Часть первая. Снимок
В мастерской Нины на стеллаже сохли восемь лап. Не настоящих — литых, из полимера, с мягкими силиконовыми подушечками, для таксы Бублика, которого прошлой осенью переехал курьер на самокате. Нина шлифовала кромку и злилась на курьера, хотя прошло уже полгода.
Дверь распахнулась без стука. Оля вошла в поддоспешнике, с забинтованной кистью, и швырнула сумку на стул.
— Опять твои железные мальчики по рукам бьют? — Нина не подняла головы.
— Один умник решил, что перчатка — это украшение. Я ему объяснила. Дважды, — Оля села на верстак, качая ногой. — Ты сказала?
— Нет.
— Нина.
— Что «Нина»? — она отложила шлифовалку и наконец посмотрела на подругу. — Я не была уверена. Мало ли что там тест показывает. Полоски бледные, свет в ванной жёлтый, руки трясутся — и вот тебе целая жизнь по двум царапинам.
— Тест не врёт.
— Тест — это надежда. А я не хотела надежду, я хотела факт.
Нина вытерла руки о фартук, залезла в карман сумки и вытащила плотную бумажку, сложенную вдвое. Развернула аккуратно, будто это был не снимок, а стекло.
— Вот. Сегодня утром. Факт.
Оля выхватила листок, вгляделась, потом хмыкнула.
— Фасолина.
— Сама ты фасолина. Восемь недель, между прочим.
— Слушай, ну поздравляю, а! — Оля соскочила с верстака и обняла её так, что хрустнуло в плече. — Только не тяни. Слышишь? Не тяни ни дня.
— Куда мне тянуть, я и так…
— Мужики разные бывают, Нин. Мой Антон, когда узнал, два дня ходил пришибленный, как будто ему на голову шкаф уронили. Молчал, чинил кран, который не тёк. А на третий день пришёл с торжественным видом и спросил, можно ли назвать сына Спартаком.
— Спартаком?!
— Я его отговорила. Коленом.
Нина засмеялась и тут же оборвала смех, потому что смеяться было почему-то страшно.
— Игорь не такой. Он не будет чинить кран.
— А что он будет?
— Ворчать. Считать деньги. Скажет, что коляски стоят как крыло самолёта, и что я вечно всё решаю сама.
— Ты сегодня к свекрови?
— Сегодня. У них тридцать лет вместе, юбилей. Раиса Львовна опозданий не прощает, у неё это как государственная измена, — Нина показала на большой бумажный пакет в углу. — Подарок уже купила.
— Что там?
— Плед. Огромный, шерстяной, на двоих. Чтобы сидели вместе и ноги не мёрзли.
— Тридцать лет под одним пледом. Романтика или приговор?
— Оля.
— Молчу.
Нина набрала мужа, прижала телефон плечом и стала складывать инструменты в ящик.
— Игорь, это я. Я приеду сразу к твоим, из мастерской. Не жди меня дома, не мечись.
— Подарок…
— Подарок у меня, я же говорила. Плед. Не пустая приду, не позорь свою совесть.
В трубке что-то щёлкнуло, как будто он проглотил слюну.
— Нин. Надо поговорить.
— Вот там и поговорим.
— Не при них.
— Почему не при них? Есть повод, есть что обсудить. Всё, я опаздываю.
Она отключилась и посмотрела на телефон с удивлением: голос вышел злее, чем хотелось. Оля показала большой палец.
— Сурово.
— Он сам меня приучил говорить коротко. Он длинных фраз не переносит, у него на них аллергия.
Часть вторая. Повод
Игорь стоял в холле аукционного дома и смотрел на потухший экран так, будто телефон его укусил. «Есть повод, есть что обсудить». Молоток лежал на кафедре, торги закончились час назад, зал был пустой и гулкий.
Он повторил про себя эту фразу трижды. Каждый раз получалось хуже.
«Узнала, — подумал он. — Раньше, чем я успел сказать. Вот только этого мне и не хватало».
Он представил себе Нину, которая приходит к его матери с пледом и с готовым скандалом внутри, как с гранатой в сумке. Представил лицо отца. Представил, как Виктор будет молча резать салат и радоваться, что не он.
