Часть первая. Шесть шаров и одно четверостишие
Шесть шаров с цифрами Ксения примотала к карнизу ещё в семь утра, до того как проснулась Полина. Потом сорок минут вырезала из картона арбузные ломтики — дочь второй месяц рисовала только арбузы. Гости обещали быть к двум, и к половине второго в прихожей уже стояли три пары мелких сандалий.
Ксения работала мастером-моделировщиком в мастерской медицинских симуляторов: клеила силиконовую кожу на учебные манекены, прорисовывала вены, ожоги, ссадины. Руки у неё были твёрдые, как у любого человека, который двадцать раз в день попадает иглой в резиновое предплечье. Именно этими руками она за ночь вылепила из мастики арбуз на торте.
Полина крутилась у двери и считала пакеты, как маленький ревизор.
— Мам, а тётя Жанна придёт?
— Придёт, солнце. Она обещала.
— А она с большой коробкой придёт или с маленькой?
Ксения сделала вид, что поправляет скатерть, и ничего не ответила.
Наталья явилась первой — с дочерью Лизой, с огромным пакетом и с той особой громкостью, которая бывает у людей, отработавших полсмены на приёмке заказов. Наталья моделировала учебные раны, и вкус к драматизму у неё был профессиональный. Она вручила Полине набор для лепки и сразу оценила стол.
— Ксюш, ты ненормальная. Ты арбуз из мастики резала?
— Резала.
— В четыре утра?
— В пять. В четыре я красила скорлупу.
— Тебе лечиться надо, — с одобрением сказала Наталья.
Жанна пришла в двадцать минут третьего. Без пакета. Без коробки. В руках — сложенный вчетверо лист бумаги, и держала она его так, как держат повестку.
— Привет, — сказала Жанна. — Не разувать?
— Разувайся, конечно. Проходи, все уже за столом.
— Я на час, у меня ночью смена.
Ксения кивнула и посторонилась. Полина выскочила в прихожую и встала перед гостьей, глядя ей на пустые руки внимательно и открыто, как умеют только шестилетние.
— Тётя Жанна, здравствуйте.
— Здравствуй, Полина. С днём рождения.
— А это что? — дочь указала на листок.
— Это стихи. Я тебе написала стихи.
Полина посмотрела на листок, потом за спину Жанне — не спрятано ли там что-нибудь. Потом снова на листок.
— А коробка где?
— Полина, — сказала Ксения ровно. — Иди к гостям.
За столом Жанна села на край, отказалась от салата, взяла кусок пирога и отодвинула его. Дети визжали, Лиза уронила сок, Наталья хохотала над историей про манекен, которому в училище приделали накладные усы. Жанна смотрела в стену над буфетом и молчала так плотно, что молчание становилось предметом обстановки.
— Жанн, ты чего скисла? — не выдержала Наталья.
— Я не скисла. Я не люблю такое.
— Какое такое?
— Когда двенадцать человек в одной комнате и восемь из них младше семи лет.
— Тогда зачем пришла? — весело удивилась Наталья.
— Меня пригласили.
Ксения принесла торт со свечами, все спели, Полина задула с третьей попытки. И тогда Жанна встала, развернула свой листок и откашлялась.
— Полина, слушай. Я тебе написала.
— Читайте!
— «Полина, Полина, шесть лет — не пустяк, живи и расти, и не будь как чудак. Пусть краски и кисти найдут твою руку, а годы тебе не окажутся в муку».
Стало тихо. Дети смотрели непонимающе. Наталья медленно положила ложку.
— Красиво, — сказала Ксения. — Спасибо.
— Это всё? — спросила Полина.
— Это всё, — подтвердила Жанна и села.
Полина обошла стол, залезла матери на колени и громким шёпотом, которым шепчут дети, спросила:
— А подарок от тёти Жанны потом привезут?
— Потом, — сказала Ксения. — Позже привезут.
— Курьером?
— Курьером.
