Кирилл догнал её возле аптеки, вырос сбоку, как столб, которого вчера тут не стояло. Вероника шла быстро, потому что после смены руки ещё пахли силиконом, а голова гудела от чужих лиц. Она весь день лепила актёру ожог третьей степени и делала это с большей нежностью, чем родня делала что-либо друг для друга.
— Постой, разговор есть, — сказал Кирилл и придержал её за локоть.
— У меня разговоров на сегодня хватило. Я шесть часов клеила человеку обгоревшую щёку, и он ныл меньше, чем ты сейчас будешь.
— Я про Романа.
— А что Роман? Живой, ест, храпит. Что с ним сделается.
Кирилл вытащил телефон и держал его перед собой, как санитар держит шприц. У него было лицо человека, который принёс не новость, а счёт к оплате. Вероника это лицо знала: так деверь смотрел, когда просил денег «до вторника» и не отдавал до следующей зимы.
— Ты только не кипятись, — сказал он.
— Кирилл, я тебе не чайник.
— Алиса. Сестра Влада. Она с ним.
Вероника остановилась посреди тротуара, и её обтекли люди, как вода обтекает камень. Она не почувствовала ничего громкого — только сухую, злую щёлочь под языком. Алиса, тонкая девочка с руками в клее, которая лепит свадебные розы из холодного фарфора и рассказывает всем, какая она «за традиционные ценности».
— Доказательства, — сказала Вероника. — Или иди отсюда, пока я тебе бровь не приклеила к уху.
— Пришлю.
Телефон дёрнулся почти сразу. Сорок две штуки в отдельном альбоме, аккуратно, будто отчёт сдавал. Роман в трусах, сидит на краю кровати, Алиса рядом почти без ничего, тянется за чашкой. Съёмка спокойная, домашняя, никакой страсти — обычный быт двух людей, которые давно перестали стесняться.
— Откуда, — сказала Вероника, не спрашивая.
— Есть источник.
— Кирилл. Ты сдал родного брата. У тебя цель какая?
— Справедливость.
— У тебя? Ты матрасы в шоуруме тестируешь за деньги. Ты профессиональный лежачий человек. Не тебе про справедливость.
Он усмехнулся, забрал телефон и ушёл, вихляя плечами. Вероника осталась стоять, чувствуя, как злость собирается в кулак, аккуратно, как тесто. Домой не хотелось. Домой хотелось меньше всего на свете.
Она пошла пешком, через два района, считая перекрёстки. Мысль крутилась одна и жёсткая: зачем деверь это сделал. Не пожалел, не защитил — принёс, вывалил, ушёл довольный.
Телефон зазвонил через квартал, на экране высветилось «Мать».
— Ника, Полина приезжает! — голос был праздничный, как гирлянда. — В четверг, с вещами, на две недели!
— Ага.
— Ты чего такая деревянная?
— Устала. Рада за Полину.
— Она мужа оставила там, приедет одна, отдохнёт от него. Дед вон уже картошку велел брать мешок.
— Дед пусть не таскает мешки. У него спина как гармошка.
Вероника нажала отбой и подумала, что сестра пять лет назад выскочила замуж и укатила в другой город быстрее, чем свадебный звуки свадебного марша затихли. И тогда она, Вероника, честно завидовала. Не матери хотелось избежать, а нашествия — родни мужа, которая ходила к ним в дом, как в столовую по абонементу.
Свекровь с сумками, деверь с пустыми руками, Влад с чучелами в багажнике, потому что «по дороге заехал, лису везу заказчику». Шесть лет она варила, мыла, улыбалась и терпела. Заслужила, оказывается, Алису с фарфоровыми розочками.
Телефон снова ожил. Инга, единственная нормальная женщина в её жизни, кинолог, которая с овчарками разговаривала уважительнее, чем большинство людей — с супругами.
— Ника, срочно ко мне на дачу. Баня натоплена, девичник, две единицы личного состава.
— Инга, я сейчас плохая компания.
— Плохая компания — это моя соседка. Ты — раненая. Приезжай, я тебя веником полечу.
— Еду.
Вероника написала мужу коротко: «Уехала к Инге на дачу с ночёвкой». Ответ прилетел через минуту, ровный и сытый: «Хорошо». Она смотрела на это «хорошо» и думала, что за шесть лет ни разу не видела от него такого быстрого ответа.