«Ладно. Вечером сам всё скажу. Дома. Спокойно, по-мужски».
Телефон пискнул.
«Ты поговорил?»
Он писал ответ долго, стирая и переписывая, будто от количества букв что-то зависело.
«Вечером. Обещаю».
Пришёл смайлик с сердечком. Игорь спрятал телефон в карман и почувствовал себя человеком, который заранее оплатил чужие похороны.
По дороге он купил вино. Не потому что хотел, а потому что к матери без бутылки — это как в суд без штанов. Вино было среднее, красное, с оленем на этикетке.
Дверь открыл отец, Мирон Степанович, в рубашке и жилетке, с влажными зачёсанными висками.
— Явился, — сказал отец вместо приветствия. — Мать уже три раза в окно смотрела.
— Пробки.
— У тебя всегда пробки, даже когда ты пешком.
За столом уже сидели Виктор с Настей. Виктор — тяжёлый, спокойный, эксперт-почерковед, умеющий по одной букве определить, врёт человек или просто торопится. Настя лепила из мастики фигурку кота для чьего-то торта и вытирала пальцы салфеткой.
— О, наследник, — сказал Виктор. — Садись, пока мать не начала.
— Кто бы говорил, ты сам вечно последний.
— Я последний по расписанию. Ты — по совести.
Игорь сел, поставил вино в центр стола и попытался улыбнуться. Улыбка получилась как у человека, которому измеряют давление.
Телефон в кармане пискнул. Потом ещё раз. Потом ещё.
— Работа? — спросила Раиса Львовна, внося блюдо.
— Работа, — сказал Игорь.
Виктор наклонился к брату и произнёс тихо, почти не двигая губами:
— Отключи ты его. Ты каждый раз дёргаешься, как будто тебя током бьют. Выдаёшь себя с головой.
— Не понимаю, о чём ты.
— Понимаешь. Отключи.
Игорь достал телефон, зажал кнопку и положил его в карман пиджака, а пиджак повесил на спинку стула. Настя проследила за этим взглядом и нахмурилась.
— Вить, — сказала она вполголоса. — Что происходит?
— Ничего.
— Витя.
— Всему своё время, Настюш. Ешь салат.
В прихожей затренькал звонок. Раиса Львовна вскинулась, поправила брошь и пошла открывать походкой женщины, которая тридцать лет держит дом на честном слове и на дисциплине.
— Нина! Наконец-то. Ну хоть кто-то в этой семье приходит вовремя.
— Я вообще-то на семь минут позже.
— Семь — не сорок. Проходи, детка.
Нина сняла куртку, вынула из пакета плед и развернула его на весу — большой, серо-синий, тяжёлый, как хорошая совесть.
— Раиса Львовна, Мирон Степанович. Тридцать лет — это не шутка. Это подвиг с двух сторон. Вот вам, чтобы вдвоём под ним сидеть. Не по одному. Вдвоём.
— Ох ты ж, — сказал отец и потрогал ткань большой ладонью. — Шерсть-то настоящая.
— Настоящая. Как и вы.
Раиса Львовна прижала плед к груди и на секунду сделалась не грозной хозяйкой, а обычной женщиной шестидесяти двух лет.
— Спасибо, дочка.
— Садись, садись, — заторопился отец. — Стынет всё.
Ели, чокались, отец рассказывал, как тридцать лет назад ждал невесту у загса сорок минут и уже готов был уехать. Мать говорила, что готова была не приехать вовсе. Виктор комментировал, Настя смеялась.
Игорь ел механически. Он смотрел на жену и ждал удара.
— Игорь, — сказала Нина, повернувшись к нему. — Ты хотел мне что-то сказать. По телефону.
— Не сейчас.
— А когда?
— Позже. Дома.
Она пожала плечами и улыбнулась — той улыбкой, от которой у него всегда сводило зубы, потому что она означала «я не буду настаивать, но я запомнила».
— Тогда можно я скажу? Тебе понравится.
Игорь решил, что она собирается сказать тост в честь родителей, и кивнул. Кивнул с облегчением, как приговорённый, которому объявили перерыв.