И тут Лиза, шестилетняя, дочь Натальи, подняла голову от тарелки и с абсолютной прямотой уточнила:
— А у тёти Жанны денег нет, да?
Гости зашуршали. Кто-то закашлялся в салфетку. Наталья дёрнула дочь за руку так, что та обиженно ойкнула.
— Лиза! Ешь.
— Я просто спросила.
— Есть у меня деньги, — отчётливо сказала Жанна. — Я просто не покупаю игрушки.
— Никому? — уточнила Наталья желчно.
— Никому.
— Ну, живи, — сказала Наталья. — Стихами.
Жанна ушла через двадцать минут, попрощавшись со всеми сразу и ни с кем в отдельности. В прихожей она надевала обувь долго и молча, и Ксения стояла рядом, сжимая в кармане фартука тот самый сложенный листок.
Часть вторая. Разговор с ножницами
Гостей развезли к семи. Полина уснула в восемь, обняв набор для лепки. Ксения собрала со стола двенадцать тарелок, сложила их в раковину и, не дожидаясь, пока обида уляжется, набрала номер.
— Да, — сказала Жанна.
— Ты сейчас можешь говорить?
— Пять минут.
— Жанна, я спрошу прямо, потому что иначе я не сплю. Ты почему пришла без подарка?
— Я пришла с подарком. Я пришла сама и принесла стихи.
— Ребёнку шесть лет. Ей стихи — как воздух в кулаке.
— Значит, я плохой подарок, — сказала Жанна. — Приятно узнать.
— Ты сидела на моём празднике как ревизор в столовой. Ты даже сок не пила.
— Я не пью сок.
— Ты меня слышишь вообще?
— Слышу отлично. Ты хочешь, чтобы я купила игрушку. Я не хочу покупать игрушку. Всё, конфликт исчерпан.
— Не исчерпан, — сказала Ксения. — Не исчерпан ни на грамм.
Они договорились встретиться в среду, в кафе рядом с мастерской. Жанна пришла после ночной смены — она дежурила на участке полимеризации, где силикон томился в камерах по десять часов, и лицо у неё было цвета той же самой камеры.
— Я двадцать минут, — сказала она, садясь. — Я не спала.
— Я тоже не спала. Я ночью красила скорлупу.
— Никто тебя не просил красить скорлупу.
— Дочь просила.
— Дочь просила арбуз, а не подвиг.
Ксения выложила на стол сложенный листок со стихами. Разгладила его ладонью, как разглаживают счёт.
— Объясни мне одну вещь. Ты пятнадцать лет моя подруга. Ты держала Полину, когда ей было две недели. Ты знаешь, что она рисует арбузы. Шоколадка стоит дешевле твоего проезда. Почему?
— Потому что я не считаю себя обязанной.
— Обязанной кому?
— Никому. Вот именно. Я не обязана покупать вещи чужим детям.
— Полина — чужой ребёнок?
— Полина — твой ребёнок, — сказала Жанна отчётливо. — Не мой. У неё есть ты, есть Глеб, есть две бабушки и два деда. Их шестеро. Шестеро взрослых на одну девочку. И вы все смотрите на меня, как на седьмого дарителя, у которого просто ещё не открыт кошелёк.
— Никто на тебя так не смотрел.
— Твоя дочь спросила, где коробка. Дочь Натальи спросила, есть ли у меня деньги. Ты соврала про курьера. Я всё это видела и слышала.
— Ты слышала ребёнка, который ждал внимания!
— Я слышала ребёнка, которого научили считать коробки, — сказала Жанна.
Ксения положила ладони на стол.
— Ну хорошо. Хорошо. Давай по-твоему. Ты не любишь детские праздники. Я знаю. Тогда не приходи. Позвони, скажи: «Ксюша, я не могу, я после смены, поздравь Полину». Я передам. Я не обижусь, честное слово. Но ты пришла. Ты пришла и села в углу с лицом инспектора пожарной охраны.
— У меня такое лицо после двенадцати часов у камеры.
— У тебя такое лицо всегда, когда рядом дети.