***
Баня у Инги была старая, кривая, с полком из липы, и топилась она с характером — сначала дымила, потом смиловалась. Вероника сидела на верхней ступени, красная, как варёный рак, и молчала. Инга поддала ковшом на камни и села рядом.
— Ну?
— Что «ну».
— Ника, ты приехала с лицом человека, который везёт в багажнике труп и ищет лопату. Говори.
— Роман мне изменяет. С Алисой, сестрой Влада.
Инга помолчала, вытерла лицо ладонью и сказала спокойно, как учат собаку голосом, не рукой:
— Кто сказал?
— Кирилл. Деверь.
— Тогда пятьдесят на пятьдесят. Кирилл соврёт — недорого возьмёт. Ника, без фактов рубить нельзя, потом обратно не приклеишь.
— Есть факты.
Вероника вышла в предбанник, вернулась с телефоном, завёрнутым в полотенце, и подала. Инга листала долго, шевеля бровями, и лицо у неё делалось всё жёстче.
— Сорок две, — сказала Вероника. — Я считала. Он в трусах. Она без. Всё в лучших традициях документального кино.
— Снято изнутри квартиры. С хорошей точки. Не с балкона напротив.
— Я заметила.
— Значит, снимал кто-то свой. Или сама Алиса, а потом слила. Или Кирилл там бывает.
— Мне сейчас на это плевать.
Инга вернула телефон, накинула простыню и уселась поудобнее. У неё была манера — задавать один вопрос, но такой, чтобы человек потом с ним неделю ходил.
— Ника, а Кириллу с этого что?
— В каком смысле?
— В прямом. Человек взял и сдал брата жене брата. Бесплатно такое не делают. Он тебя пожалеть хотел? Он вообще умеет?
— Он умеет только лежать за деньги.
— Значит, ему что-то надо. Или от тебя, или от Романа. Или он мстит. Ты подумай, что у вас есть такого, из-за чего вокруг ходят кругами.
Вероника пожала плечами. У неё была квартира — трёшка, которую дед оформил дарственной сразу после свадьбы, а сам переехал к матери, потому что ноги отказали, и спина, и вообще жизнь. Была работа, где она делала людям раны, которые смываются мылом. Больше ничего не было.
— Хочешь совет? — сказала Инга.
— Хочу молчать.
— Совет всё равно даю. Не показывай ему фото. Пока.
— Почему?
— Потому что как только покажешь, кино кончится. Он начнёт каяться или орать, а тебе надо посмотреть, куда он побежит сам.
— Инга, ты страшный человек.
— Я собак учу. Собака честнее. Собака хоть виляет искренне.
Они сидели до темноты, пили компот, и Вероника чувствовала, как злость из горячей превращается в холодную и очень удобную. Такая злость не мешает работать. Такая злость складывается в карман и лежит там, как ключ.
— И вот ещё, — сказала Инга уже в доме, застилая ей раскладушку. — Ты платить будешь чем?
— В смысле?
— Ты злая, а злость — валюта. На что потратишь? На истерику или на результат?
— На результат.
— Умница. Спи.
Вероника легла и уснула сразу, чего с ней не случалось месяцами. Ей ничего не снилось. Наутро она пила чай из железной кружки, смотрела, как Инга гоняет своего лохматого пса через барьер, и понимала, что домой поедет спокойной. Спокойствие было такое, что от него самой становилось не по себе.
— Ты только не переиграй, — сказала Инга на прощание.
— Я гримёр. Я умею делать так, чтобы люди сами верили, что им больно.
***
Домой она вернулась через день, к вечеру. Квартира встретила знакомым бардаком: кроссовки посреди прихожей, куртка на спинке стула, кружка с чем-то засохшим на столе. Вероника убрала кружку и села.
Роман пришёл в девять, довольный, шумный, с пакетом из магазина. Он работал укладчиком рулонных газонов — стелил богатым людям идеальную зелень, которую не надо поливать, и очень гордился фразой «я делаю красоту, которая не вянет». Правды в нём тоже не вяло: он не сказал ни слова.
— Как баня? — спросил он, разуваясь.
— Жаркая.
— Инга опять со своими псами носилась?
— Носилась.