Нина встала. В руке у неё был сложенный вдвое плотный листок.
— Раиса Львовна. Мирон Степанович. Я хочу сказать спасибо. За то, что вы тридцать лет вместе и не разбежались, хотя, судя по рассказам, поводов было достаточно. За то, что вырастили двух сыновей. А теперь…
Она развернула листок и положила его на скатерть, серым квадратиком вверх.
— …теперь у вас будет внук или внучка.
Секунду было тихо.
Потом Раиса Львовна вскрикнула так, что вилка упала на пол, а Мирон Степанович встал, задев коленом стол, и застыл.
— Господи. Нина. Ты серьёзно?
— Восемь недель.
— Мирон! Мирон, ты слышишь?!
— Я не глухой, я в шоке.
Настя вскочила, обняла Нину, схватила снимок, ахнула. Виктор откинулся на спинку стула и медленно перевёл взгляд на брата.
Игорь сидел белый, как накрахмаленная скатерть. Пальцы его лежали на ножке бокала, и бокал слегка постукивал по столу.
— Игорёк, — Нина повернулась к нему и заговорила мягко, извиняясь. — Ты прости. Я только сегодня утром сходила, до работы. Не хотела тебя заранее обнадёживать. Помнишь, в прошлом году? Я тогда полгода потом отходила. Вот я и решила: сначала снимок, потом слова. Теперь можешь готовиться. Ты будешь папой.
— Папой, — повторил Игорь.
Виктор посмотрел на невестку, потом на брата, потом снова на невестку и сказал в стол:
— Ну всё. Попался.
Раиса Львовна засмеялась, отец хлопнул младшего по плечу, Настя погрозила пальцем: мол, шутник. Все приняли это за шутку.
Все, кроме Игоря. И кроме самого Виктора.
И тут Игорь выдал ту самую свою коронную фразу, которая за девять лет брака выносилась им, как удобные ботинки.
— И ты только сейчас об этом говоришь?!
За столом стало тихо второй раз за вечер, но уже иначе.
— Игорь, — Нина растерянно улыбнулась. — Ну извини. Тест — это две полоски и надежда, а снимок — уже человек. Я тест сделала в четверг вечером. Сегодня пятница. Сутки, Игорь. Не год.
— Сутки.
— Не обижайся, а? Я же хотела как лучше.
Он покраснел. Не смущённо — тяжело, пятнами, от воротника вверх. Виктор незаметно тронул брата за локоть и сказал ему на ухо два слова:
— Держись.
Дальше вечер покатился весело и мимо Игоря. Пили за родителей, за тридцать лет, за плед, за фасолину. Отец достал наливку, которую хранил «на случай счастья». Раиса Львовна дважды сбегала звонить сестре.
Про Игоря забыли начисто. Он сидел за собственным столом, как приглашённый оценщик: молча, с прямой спиной, и считал минуты.
Часть третья. Медаль
Дверь квартиры они закрыли за собой в половине двенадцатого. Нина не успела разуться.
— Какого лешего ты молчала?! — Игорь швырнул ключи на тумбу так, что они проехались до самого края.
— Не поняла.
— Всё ты поняла! Нельзя было раньше сказать? Нельзя было со мной сначала, а не при матери, не при отце, не при Витьке?!
Нина медленно расстегнула сапог, поставила его ровно, взялась за второй.
— Ты что так взбесился? Люди обычно радуются.
— Люди! Ты бы ещё в новостях объявила.
— Игорь, это ребёнок, а не растрата на работе.
Она выпрямилась и посмотрела на него внимательно. И вспомнила.
— Стой. Ты же хотел о чём-то поговорить. Ещё днём, по телефону. Ну говори.
Он замер на секунду. А потом произнёс ровно, почти буднично, как объявляют лот:
— Хотел поговорить о разводе.
Тишина в прихожей стала плотной, как вата.
— Что?
— Что слышала.
— Игорь.
— Я хотел после юбилея. Специально ждал, чтобы стариков не расстраивать. Тридцать лет, всё-таки. А ты вылезла со своим снимком.