— Возможно, — сказала Жанна. — И это моё право.
— Твоё право, — повторила Ксения. — А вот моё право — не хотеть, чтобы это твоё право сидело рядом с моей дочерью на её дне рождения.
Жанна усмехнулась одной половиной лица.
— Договорились. Значит, дружба у нас была не бесплатная. У неё был взнос. Плата за вход — сумочка с подарком.
— Не смей.
— Почему? Ты только что сама это сказала, просто длиннее.
— Я сказала другое. Я сказала: взрослый человек, идущий к ребёнку, приносит хоть что-то. Хоть шоколадку. Хоть камушек с речки. Это не про цену, это про знак: «Я тебя вижу, ты для меня существуешь».
— А стихи — это не знак?
— Стихи, в которых написано «не будь как чудак»? — Ксения ткнула пальцем в листок. — Ты вообще перечитывала, что подсунула шестилетке?
Жанна взяла листок, посмотрела и положила обратно.
— Это ритм требовал.
— Ритм требовал, — сказала Ксения. — Знаешь, что мне вчера сказала Наталья? Она сказала: «Твоя Жанна пришла оценить, насколько вы все убого живёте, и уйти со чистой совестью».
— Наталья говорит много.
— Наталья говорит вслух то, что молчали остальные.
Жанна подвинула чашку на середину стола.
— Ты хочешь честно? Я скажу честно, и тебе не понравится. Меня раздражает ваше «так принято». «Так принято», «так делают все», «люди же придут не с пустыми руками». Это не правило вежливости. Это дубина. Ею бьют по голове тех, кто живёт иначе.
— Я тебя дубиной бью?
— Ты меня ею бьёшь второй час.
— Я тебя прошу принести ребёнку шоколадку!
— Ты меня требуешь, — сказала Жанна. — Разница слышна даже по звуку голоса.
Ксения помолчала. Потом убрала листок в сумку, застегнула молнию медленно, чтобы успокоить руки.
— Значит так. Я тебя не выгоняю из своей жизни. Мы работаем в одном цехе, я не собираюсь отворачиваться в коридоре. Но рядом с Полиной твоего холода больше не будет. На её праздники ты не приходишь. Раз тебе противно — не мучайся.
— Мне не противно.
— Тебе противно, Жанна. Это видно с трёх метров. Ребёнок это чувствует лучше меня.
Жанна встала, накинула куртку, взяла со стола салфетку и зачем-то сложила её вчетверо, точно так же, как складывала свой листок.
— Значит, я плохой человек, потому что не покупаю игрушки.
— Ты не плохой человек. Ты человек, которому проще написать четверостишие, чем зайти в магазин на пять минут. И меня это злит до звона в ушах.
— Отлично, — сказала Жанна. — Хоть какая-то ясная позиция.
Она ушла, не допив. Ксения сидела ещё десять минут, а потом пошла на смену и до вечера прошивала силиконовую кожу, попадая иглой ровно туда, куда надо, и ни разу не ошиблась.
Часть третья. Курьер по имени Ксения
Вечером Полина влезла к матери на колени с альбомом.
— Мам. А курьер не приехал.
— Не приехал.
— А он приедет?
— Приедет.
— А когда?
Ксения посмотрела на дочь и поняла, что второго такого разговора не выдержит.
В канцелярском магазине у метро её встретила продавщица — женщина с короткой стрижкой и повадкой человека, который двадцать лет разнимает школьников у полки с ластиками.
— Что ищем?
— Ребёнку шесть. Рисует арбузы. Нужны краски. Хорошие.
— Гуашь или акварель?
— А что лучше для арбузов?
— Гуашь, — сказала продавщица без раздумий. — Арбуз должен быть плотный. Акварелью получится компот.
— Тогда гуашь.
— Берите двенадцать цветов, эти. И альбом плотный, вот такой, а то от гуаши бумага волнами идёт. Наклейки хотите? У меня есть с фруктами.
— Наклейки обязательно.