Он ходил по комнатам, включал и выключал свет, гремел в ванной. Вероника наблюдала. Она смотрела на него как на болванку под грим: где кость, где мышца, где будет держаться клей.
— Чего ты на меня уставилась? — сказал он наконец.
— Любуюсь.
— Ника, ты странная.
— Я всегда была странная. Ты женился.
Он сел напротив, положил локти на стол и вдруг просиял. Вероника узнала это выражение: так у него загорались глаза, когда он придумывал, как ничего не делать и получить много.
— Слушай, а поехали за город.
— На выходные?
— Насовсем. Продадим эту клетку и купим дом. Участок, травка, банька. Я вон людям газоны стелю, а сам по асфальту хожу, как дурак. Хочу босиком.
— Ты хочешь босиком.
— Хочу! Дышать хочу! И баню свою, а то у друзей нет ни у кого, к Инге твоей на поклон ездить, что ли?
— К Инге ты не ездишь.
— Ну не в этом суть! — он хлопнул ладонью по столу. — Ника, это же нормальная мужская идея. Все так делают. Продают городское — берут загородное.
Вероника представила на секунду: сосны, крыльцо, огород, и она в резиновых сапогах. Если бы не сорок две фотографии, она бы, может, обрадовалась. Если бы не они, она бы даже посчитала его молодцом.
— Нет, — сказала она.
Слово упало, как гиря на ногу. Роман смотрел на неё несколько секунд, и лицо у него менялось: сначала недоумение, потом обида, потом злость, быстрая и некрасивая.
— Что значит «нет»?
— То и значит. Трехбуквенное слово. Не продаётся.
— Мы даже не обсудили!
— Обсудили. Ты предложил — я ответила.
— Ты вообще меня слышишь? — он встал. — Я про будущее, а ты мне «нет» через губу!
— Роман, ты про будущее заговорил внезапно, как икота. Полгода у нас долг по коммуналке висит, ты его не заметил. А тут дом, участок, банька.
— Долг я закрою!
— Закрой. Начни с малого, потом переходи к недвижимости.
Он ушёл в комнату и включил телевизор погромче. Вероника сидела, положив руки на стол, и медленно перебирала мысли. Ей до зуда хотелось швырнуть ему в лицо телефон с альбомом, но было интереснее другое: с какой стати он вообще открыл рот про её квартиру. И что будет дальше.
Дальше было через четыре дня. Свекровь, Римма Павловна, бывшая цирковая костюмерша, привыкшая одевать клоунов и оттого не различавшая жизнь и манеж, ворвалась в квартиру с двумя пакетами и радостью на всё лицо.
— Ника, умница! — объявила она с порога. — Правильно, что продаёте! Дом за городом — это жизнь, а это что? Коробка!
Вероника медленно вытерла руки полотенцем.
— Кто вам сказал, что мы продаём?
— Как кто? Рома! Он уже участок присматривает, восемь соток, там сосны, соседи приличные, электричество подведено.
— Римма Павловна, это фантазия вашего сына. Квартира не продаётся.
Свекровь замерла с пакетом в руке, как артистка, которой выключили музыку посреди номера. Потом положила пакет и села, тяжело, всем весом.
— Ты чего мелешь? Он уже участок смотрит!
— Пусть себе на кладбище участок присмотрит. Там тоже сосны и соседи приличные, тихие.
Тишина продержалась ровно секунду. Свекровь поднялась, губы у неё дрожали, и она хватала пакеты обратно, путаясь в ручках.
— Я к ним с душой, а мне… Про кладбище!
Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в серванте. Вероника постояла, потёрла шею и подумала, что перегнула. Не потому, что жалко, а потому, что рано: спектакль только начинался, а она уже вышла из образа.
Она набрала свекровь через полчаса.
— Римма Павловна, извините. Грубо получилось.
— Ещё как грубо! — всхлипнули в трубке. — Я тебе как дочери!
— Знаю. День тяжёлый был. — Вероника помолчала и вдруг ощутила азарт, острый и весёлый, как укол булавкой. — Слушайте. А может, вы и правы. Может, и правда дом.
— Ника! — голос мгновенно высох. — Конечно правы! Я всю жизнь мечтала, чтобы дети на земле жили!
— Уговорили. Продам. Только не сразу, надо подготовиться.