Нина стояла в одном сапоге и почему-то думала именно об этом — что стоит в одном сапоге.
— Ты хотел поговорить о разводе, — повторила она.
— Да.
— Сегодня.
— Да! И всё было бы нормально, по-человечески, тихо. А теперь я кто? Теперь я изверг. Спасибо тебе большое.
— Погоди. То есть я виновата в том, что беременна?
— Ты виновата в том, что молчала!
— Сутки, Игорь. Я молчала сутки. А ты сколько молчал?
Он не ответил. Он подошёл к тумбе, взял оттуда снимок УЗИ, который она положила туда машинально, и ткнул в него пальцем.
— И даже не думай меня вот этим привязать. Слышишь? Я уже подал. Заявление лежит. Можешь позвонить, подтвердят.
Она забрала листок из его пальцев осторожно, двумя руками, будто он был живой.
— Ты подал заявление.
— Подал.
— Когда?
— В среду.
Нина кивнула. Потом ещё раз кивнула. Слов не было ни одного, все они куда-то делись, как будто их вымели.
Она сняла второй сапог, поставила его рядом с первым и ушла в спальню, тихо прикрыв за собой дверь.
Через двадцать минут зазвонил телефон. Оля.
— Ну?! Рассказывай! Как высоко прыгал?
— Высоко, — сказала Нина. — Так, что слюни во все стороны летели.
— Обрадовался?!
— Нет. Он на развод подал. В среду.
В трубке стало тихо.
— Нина.
— Всё нормально.
— Нина, у тебя голос как из колодца.
— Оль, правда, не надо. Я просто лягу.
— Всё, я еду.
— Не надо!
Гудки.
Через полчаса в дверь позвонили. Игорь открыл сам, потому что Нина не двинулась с места.
— О, — сказал он. — Группа поддержки прибывает. Кто следующий, спасатели?
— Здравствуй, Игорь, — Оля прошла мимо него, не разуваясь, и остановилась посреди коридора.
— Разуйся вообще-то.
— Я ненадолго.
— Знаешь, — начал он, — я вот всегда удивлялся, как у нормальной женщины может быть подруга, которая машет железками…
Оля не дала ему договорить. Она достала телефон и набрала номер, который знала наизусть уже лет пять — с тех пор, как возила Раису Львовну в больницу, пока сыновья были заняты.
— Раиса Львовна? Здравствуйте, это Оля. Да, поздно, простите. Я по поводу вашего сына.
— Олечка! — голос в трубке был счастливый, громкий, его слышала вся прихожая. — Ты, наверное, уже знаешь? У нас внук будет! Или внучка!
— Знаю.
— Игорь-то у нас молодец, а? Хороший муж, надёжный. Другой бы забегал, а он спокойный, основательный…
— Герой, — согласилась Оля. — Настоящий герой, Раиса Львовна. Он сегодня подал на развод.
В трубке что-то стукнуло.
— Что за дурацкие шутки?
— Спросите у него сами. Он как раз вешает себе на грудь медаль предателя. Примеряет, ленточку поправляет.
В реальности Игорь застёгивал рубашку. Он собирался уходить и застёгивал её снизу вверх, промахиваясь мимо петель, и скрипел зубами.
— Дай сюда телефон. Тебя это вообще не касается.
— Не подходи.
— Дай сюда!
Он рванулся к ней. Оля даже не отшатнулась — она стояла в стойке восемь лет по три раза в неделю, и тело сработало раньше головы. Коротко, снизу, коленом между ног.
Игорь заверещал тонко, не по-мужски, и сложился пополам у вешалки.
— Извините, Раиса Львовна, — сказала Оля в трубку. — Он тут упал. На колено. Моё.
И отключилась.
Она прошла в спальню. Нина сидела на кровати поверх покрывала, в свитере, и разглядывала снимок. Глаза сухие, лицо озадаченное, будто ей дали задачу с двумя правильными ответами.
— Что там за писк в коридоре?
— Да так. Твой муж напоролся на моё колено.
Нина слабо улыбнулась.
— Ты его не зашибла? Он всё-таки пока ещё мой муж.
— Нин.
— Что?