Продавщица собрала всё в пакет, потом посмотрела Ксении в лицо.
— От себя дарите?
— От подруги.
— А подруга где?
— Подруга принципиальная, — сказала Ксения.
Продавщица помолчала, добавила в пакет маленький ластик в форме дольки арбуза и махнула рукой.
— Это за счёт заведения. Ребёнок ни при чём.
Домой Ксения шла быстро, злясь и на Жанну, и на себя, и на пакет в руке. Она обернула краски в бумагу, налепила бант, оставшийся от праздника, и позвала Полину.
— Полина! Курьер приехал.
Дочь вылетела в коридор, как из рогатки.
— От тёти Жанны?
— От тёти Жанны.
Полина разорвала бумагу в четыре секунды. Двенадцать цветов, плотный альбом, наклейки, ластик-долька. Она села прямо на пол и стала выкладывать краски в ряд по оттенкам.
— Мам! Тут есть красный и есть тёмно-красный!
— Есть.
— Значит, можно арбуз с тенью!
— Можно.
— Тётя Жанна умная, — заявила Полина. — Она знает, что нужно.
Ксения ушла к раковине и открыла воду посильнее.
В четверг пришло сообщение. Жанна писала длинно, без обращения:
«Я не умею быть на детских праздниках. Мне там плохо, и я это плохо не прячу — видимо, зря. Я признаю: я испортила Полине часть дня, хотя не хотела. Но подарки я покупать не начну, это не каприз, это мой принцип, и он старше нашей дружбы. Если хочешь, давай иначе: я приду к вам втроём, без гостей, без шаров. Прочитаю Полине смешную сказку, которую сама придумала, и испеку пирог. Это то, что я умею. Решай».
Ксения прочитала и убрала телефон в сумку.
Вечером позвонила Наталья.
— Ну? Она написала?
— Написала.
— Извинилась?
— Наполовину.
— Это как?
— «Я испортила день, но подарки не начну».
— То есть «простите, я такая, привыкайте», — фыркнула Наталья. — Ксюш, пошли её к дальним причалам.
— Она пятнадцать лет со мной.
— И что? Пятнадцать лет назад ты была без ребёнка, и вам обеим было легко. Теперь у тебя дочь, у неё принципы. Пусть каждая живёт со своим приобретением.
— Она предложила прийти втроём. Сказку почитать.
— Ага. Сказку. А потом Полина спросит, где коробка, и ты снова побежишь в канцелярский.
— Не побегу, — сказала Ксения. — Второй раз я в эту роль не влезу.
Она думала три дня. Не о том, кто прав, — правых в этой истории было двое, и обе были правы до последней запятой. Думала о другом: язык, на котором они с Жанной разговаривали пятнадцать лет, вышел из употребления. Раньше это был язык поездок, ночных фильмов, дешёвого вина и разговоров до четырёх утра. Теперь Ксения говорила на языке шаров, коробок и мастичных арбузов, а Жанна — на языке ночных смен и коротких правил.
В воскресенье Ксения написала:
«Приходи в субботу к двенадцати. Только мы трое. Пирог мой — яблочный. Твоя сказка. Без подарков — вообще без всяких, ни с твоей стороны, ни с моей. И без претензий».
«Приду», — ответила Жанна через час.
В субботу Ксения раскатывала тесто, а Полина сидела за столом с новой гуашью.
— Мам, я тёте Жанне арбуз рисую.
— Зачем?
— Подарить.
— Она подарки не берёт.
— Это не подарок, — сказала Полина. — Это арбуз.
Жанна пришла ровно в двенадцать, прочитала сказку про кота, который работал ночным сторожем в булочной и воровал сам у себя, и Полина хохотала так, что её пришлось два раза поить водой. Потом Полина торжественно вручила гостье лист с арбузом — тёмно-красная тень, чёрные семечки, вкривь подписано «Ж».
— Это мне? — спросила Жанна.
— Вам. Я красками нарисовала. Которые вы подарили.