— Умница! Золото! Я всегда говорила — ты у нас с головой!
Вероника положила трубку и села на пол в коридоре, вытянув ноги. Ей было весело и мерзко одновременно, будто она смотрела на собственную работу — на очень хорошо сделанный фальшивый шрам.
***
В тот же вечер Роман сидел у Влада. Тот возился в подсобке, приколачивал к дощечке чучело утки и рассказывал что-то про клиента, который просит сделать «морду поживее». Телефон Романа зазвонил, и он вышел в комнату.
— Ромочка! — свекровь ликовала. — Она согласилась! Ника сказала — продаст!
— Точно?
— Своими ушами! Всё, я звоню Ларисе, пусть узнаёт, кто там участки продаёт!
Роман вернулся в подсобку и показал Владу большой палец. Тот вытер руки о фартук и хмыкнул.
— Что, срослось?
— Срослось. Жена согласилась.
— Ну ты и жук. Слушай, а она у тебя вообще ничего не подозревает?
— Ника? — Роман хохотнул. — Она у меня человек занятой. Ей лишь бы актёрам синяки клеить.
— Смотри, братан. Тихие они самые опасные.
— Ты чучела делай, психолог.
Он огляделся и спросил как бы между прочим:
— А сестра где?
— Алиса? В салоне вроде. Или в парикмахерской.
Роман набрал её номер. Гудки, потом голос — чуть запыхавшийся, слишком ласковый.
— Я в парикмахерской, зайка. Полчаса ещё.
— Ага. Наберу.
Алиса отключилась и положила телефон на тумбочку. Кирилл лежал рядом, закинув руки за голову, и разглядывал потолок с видом человека, который на работе тоже лежит, но там ему платят.
— Врёшь ты складно, — сказал он.
— Кирилл, всё, хватит. Нам надо заканчивать.
— Это почему же?
— Потому что я к твоему брату серьёзно отношусь. У нас всё по-взрослому.
Он усмехнулся и потянулся за футболкой.
— Понимаю. Покувыркались — и ладно.
— Ты циник.
— Я реалист. Ты, значит, к нему серьёзно, а ко мне — по средам.
— Уходи.
— Ухожу-ухожу. Розочки свои не помни, невеста.
Он оделся и вышел, насвистывая. Алиса села на кровати, обхватив колени, и подумала, что всё держится на честном слове и что жених её, Стас, приезжает в субботу. Мысль была неудобная, поэтому она её отогнала.
***
Дома Роман завёл разговор аккуратно, издалека, как заходят к чужой собаке.
— Мать звонила. Говорит, ты передумала.
— Передумала.
— То есть продаём?
— Почему бы и нет, — сказала Вероника, помешивая в кастрюле. — Только по-человечески. Квартиру надо подготовить.
— Что готовить-то?
— Долги закрыть. Полгода тянутся, копейки, а висят. Ни один нотариус не любит, когда за квартирой хвост.
— Закрою.
— И выписаться тебе надо. С прописанным человеком покупатели носы воротят, торговаться начнут.
Он замолчал, ковыряя вилкой скатерть. Вероника не оборачивалась, но по паузе слышала, как в нём щёлкает калькулятор.
— Слушай, а зачем мне выписываться заранее? Обычно после сделки.
— Обычно после. А хорошо — до. Ты же хочешь быстро? Ты сам говорил, участок уходит.
— Уходит, да.
— Ну вот. Или тебе прописка дороже сосен?
— Да при чём тут… — он засопел. — Ладно. Выпишусь.
— Умница, — сказала Вероника ровно.
Через пять дней он вернулся домой торжественный, как с медалью. Бросил на стол бумажку из паспортного стола и чек об оплате.
— Всё. Выписался. Долги закрыл, до копейки. Вот квитанции, можешь проверять.
— Проверю.
— Ника, ты чего такая… — он поискал слово. — Каменная.
— Работа была тяжёлая. Массовку жгли.
Она взяла бумаги, посмотрела внимательно, аккуратно сложила и убрала. Потом обернулась и сказала спокойно, глядя ему в переносицу:
— Умница. Но продавать я не буду. Передумала.
Роман засмеялся. Смех оборвался посередине, будто ему передавили горло.
— В смысле — передумала?