— Уже не муж. Он сам решил. В среду, между прочим, а ты в четверг вечером на тест дышала.
Нина опустила снимок на колени.
— Я не готова.
— К чему?
— Ни к чему. К разводу, к ребёнку, к этому вот всему. Я утром была уверена, что вечером у меня будет праздник.
Оля села рядом и заговорила жёстко, потому что мягко было нельзя — мягко Нина бы расплакалась, а плакать сейчас значило потерять сутки.
— Слушай меня. Он решил. Значит, и ты решай. Не потому, что он, а потому что ты.
— Легко тебе говорить.
— Мне не легко. Меня Костик бросил за две недели до свадьбы, я тогда месяц свет не включала и ела печенье из пачки, как медведь. И ничего. Живу. Даже Спартака чуть не родила.
Нина фыркнула сквозь зубы.
— Вот, — сказала Оля. — Уже лучше. Теперь по фактам. Квартира чья?
— Моя. От бабушки. До брака.
— Дальше. Зарабатываешь сколько?
— Прилично. У меня заказы на полгода вперёд расписаны, ортезы для собак сейчас в очередь стоят.
— Свекровь со свёкром тебя обожают?
— Обожают.
— Мать твоя человек нормальный, не ледяная?
— Нормальная. Ворчливая, но живая.
— Значит, ты не в яме, Нин. Ты просто в неудобном положении. Это разные…
— Не говори.
— Не говорю.
Через час снова позвонили в дверь. Игорь, уже застёгнутый и злой, открыл — и на пороге стояла его мать в пальто поверх домашнего платья.
— Ну всё, началось, — сказал он вместо приветствия. — Мам, я тебя очень прошу. Не начинай.
— Пусти.
Она вошла, сняла платок, посмотрела на сына снизу вверх.
— Я не знал! — выпалил он сразу. — Я про беременность не знал, понимаешь? Я всё решил ещё до этого. Я не изверг. Она сама виновата, она молчала! Могла бы вчера сказать, могла бы позавчера, когда там у неё тест был…
Раиса Львовна ударила его по лицу. Не сильно, но звонко, ладонью, и рука у неё была тяжёлая, рабочая.
— Замолчи. Успокойся и прекрати истерику. Ты мужчина или кто у нас там теперь?
— Мам!
— Взрослый человек. А визжишь, как будто у тебя игрушку отобрали.
Игорь дёрнул щекой и заговорил тише, но злее.
— Даже не пытайся меня уговаривать. Не трать время. Я подал. Заявление принято. И она, — он показал рукой в сторону спальни, где за приоткрытой дверью сидели Нина с Олей, — она виновата. Не я.
— Кто она?
— Есть женщина. Взрослая, спокойная. С ней я не чувствую себя должником.
Раиса Львовна долго смотрела на сына. Так смотрят на вещь, которую сдали в ремонт, а вернули другую.
— Уговаривать не буду, — сказала она наконец. — Я вижу, ты решил. Только сделай одну вещь.
— Какую?
— Уйди тихо. Без крика, без спектакля. Ты уже всё сказал. Больше ты ничего не улучшишь.
Через полчаса он ушёл. Хлопнул дверью один раз, без вдохновения, и на лестнице долго не вызывался лифт.
Раиса Львовна села в проходной комнате на краешек кресла и не решалась встать. Из спальни доносились негромкие голоса.
Нина вышла сама. В свитере, в шерстяных гольфах, с чашкой в руке, которую так и не донесла до рта.
— Раиса Львовна.
— Дочка.
— Аборт я делать не буду. На развод согласна, спорить не стану, ни рубля с него не выпрошу. Вытяну сама.
Свекровь помолчала. Потом заговорила — трудно, будто через силу выталкивая каждое слово.
— Ты подумай. Не сегодня, не завтра. Просто подумай.
— О чём тут думать?
— О себе. Разведёшься — впереди другая жизнь. Замуж выйдешь, всякое бывает. А кому чужой ребёнок нужен? Скажут: баба с прицепом. Я не со зла, Нина. Я жизнь видела.
Оля в дверях сжала зубы, но не сказала ни слова. Это было чужое решение, и лезть в него значило потом отвечать за него всю жизнь.