Жанна медленно повернула голову к Ксении. Ксения смотрела в тесто и не поднимала глаз.
— Спасибо, — сказала Жанна ребёнку. — Очень хороший арбуз.
Уходя, в прихожей, она задержалась.
— Ксюша. Краски — это ты купила?
— Я.
— Зачем?
— Чтобы дочь не считала до вечера, кто из взрослых её вспомнил.
— Ты сделала из меня декорацию.
— Я сделала из тебя человека, — сказала Ксения. — На один вечер. Дальше сама.
Часть четвёртая. Букет от чужого мужа
Через два месяца был день рождения Ксении — сорок один. Она принесла в мастерскую два торта, лимонад и большую кастрюлю с мясом, потому что цех работал по двенадцать часов и голодные люди быстро становятся злыми.
Скинулись все. Начальник участка вручил ей набор моделировочных скальпелей — тонких, с деревянными рукоятями, тех самых, о которых она вздыхала полгода. Смена литья подарила органайзер для пигментов. Наталья принесла своё, личное — плед, который вязала сама, зелёный, с кривым узором по краю.
— Кривой, — сразу предупредила Наталья. — Зато мой.
— Он идеальный.
— Он ужасный, но тёплый. Пользуйся.
Ксения обходила всех, благодарила, обнималась, резала торт. Жанна поздравила её словами: подошла, сказала «с днём рождения, Ксюша, здоровья» и вернулась к камере. Ни открытки, ни шоколадки, ни ветки из палисадника. Ксения кивнула, поблагодарила и — что было ей самой удивительно — не почувствовала почти ничего. Ни укола, ни зуда. Просто отметила факт, как отмечают показания манометра.
Наталья, конечно, не сдержалась.
— Она даже открытку не купила.
— Наташ. Отпусти.
— Мне не жалко её тридцати рублей. Мне за тебя обидно.
— Не надо за меня обижаться. Я уже разобралась.
В половине седьмого в цех зашёл Артём — муж Жанны. Он занимался заточкой хирургического инструмента, ездил по клиникам с чемоданом камней и правил, и заходил за женой два-три раза в месяц. Мужчина крупный, спокойный, с руками, которые всегда чуть-чуть пахли металлом — но об этом никто не говорил вслух.
— Так, — сказал он с порога. — А почему торты?
— У Ксении день рождения, — доложила Наталья с наслаждением.
— Ксения! — Артём развернулся всем корпусом. — Поздравляю. Сколько?
— Сорок один.
— Хороший год. — Он посмотрел на стол, на пустое место возле кастрюли, потом на жену. — Жанн, ты мне не сказала.
— Я не знала, что ты придёшь.
— Я про день рождения.
— А зачем тебе?
Артём ничего не ответил. Он вышел, и вернулся через двенадцать минут с букетом ирисов — не гигантским, не показным, семь штук, аккуратно обёрнутых. Положил на стол перед Ксенией.
— С днём рождения. Пусть всё будет ровно.
— Артём, ну зачем…
— Затем, — сказал он. — Человек накрыл на двадцать человек. Неудобно стоять с пустыми руками.
Наталья издала звук, который не поддаётся записи буквами. Жанна закрыла дверцу камеры чуть громче, чем требовалось.
Домой они шли молча первые три квартала. Потом Жанна заговорила.
— Красиво выступил.
— Что?
— Цветы. Публично. При всех.
— Я купил букет женщине на день рождения. Это преступление?
— Это укол мне.
Артём остановился.
— Жанна. Я даже не знал, что вы поссорились из-за подарков. Мне Наталья в лифте рассказала.
— Наталья тебе много рассказала.
— Она рассказала, что ты пришла к ребёнку со стихами. Что девочка спросила про коробку. Что Ксения потом сама купила краски и сказала, что от тебя.
— И ты решил быть благородным. За нас двоих.
— Я решил не быть жадным, — сказал Артём. — Это другое слово.
Дома он снял куртку, повесил, поставил чемодан с камнями в угол — и продолжил, стоя в коридоре.
