об этом.
— Как не думать?! Я мужчина или мебель?
— Ты мужчина, у которого наконец нормальная жизнь начинается, — отрезала мать. — И перестань бегать по кругу, как рыбка в твоём аквариуме.
Глеб замолчал. И тут в нём произошёл разворот, за который он потом будет благодарить и проклинать сам себя: он решил, что справится. Что она ждёт его страданий, а страданий не будет.
— Знаешь что, — сказал он. — Да пошла она к лешему. Я справлюсь. И буду счастлив. Ей же хуже.
— Вот, — одобрила Тамара Витальевна. — А теперь спать. Завтра в семь встаём.
— Я хотел отоспаться.
— На даче отоспишься. Воздух лечит.
На даче воздух действительно был другой — плотный, тёплый, с гулом пчёл над крыжовником. Глеб копал грядки, чинил калитку и злился ровно два дня, а на третий приехала соседка со своей дочерью.
— Глеб, познакомься. Это Лариса Павловна, моя подруга, — сказала мать таким тоном, каким подписывают договор. — А это Вероника.
Вероника была в льняном платье и с идеальной осанкой. Она работала оценщиком в ювелирной палате — определяла подлинность камней, отличала настоящее от красиво выточенного стекла. Ирония этой профессии выяснится позже.
— Так вы аквариумист? — спросила она с любопытством.
— Обслуживаю большие аквариумы. Морские, пресноводные. В основном рестораны и офисы.
— То есть вы отвечаете за то, чтобы у чужих рыб была нормальная жизнь.
— Примерно, — сказал Глеб. — Никто не благодарит, но если что-то мутнеет — виноват я.
— Знакомая схема, — Вероника улыбнулась. — У меня то же самое с бриллиантами.
Он потом много раз вспоминал этот разговор и не мог понять, где именно его подцепили на крючок. Вероника смеялась в правильных местах, спрашивала о работе, не перебивала. Она была как хорошо освещённая витрина.
Через месяц Глеб сидел с Русланом на летней террасе с пивом и хвастался, не в силах удержаться.
— Кажется, влюбился, — сказал он.
— Ты? — Руслан присвистнул. — Быстро оклемался, брат. Уважаю.
— Она другая. Спокойная. Не пилит.
— Покажи.
Глеб протянул телефон с фотографией. Руслан посмотрел на экран три секунды, потом ещё две, потом вернул телефон и сказал ровно:
— Красивая. Молодец. Вот это правильно, а не хныкать про старую жизнь.
— Ты чего такой… нейтральный?
— Я деловой, — Руслан отпил. — Радуюсь по факту, а не по слухам. Как её звать-то?
— Вероника.
— Отличное имя, — сказал Руслан. — Ну, за новую жизнь.
Дальше всё пошло, как по накатанным рельсам, только рельсы вели не туда. Глеб сменил работу — ушёл в компанию, обслуживающую океанариум, платили больше. Он переехал к Веронике: своя однушка, полностью её, с ремонтом и посудомоечной машиной.
— Мне не нужны приключения, — сказала однажды Вероника, раскладывая по коробочкам камни. — Мне нужна крепкая семья. Дети. Я устала жить вполсилы.
— Дети, — повторил Глеб, и слово это село в него, как крючок в губу. — Я всегда хотел детей. Ира не хотела.
— Значит, она была не твоя.
— Значит, не моя, — согласился он с удовольствием мстительного человека.
А в сентябре Вероника вышла из ванной с тестом в руке, показала две полоски — и Глеб натурально запрыгал по комнате, как школьник, забивший гол. Он звонил матери, он смеялся, он говорил «наконец-то». Свадьбу назначили на ноябрь, платье выбрали, ресторан забронировали.
Часть четвёртая. Подлинность камня
Стас встретился ему случайно — у входа в океанариум, куда привёз партию кораллов. Он загорел, оброс и оглядел Глеба с обычной своей бесцеремонностью.