— В прямом. Квартира моя. Не продаётся.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я решила.
— Ты меня обманула! — он вскочил. — Я выписался! Я долги закрыл!
— За квартиру, в которой ты жил шесть лет и не платил. Спасибо, кстати. Давно надо было.
— Я выписался!
— И это тоже правильно. Я бы тебя всё равно выписала. Через суд, без твоего согласия. Дарственная, Роман. Дед подарил лично мне. Ты в этих стенах гость с длительным сроком пребывания.
Он стоял, тяжело дыша, и лицо у него шло пятнами. Вероника смотрела на эти пятна профессионально: такой оттенок ей никогда не удавалось подобрать красками.
Телефон зазвонил через четыре минуты. Свекровь.
— Ника! Ника, что происходит?! — голос звенел на такой высоте, что закладывало ухо. — Ты не продаёшь?!
— Не продаю.
— Как это?! Я свою двушку продала! Я землю купила! Двенадцать соток, все деньги вложила, я у сестры ночую!
Вероника села на стул и рассмеялась — коротко, зло, от неожиданности.
— Подождите. Давайте я схему нарисую. Вы продали свою квартиру. Купили землю на своё имя. Дом должна строить моя квартира. А я тогда кто в этой цепочке? Спонсор? Или прораб?
— Ты семья!
— Я — жилплощадь. Не путайте.
— Ты бессовестная! Я тебе верила! Ты сказала — продам!
— Я сказала — подумаю. Я подумала. Отличная получилась дума, рекомендую.
— Ты у меня попляшешь!
— Римма Павловна, вы землю зачем купили, не спросив? Вам сколько лет? Вы клоунов одевали тридцать лет, неужели ни одного не запомнили?
В трубке заголосили. Вероника нажала отбой и положила телефон на стол.
Роман стоял в дверях, и руки у него дрожали.
— Ты мать довела.
— Твоя мать сама себя довела до сестриного дивана. Я её за руку в контору не вела.
— Ты обязана продать! Мы всё уже решили!
— «Мы» — это ты, и твоя мать. Меня в этом «мы» нет.
— Ника, ты хоть понимаешь, что натворила?!
Вероника достала телефон, положила палец на экран и на секунду задумалась. Сорок две фотографии ждали своей очереди, как патроны. Но Роман махнул рукой, схватил куртку и вылетел за дверь, хлопнув ею изо всей силы.
— Ушёл — и ладно, — сказала она вслух.
Весь вечер она ходила по квартире и собирала его. Футболки из шкафа, свитера с антресоли, бритву, зарядки, три пары кроссовок, спортивную сумку, гантель, зачем-то жившую под кроватью. Куча на диване в гостевой росла и к полуночи стала внушительной, как сугроб.
Вероника посмотрела на неё, вытерла ладони и подумала, что за шесть лет ни разу не видела всего его имущества сразу. Оказалось — не так уж много.
***
Суббота началась с грохота ключа в замке. Роман вошёл боевой, свежий, с бумажкой в руке, и с порога объявил, не разуваясь до конца:
— Всё, покупателя на твою квартиру нашёл, завтра сделка. Документы у тебя в порядке?
Вероника подняла на него глаза и молча пошла в гостевую комнату.
— Ты куда? Я с тобой разговариваю!
— Иду. Занимаюсь делом.
— Ника! Завтра в одиннадцать! Человек серьёзный, деньги наличкой!
— Передай серьёзному человеку, чтобы приходил в другую квартиру.
Он выругался сквозь зубы, сел за стол и раскрыл свой ноутбук — старый, тяжёлый, с ободранным углом. Нажал кнопку, забарабанил пальцами по столу, ожидая загрузки, и вдруг замер.
На экране, во весь рабочий стол, была фотография. Он сам, в трусах, на краю кровати. Алиса, почти без ничего, тянется за чашкой.
— Что… это… такое…
— Милый, там в отдельном альбоме сорок две штуки, — раздалось из соседней комнаты. — Полюбуйся на досуге. Не думала, что ты такой фотогеничный.
Он вскочил, споткнулся о свои же кроссовки и пошёл в гостевую. Вероника стояла на коленях перед грудой вещей и запихивала их в пакеты, приминая сверху.
— Откуда, — сказал он хрипло.
— Люди принесли.