— Я тебе давно хочу сказать, а всё повода не находил. Ты знаешь, чего я боюсь? Что мы с тобой скоро останемся вдвоём в квартире, где ни одного лишнего предмета и ни одного человека.
— Я не люблю лишние предметы.
— Ты не любишь лишних людей. Предметы — это следствие.
— Мне не нужны толпы. Мне нужны два-три человека, с которыми я честна.
— Ты и с двумя-тремя воюешь, — сказал Артём. — Ксения тебе пятнадцать лет подряг, а ты у неё за столом сидела как контролёр в автобусе. Мне Наталья это описала, и я, знаешь, узнал тебя мгновенно.
— Я после ночной смены была!
— Ты всегда после ночной смены. Это удобно.
Жанна прошла в комнату и села на диван, прямая, как рейка.
— Значит, ты считаешь, что я должна тратить свои деньги на чужого ребёнка.
— Я считаю, что ты превратила щедрость в порок, а скупость — в философию. И тебе от этой философии не легче. Ты приходишь домой злая после каждого чужого праздника. Каждый раз. Я это вижу два раза в год минимум.
— Я злая, потому что меня давят.
— Тебя не давят. Тебя приглашают. Разницу почувствуй.
— Ты на её стороне, — сказала Жанна.
— Я на стороне нормальной жизни, — ответил Артём. — Знаешь, что я подумал, пока ирисы выбирал? Я подумал: если я умру, ты никому не сможешь позвонить. Потому что все, кто мог бы прийти, уже поняли, что к тебе с пирогом не ходят и от тебя с пирогом не уходят.
— Прекрасно. Спасибо.
— И вот ещё что. — Он взял чемодан, поставил его на пол, отодвинул. — Я семь лет с тобой. Я тебя знаю и, представь, люблю. Но я так до старости не хочу. Или ты как-то раскрываешься — хоть на палец, — или мне надо думать.
Жанна подняголову.
— Думать о чём?
— О себе. О том, как я хочу жить.
— Это угроза?
— Это предупреждение, — сказал Артём. — Угрозы кричат. Я говорю тихо.
Он ушёл в другую комнату и включил станок для правки лезвий. Жанна сидела на диване и слушала ровный шелест камня. Спорить было не с кем.
Часть пятая. Три рисунка и одна книга
День рождения Жанны был в конце октября. Она принесла в мастерскую торт — большой, дорогой, с шоколадной надписью, — поставила на стол в комнате отдыха и сказала: «Угощайтесь».
Угостились все. Начальник участка поблагодарил и подарил открытку. Смена литья — открытку. Наталья — открытку с блёстками, купленную по дороге в киоске.
Ксения подошла в обед, протянула открытку — плотную, с тиснением, сделанную явно не за тридцать рублей, с длинной надписью в четыре строки от руки.
— С днём рождения, Жанна. Здоровья и спокойных смен.
— Спасибо, — сказала Жанна. — Красивая.
— Я знаю. Выбирала.
Ксения ушла к своему столу. Раньше она приносила Жанне то шарф, то книгу, то набор для кофе. Раньше — да.
К вечеру торта осталась одна четверть, а на подоконнике лежали шесть открыток. Жанна собрала их в стопку, положила в сумку и поехала домой на автобусе стоя, хотя было свободное место.
Дома она разложила открытки на столе в один ряд. Артём вошёл, посмотрел, ничего не сказал.
— Видел? — спросила Жанна.
— Видел.
— Шесть открыток. Три из них — по тридцать рублей.
— И торт на двадцать человек, — заметил Артём.
— Торт мой.
— Вот именно.
Жанна собрала открытки в стопку и выровняла края, стукнув о столешницу.
— Это она подстроила.
— Кто?
— Ксения. Она всех обошла и сказала: «Жанне ничего не дарим, она у нас принципиальная». Ты бы слышал, как Наталья ухмылялась, когда открытку с блёстками отдавала.
— Жанна.