— Живой, гляжу. Даже щёки завёл.
— Женюсь, — сообщил Глеб. — В ноябре.
— Быстрый ты. На кого?
— Вот, — Глеб вытащил телефон и показал фотографию, где Вероника стояла у витрины с камнями. Он не сказал ни имени, ни где живёт — хотел выдержать паузу и посмотреть на реакцию.
Реакция была. Стас взял телефон, поднёс близко, потом отставил, потом усмехнулся так, будто ему предложили купить стекло по цене изумруда.
— Издеваешься?
— Что?
— Это Вероника. Оценщица.
— Да. Ты её знаешь?
— Знаю, — сказал Стас. — Это любовница Руслана. Уже года два.
Мир не качнулся, не поплыл — он просто щёлкнул и встал в другое положение, как переключённая стрелка. Глеб услышал свой голос откуда-то со стороны:
— Какого Руслана?
— Твоего Руслана. Бочки, борода, тёщина квартира. Я, кстати, всегда им поражался: как он это два года прятал? Жена ни о чём не догадывается. Уровень мастерства.
— Ты врёшь.
— Мне зачем? — Стас пожал плечами. — Я её видел… видел с ним трижды. Один раз они меня даже не заметили, я в тот вечер рыбу вёз.
— Где они встречались?
— Не знаю. У них какое-то своё место, всё зашито наглухо. Руслан насчёт этого зверь: ни адреса, ни имени, никакой лишней болтовни.
— Ты понимаешь, что ты мне сейчас сказал?!
— Понимаю, — Стас поставил ящик на асфальт. — Я тебе сказал, что твоя красавица — не первой свежести витрина. Хочешь — не верь. Только я тебе шарфы твои футбольные не собирал, я тут вообще ни при чём.
Глеб уехал, вцепившись в руль. Он вспоминал, как показывал Руслану фото — и как тот три секунды смотрел на экран и потом сказал «красивая, молодец». Три секунды. Ровно столько нужно, чтобы узнать и решить молчать.
Он приехал домой. В комнате Вероника с Ларисой Павловной раскладывали на столе распечатки: схемы рассадки, ленты, цветы. Тут же была и Тамара Витальевна — она приехала «помочь с меню».
— Глеб, иди сюда, — позвала Вероника. — Смотри, тут два варианта арки.
— Смотрю, — сказал он. Достал телефон, нашёл фотографию Руслана — с прошлого лета, у бочек, с бородой — и положил экран прямо на схему рассадки. — А это кто?
Вероника посмотрела. И вот тут произошло единственное честное движение за весь вечер: она побледнела, ровно, целиком, как гасят свет в помещении.
— Убери.
— Кто это?
— Ты сам знаешь.
— Я хочу услышать.
— Теперь ты понимаешь, почему свадьбы не будет, — сказала Вероника и отодвинула бумаги.
Лариса Павловна привстала:
— Что за глупости? Какая свадьба не будет? Вероника!
— Вероника, объясни! — Тамара Витальевна вцепилась в спинку стула. — Глеб, что ты устроил?
— Я? — он засмеялся коротко и неприятно. — Это ты меня свела. Дача, воздух, «дочка подруги». Хорошая партия, да?
— Я не знала!
— Никто ничего не знал, — сказал Глеб. — Прекрасная семья. Все не знают, все счастливы.
Вероника схватила телефон и выбежала в подъезд. Через стену было слышно, как она кричит — не плача, а зло, на высокой ноте:
— Зачем ты ему рассказал?! Зачем?! Тебе жить надоело?!
— Я не говорил ни слова! — доносилось из трубки. — Я вообще молчал, как замок!
— Врёшь! Он показал твою фотографию, он всё знает!
— Вероника, стой…
— Стоять я больше не буду.
Она сбросила вызов, открыла галерею — и отправила Даше, жене Руслана, десяток фотографий. На них Вероника была полураздетой, в постели, и рядом был Руслан, довольный и без бороды на одном из кадров — видимо, снимок был старый.