— Кто?!
— Роман, ну какая разница. Тебе важно, кто снимал, или что снимали?
— Ты знала?!
— Знала.
— Сколько?!
— Достаточно, чтобы ты успел закрыть долги и выписаться. Спасибо, кстати, ещё раз. Ты был очень исполнительный.
Он схватился за голову. До него дошло всё разом: и «нет», и «подумаю», и «умница», и внезапная сговорчивость перед матерью. Его водили. Спокойно, методично, как водят по манежу пони.
— Ты со мной играла!
— Как кошка с мышкой, — согласилась Вероника, не поднимая головы.
Зазвонил его телефон. На экране — «Алиса». Он схватил трубку, и оттуда полился визг такой силы, что Вероника расслышала каждое слово.
— Что ты натворил?! Мне прислали фото! Одно, обрезанное! Там вроде ничего не видно, но я-то знаю! Я-то знаю, что там дальше!
— Алиса, тихо. Кто прислал?
— Откуда я знаю?! Со скрытого! У меня Стас в субботу приезжает! У меня свадьба в сентябре!
— Какой Стас…
Гудки.
Телефон зазвонил снова, немедленно. Мать.
— Роман. Что это такое мне пришло?
Он открыл рот, но в трубке уже щёлкнуло. Он сбросил, отшвырнул телефон на диван и ворвался в комнату, где Вероника как раз наступила ногой на пакет, утрамбовывая содержимое.
— Помоги, — сказала она деловито. — У меня пакетов мало, а вон ещё куча твоего добра. Попрыгай сверху, ты тяжелее.
— Ты…
— Или подержи края. Не стой столбом, тебе идёт движение.
Он рванул пакет из-под её ноги и вытряхнул всё обратно на пол — футболки, зарядки, гантель покатилась под кровать.
— Никуда я не пойду! Это и мой дом!
— Уйдёшь как миленький. Ты тут никто, юридически — ноль без палочки. И да, — Вероника поднялась и отряхнула колени, — я утром подала на развод. Зайди на портал, подтверди. Там кнопка, ты справишься, ты же выписаться сумел.
Его затрясло. Он стоял посреди разбросанных вещей и считал: мать без квартиры, с двенадцатью сотками земли и раскладушкой у сестры; Алиса с обрезанной фотографией и женихом; Влад, который теперь его на порог не пустит; квартира, которая никогда не была его. Он хотел разойтись тихо, с деньгами. Ради этого и придумал всю эту зелёную сказку про травку и баньку.
— Кто её просил продавать квартиру! — заорал он в потолок. — Я ей говорил — не спеши! Кто её просил!
— Никто. Она сама. Как и ты.
— А ты?! Ты знала и молчала! Ты ужин мне варила! Ты сидела и смотрела, как я ем! Ты кто вообще после этого?!
— Хозяйка квартиры.
— Да ты!.. — он шагнул к ней и заорал в лицо, брызгая слюной.
Пощёчина получилась звонкая. Вероника била не сильно, но точно — рука у неё была поставленная, шесть лет работы с чужими лицами.
— Помолчи, — сказала она. — Иначе эти сорок две штуки увидят все. Твои друзья, твои заказчики, твоя мать в полном комплекте. И жених Алисы, между прочим, тоже. Целиком, без обрезки.
Он схватился за щёку и растерянно моргнул.
— Какой жених?
Вероника посмотрела на него и засмеялась — некрасиво, с придыханием.
— Есть жених, Роман. Стас. Свадьба в сентябре, банкет заказан, розочки она сама лепит. А ты, слепой котёнок, не знал?
— Ты врёшь.
— Я тебе даже приглашение достану, если попросишь.
Он сел прямо на пол, на свои же вещи. Мысли ворочались тяжело, как мебель по лестнице. Он вдруг вспомнил, как Кирилл, пьяный, на дне рождения хлопал его по плечу и говорил: «Ромыч, разводиться надумаешь — скажи, я первый в очередь к твоей жене». Значит, брат. Значит, фотографии — брат.
От этой мысли ему стало гадко и, что хуже, смешно. Куда ни ткни — везде он в дураках, и все, кажется, знали об этом раньше него.
Вероника посмотрела на порванный пакет, вздохнула, сгребла вещи в охапку и понесла к выходу.