— Что?
— Ты сама так живёшь два года минимум. Люди просто перестали тратиться на человека, который презирает траты. Это не заговор. Это арифметика.
— Спасибо за поддержку.
— Ты просила правду, ты её получаешь бесплатно, — сказал Артём. — Заметь, без обёртки и без бантика. Как ты любишь.
Через день, в четверг, в дверь позвонили в шесть вечера. Жанна открыла — на пороге стояли Ксения и Полина. Полина держала перед собой три листа, прижимая их к куртке.
— Мы на пять минут, — сказала Ксения. — Полина настояла.
— Заходите.
Полина разулась сама, вошла в комнату и торжественно, двумя руками, положила листы на стол.
— Тётя Жанна, с днём рождения. Это вам три штуки.
— Три штуки чего?
— Рисунка. Тут арбуз. Тут кот, который сторож в булочной, помните, из сказки. А тут вы.
Жанна взяла третий лист. На нём был человек в синем халате, с длинными руками и очень серьёзным лицом, рядом — что-то круглое с дверцей.
— А это что за круглое?
— Это ваша печка, где силикон варится. Мама рассказывала.
— Камера.
— Камера, — согласилась Полина. — Я её нарисовала оранжевой, потому что там горячо.
Жанна держала три листа и молчала.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Это… хорошие рисунки.
— Я старалась. Я тень делала.
— Тень получилась.
Ксения стояла в дверях, не проходя дальше, и не сказала за весь визит ни слова о подарках, открытках, коробках и торте. Через семь минут они ушли. Жанна закрыла дверь и вернулась к столу.
В детстве у неё были дни рождения — три или четыре, она помнила все. Мать говорила: «Подарки — это мещанство, приходят к человеку, а не к вещам», — и гостям, приглашая, специально сообщала по телефону: «Только без глупостей, ничего не покупайте». Гости слушались. Маленькая Жанна сидела за столом, где стояли пироги и стеклянная ваза с конфетами, смотрела на дверь и ждала, что кто-нибудь всё-таки нарушит правило. Никто не нарушил ни разу. На четвёртом дне рождения она перестала смотреть на дверь.
Она разложила три листа веером и придавила краем солонки, чтобы не сворачивались.
— Хорошие? — спросил Артём из коридора.
— Обычные детские рисунки.
— Ты их четыре раза перебрала.
— Я их выравниваю.
— Выравнивай, — сказал Артём. — Только не в ящик.
Через неделю, в пятницу, Жанна вышла из мастерской и пошла не к автобусу, а в другую сторону — туда, где стоял канцелярский магазин у метро. Внутри её встретила продавщица с короткой стрижкой.
— Что ищем?
— Ребёнку шесть. Девочка. Рисует.
— Краски уже есть?
— Есть. Гуашь, двенадцать цветов.
Продавщица посмотрела на неё внимательно.
— Тогда мольберт настольный. И баночку непроливайку. И вот эти кисти, три штуки, они мягче.
— Давайте.
— Дорого выйдет.
— Давайте, — повторила Жанна.
Она пришла к Ксении в субботу, будто проходя мимо: позвонила снизу, сказала «я тут рядом была, поднимусь на минуту». Поднялась с плоской коробкой под мышкой.
— Полина! — крикнула Ксения в комнату. — К тебе.
Полина выбежала, увидела коробку и остановилась, как машина на светофоре.
— Это мне?
— Тебе, — сказала Жанна. — Подставка для рисования. Ставится на стол. И кисти.
Полина открыла коробку прямо на полу. Раскладной мольберт она собирала сама, пыхтя, и собрала правильно с третьей попытки.
— Мам, смотри! Он стоит! Он сам стоит!
— Стоит, — сказала Ксения.
— Теперь арбуз будет как в музее!
— Как в музее, — согласилась Жанна.
Ксения проводила её до лифта.
— Спасибо.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я просто говорю: спасибо.