Через час у Руслана дома началось то, что потом соседи опишут словом «война». Даша швыряла в него не предметы, а фразы, и каждая попадала. Ребёнок спал у бабушки, и это оказалось единственной милостью того вечера.
— Это подстава! — орал Руслан. — Это она! Она мстит!
— Кому мстит?! — Даша держала телефон перед его лицом. — Мне? Мне за что?
— Она мстит ему!
— Кому «ему»?!
— Глебу! Он на ней женится! Женился бы!
Даша тогда села на пол в коридоре и очень тихо сказала:
— Значит, ты знал, что твой друг берёт в жёны твою любовницу. И молчал.
— Даша…
— Собирай вещи. Квартира моей матери. Ты помнишь, где выход, ты сам всегда шутил.
Руслан выскочил на лестницу, набрал Глеба и заговорил, задыхаясь от собственной злости:
— Ты доволен? Ты семью мою разнёс, понял?
— Я?!
— Кто же знал, что ты возьмёшь в жёны мою женщину! Ты хоть спросил, кто она?! Ты хоть раз в жизни что-нибудь проверил?!
— Ты сидел рядом и смотрел на её фотографию, — сказал Глеб. — Три секунды. И сказал «молодец».
— Да, — Руслан выдохнул. — Да, Вероника моя любовница. Была и будет. Ты для неё был вывеска на витрине, приличная фамилия и штамп. Понял, нет?
И повесил трубку. Это была месть, точная, как удар по колену.
Глеб стоял в коридоре чужой однушки, и в нём поднималась не растерянность, а густая, тяжёлая злость. Ему только что сказали в лицо, что он ничтожество как мужчина — сказали не грубо, а хуже: по-деловому.
— Сынок, — Тамара Витальевна вышла к нему, держась за стену. — Успокойся. Не решай сейчас. Вероника беременна, слышишь? Там ребёнок.
— Ещё неизвестно, чей ребёнок! — рявкнул он.
— Не говори так!
— А как говорить?! Как?! Она два года ходила к нему, а меня водила по арке и рассадке! Я, значит, был обслуживание аквариума: чтобы у чужой рыбы жизнь была нормальная!
Он набрал Веронику прямо при матери и включил громкую связь. Она ответила сразу, будто ждала.
— Слушай меня, — сказал Глеб. — Уходи из моей жизни. Совсем. Никаких «поговорим». Никакой свадьбы. Вещи мои я забираю завтра.
— А ребёнок? — спросила Вероника.
— А это уже вопрос не ко мне, — сказал он. — Ты у нас специалист по подлинности. Проверь на подлинность.
Пауза была длинной, но пустой.
— Хорошо, — сказала Вероника. — Хорошо, Глеб.
Она положила трубку и осталась одна:с сорванной свадьбой, с любовником, который поклялся ей местью, и с матерью, которая теперь смотрела на неё, как на треснувший камень.
Часть пятая. Рычаг
Месяц Глеб жил у матери и работал так, будто хотел утопить себя в чужой воде: смены, фильтры, тесты воды, кораллы. Тамара Витальевна начала своё дело на второй неделе.
— У тебя через семь месяцев ребёнок родится, — говорила она. — А ты сидишь и пузыри пускаешь.
— Не мой.
— А если твой? Ты потом всю жизнь будешь думать.
— Она молчит. Не звонит.
— А ты мужчина, — отрезала мать. — Пойди и узнай. Или тебе удобнее вот так, у меня на диване, в тапках?
Он поехал. Долго стоял у двери, потом позвонил. Вероника открыла — худая, собранная, с аккуратно подведёнными глазами, будто ждала клиента, а не бывшего жениха.
— Что?
— Поговорить.
— Заходи, — она отступила. — Только быстро, я на работу.
— Как ты?
— Работаю. Оцениваю, — сказала она. — Тебя интересует другое. Спрашивай.