— Куда! — он вскочил.
Она открыла дверь и вывалила всё прямо на пол лестничной площадки. Потом пожала плечами.
— Сам виноват. Порвал пакет. Я предупреждала — их мало.
Роман выскочил следом, чтобы собрать. Дверь за ним закрылась мягко и деловито, как мышеловка.
— Открой! — он ударил ладонью. — Ника! Открой, у меня документы там!
Дверь распахнулась, и ему в грудь прилетел чемодан. Он отшатнулся к стене, чемодан грохнулся набок. Следом вылетела спортивная сумка, потом два пакета, потом ноутбук в чехле — аккуратно, почти бережно.
— Твои документы во внешнем кармане, — сказала Вероника и закрыла дверь.
Он остался стоять на площадке среди своего барахла. Соседская дверь скрипнула и захлопнулась — там смотрели в глазок.
Телефон зазвонил. Мать.
— Кто тебя просил продавать квартиру! — заорал он в трубку раньше, чем она успела вдохнуть. — Кто тебя просил, а?! Двенадцать соток! Земля! Ты землю есть будешь?!
Гудки. Сброс.
Через минуту — Алиса. Она рыдала, захлёбываясь, и говорила, что он с этой своей женой разрушил ей жизнь, что Стас всё видел, что мать её слегла, что теперь всё, всё, всё.
— Разрушил, — сказал он ей. — Ага.
И почувствовал, что ему от этого почему-то приятно. Он нажал отбой первым.
Роман сел на чемодан, обхватил колени и начал перебирать в уме всех по очереди, с наслаждением, как чётки. Мать с её сотками. Влада с его чучелами. Алису с её фарфоровыми розочками и женихом. Кирилла, который ложится за деньги и сдаёт за так. И жену — которая знала, молчала, кормила ужином и смотрела.
— Стерва, — сказал он вслух в пустой подъезд. — Почему молчала-то…
Ответа не было. Подъезд был бетонный и равнодушный, как большинство людей в его жизни.
***
Вероника постояла в коридоре, привалившись плечом к стене. Она слышала, как за дверью звонит его телефон, слышала голос, потом шаги, потом лязг лифта. Потом стало тихо.
Она вернулась в комнату, взяла свой телефон и открыла список контактов. Пальцем, медленно, по одному, как выпалывают сорняки.
Первым в чёрный список отправился Кирилл. Не за то, что рассказал, а за то, что сдал брата — Вероника не любила предателей, даже когда предавали в её пользу.
Вторым — Роман. Третьей — Римма Павловна. Четвёртым — Влад. Пятой — Алиса, которая непонятно зачем вообще у неё сохранилась, «Алиса цветы свадьба».
Дальше пошли двоюродные, троюродные, тётя Лариса, дядя Гена с его вечными «займи до пятницы», крёстная Романа, соседка Романа по бывшему общежитию. Вероника листала и удивлялась: за шесть лет она обросла целой телефонной книгой чужой родни, и ни одного человека не хотелось оставить. Ни одного.
Список кончился. Телефон стал заметно легче — субъективно, конечно, но она бы поспорила.
Она положила его на стол и села рядом. Он молчал. Не жужжал, не подпрыгивал, не требовал.
В четверг приезжала Полина, сестра, которая пять лет назад умчалась в другой город и правильно сделала. Дед просил мешок картошки, и его надо было отговорить. Мать наверняка будет ныть про «одна осталась», а потом смирится, потому что мать у неё, при всех недостатках, женщина умная.
Вероника прошла на кухню, достала из шкафчика бутылку вина, которую держали «на случай», и открыла её штопором с первой попытки. Случай наступил.
Она села на диван, налила полный бокал, поставила его на колено и пригубила. Вино было кислое.
Тишина в квартире стояла густая, как кисель. Оказывается, вечер можно провести вот так — без гостей, без сумок, без чужих голосов из коридора, без «Ромочка, я тебе пирожков». Оказывается, это законно.
Предательство она уже пережила — там, в бане, на верхнем полке, вместе с паром. Осталось забыть, а забывать Вероника умела профессионально: смыть, снять, отклеить, протереть.
Она подняла бокал и сказала пустой комнате:
— За хороших людей. Их мало, но зато не надо готовить на всех.
И сделала второй глоток.