— Я не переобулась, — сказала Жанна. — Я по-прежнему считаю, что это глупый обычай. У неё есть ты, Глеб, две бабушки и два деда. Их шестеро. Я седьмая, лишняя, и никто мне не объяснил, почему я должна.
— Никто и не объяснит, — сказала Ксения. — Ты сама зашла в магазин.
— Зашла.
— Значит, что-то тебе это даёт.
— Ничего мне это не даёт, — сказала Жанна, нажимая кнопку. — Просто надоело слушать, как обо мне говорят в лифте.
Лифт пришёл. Двери закрылись, и Ксения осталась стоять в коридоре.
Домой Жанна шла и вела внутри себя тот самый спор, который вела всю неделю. Почему она. У Полины шестеро взрослых, у неё — ночные смены, кредит на камеру полимеризации у брата и муж, который последний месяц разговаривает с ней ровным голосом, как с клиентом. Почему именно она обязана выкладывать деньги за чужую радость. Никто на этот вопрос не ответил, и от этого злость поднималась к горлу заново.
Дома она села за стол. Три рисунка так и лежали под солонкой: арбуз с тёмно-красной тенью, кот-сторож и она сама в синем халате с оранжевой камерой. Жанна взяла лист с собой в руки и держала его довольно долго — дольше, чем нужно, чтобы просто посмотреть.
Артём стоял в проходе и наблюдал.
— Нравится?
— Нормально нарисовано.
— Ты второй раз за неделю сидишь с этим листом.
— Я смотрю, как она тень положила. Она в шесть лет тень понимает.
Артём вышел и вернулся с пакетом. Достал книгу — тяжёлую, в тканевой обложке, с золотой надписью на корешке: атлас старых садов, с планами, схемами, гравюрами.
— Это тебе.
— У меня день рождения был неделю назад.
— Я знаю. Я её купил в июне и спрятал. Хотел на Новый год отдать, чтобы двойной праздник вышел. Потом подумал: чего я держу.
Жанна открыла. Плотная бумага, разворот с планом сада, где дорожки расходились шестью лучами.
— Дорогая, — сказала она.
— Дорогая.
— Зачем ты…
— Затем, что ты полгода мне про эти сады рассказываешь, — сказал Артём. — А я тебя слушал.
Она листала страницы одну за другой и говорила «смотри, смотри», и голос у неё был не тот, каким она говорила про открытки, торт и заговор Ксении. Артём стоял рядом и молчал.
Потом он забрал у неё пакет, аккуратно свернул и сказал:
— Жанна.
— Что?
— Ты сейчас довольна, что тебя не забыли.
— Довольна.
— Запомни это чувство. Оно стоит четыреста рублей на краски.
Она захлопнула книгу.
— Опять?
— Один раз и всё, — сказал Артём. — Я тебя не переделаю, я понял. Но я тебе скажу, как есть, и решай сама. Я не уехал к брату в тот вечер, когда собирался. Я остался и покупаю тебе книги. Только не думай, что это навсегда само собой. Я тоже человек, и меня тоже можно не забыть — а можно и забыть.
— Ты сейчас про что?
— Про то, что я больше не буду один тянуть тепло в этом доме. Я устал носить его в чемодане с камнями, — сказал он. — Один раз в год я хочу видеть, что ты сама что-то принесла. Не мне. Кому угодно. Хоть чужому ребёнку. Иначе я через год буду просто мужчина, который живёт с тобой в одной квартире и правит лезвия.
Он ушёл в комнату, включил станок.
Жанна сидела над раскрытым атласом. Слева лежал арбуз с тёмно-красной тенью, справа — она сама в синем халате возле оранжевой камеры, нарисованная шестилетним человеком, которого считала чужим.
Она сложила рисунки, встала, взяла со полки скотч и приклеила все три к дверце шкафа — ровно, в один ряд, как открытки на подоконнике. Потом посмотрела на них и сказала вслух, никому:
— Всё равно я не понимаю, почему я должна.
Из комнаты доносился ровный шелест камня по стали. Ответа не было.