— Ребёнок.
— Нет ребёнка, — сказала Вероника ровно. — Я сделала аборт. Две недели назад.
Глеб постоял, глядя в стену, и обнаружил, что не знает, куда деть руки.
— Почему ты мне не сказала?
— А кому я должна была сказать? — она склонила голову набок. — Мужу? Нет мужа. Отцу ребёнка? Ты сам мне посоветовал проверить его на подлинность. Любовнику? Он трубку не берёт, у него теперь развод и адвокат.
— Ты могла…
— Могла, — согласилась она. — Одна, с ребёнком, с этой историей за плечами. И жить сорок лет, объясняя каждому, почему у меня не было свадьбы. Знаешь, сколько стоит стекло, которое выдают за камень? Ничего. Оно стоит ничего, Глеб. Я не хотела растить «ничего».
— Ты чудовище.
— Я оценщик, — сказала Вероника. — Я просто вижу цену. Твоя, кстати, тоже определилась. Иди.
Он вышел на улицу и понял странную вещ: с одной стороны, ему стало легче, будто снялся долг. С другой — он уже сжился с мыслью, что будет отцом, и эта мысль была единственным, что у него оставалось.
Он шёл и вёл счёт, как бухгалтер собственного разорения. Квартиры нет. Работа новая, но чужая. Друга нет — Руслан теперь враг с адвокатом. Стаса он проклял за правду. Матери он не может смотреть в глаза, потому что это она свела его с «хорошей партией».
Вероника, кстати, была любовницей Руслана и до него, и, судя по последнему звонку, всё сказанное было правдой. А значит, весь этот год он жил в аквариуме, где стекло протирали чужие руки, и любовался подсветкой.
И тогда, на перекрёстке, Глеб нашёл виноватую. Мысль пришла аккуратно, как ключ в замок, и встала так удобно, что стало почти хорошо.
Это Ирина. Она согласилась на развод — не спорила, не удерживала. Она выставила его за дверь в один вечер, с пакетами по восемьдесят литров и скотчем.
Если бы она тогда не согласилась — не было бы дачи, воздуха, Вероники, арки, рассадки, беременности и аборта. Не было бы разноса семьи Руслана и звонка «была и будет».
Он остановился, достал телефон и открыл её номер. Палец повис над кнопкой.
— Она, — сказал он вслух, и прохожая шарахнулась. — Она была рычагом. Всё пошло под откос из-за неё.
Он позвонил. Гудки шли долго, ровно и безразлично, как всё, что теперь его касалось.
А Ирина в это время вела машину по трассе, километрах в шестистах от города, и телефон лежал в бардачке на бесшумном режиме. Она давно хотела так: ехать, останавливаться в отелях, спать до девяти и ехать дальше.
Утром она снимала мосты дронами по договору — подработка, оформленная в три письма. Вечером у неё был чай в термокружке, дорожные указатели и полное отсутствие чужих требований по расписанию.
На заправке она достала телефон, увидела двенадцать пропущенных и одно голосовое. Прослушала первые три секунды: «Ир, нам надо поговорить, ты вообще понимаешь, что ты…»
Ирина удалила запись, заблокировала номер и пошла платить за бензин. Потом села за руль, включила поворотник и выехала на трассу — туда, где город заканчивался, а страна только начиналась.
А в городе, в двухкомнатной квартире Тамары Витальевны, стояли чемодан, два баула и четыре чёрных пакета — так и не разобранные до конца. Тамара Витальевна сидела над бумагами Руслановой жены, которую случайно знала, и повторяла, что теперь всё как-то устроится.
Не устроилось. У Руслана шёл развод и делёж квартиры, которая ему никогда не принадлежала. У Вероники — пустая однушка и мать, которая перестала звонить.
А у Глеба остались ботинки, куртка, шарфы, новая работа и телефон с заблокированным номером. И ещё одно письмо в почте, которое он пока не открыл, — от юриста, представляющего интересы Даши.