Нина поставила чашку на подоконник.
— Вы правы. Всё правильно говорите. Так и будет говорить полстраны.
— И ты не сердишься?
— На вас — нет. Вы единственная, кто сказал мне это в лицо, а не за спиной.
— Так что же ты?
— Подумаю, — сказала Нина. — Честно подумаю.
Раиса Львовна встала, подошла и обняла её — крепко, как обнимают дочь, а не невестку, и держала долго, пока обе не начали дышать ровнее.
Оля хотела остаться ночевать. Нина её выставила.
— Иди. У тебя Антон дома один, он опять будет чинить кран.
— Я на диване лягу.
— Оль. Мне надо побыть одной. Я не сломаюсь за ночь. Если что — завтра встретимся.
— Позвонишь?
— Позвоню.
Часть четвёртая. Елена
Утром позвонила Настя. Голос у неё был такой, будто она всю ночь месила мастику руками и злостью.
— Нина, ты сидишь?
— Лежу.
— Я вчера Витьку приперла к стене.
— И?
— Он знал. Месяц знал, представляешь? Молчал, ел мой салат и молчал.
— Что знал?
— Что у Игоря женщина. Елена. И у неё ребёнок.
Нина потёрла лоб.
— Ребёнок от него?
— Витя думает, что да. Но не уверен. Она была замужем, развелась год назад, мальчику года полтора. Витя говорит, что может ошибаться. Он вообще осторожный, ему по работе положено — он один раз человека по завитку буквы вычислил, а тут мнётся.
— Настя.
— Что?
— Мне всё равно.
— Как это — всё равно?!
— Так. Мне без разницы, чей у неё ребёнок. Он сделал выбор. Дальше что? Мне бегать, выяснять, доказывать? Просить? Унижаться? Я лучше лапу Бублику доделаю.
— Какому Бублику?
— Таксе. Ему в четверг примерка.
Настя помолчала.
— Ты сильная.
— Я злая. Это дешевле и держится дольше.
Она положила трубку и села на кровати. Вчера ей казалось, что жизнь над ней посмеялась, — подгадала момент, привела за стол, разложила снимок и щёлкнула по носу при родственниках.
А сегодня в голове почему-то крутилась Галя.
Галя, с которой они вместе учились. Четыре протокола, две операции, гормоны, уколы в живот по расписанию, кредит на очередную попытку. Галя, которая на прошлый Новый год сказала ей тихо: «Я бы отдала руку. Правую. Не шучу, лишь бы забеременеть».
Нина посмотрела на снимок. В стране каждая шестая пара — с диагнозом. Пятнадцать процентов, если верить справочникам, и это только те, кто дошёл до врача. Пятнадцать из ста живут годами в очереди за тем, что ей досталось само, без просьб, между четвергом и пятницей.
Позвонила Оля.
— Ты как?
— Хорошо.
— Нин.
— Правда хорошо. Я утром сходила и подтвердила заявление. Своё согласие. Чтобы не тянули с ним полгода.
— Молодец.
— И маме надо позвонить. Только не знаю, с чего начать: с беременности или с развода.
— С беременности, конечно! Ты что.
— Она сразу спросит про Игоря.
— И что? Скажешь про Игоря позже. Он теперь не событие, Нин. Он приложение. Забудь предателя, он больше не главный герой в этой истории.
Нина набрала мать и, к собственному удивлению, чуть не заплакала на первом же слове.
— Мам. Я беременна.
— Ниночка! Господи! Восемь недель? Девять? Ты у врача была?
— Была. Восемь.
— Ох ты ж моя хорошая. А Игорь? Как он?
— Побледнел, — сказала Нина, глядя в стену.
— Побледнел! — мать засмеялась. — Они все белеют. Твой отец, когда узнал, сел на пол в коридоре и спросил, а не рано ли. Мне двадцать восемь было. Ничего, привыкнет.
— Привыкнет, — согласилась Нина.
Вечером пришёл свёкор. Мирон Степанович стоял в дверях, мял в руках шапку, хотя на улице было плюс десять, и краснел так, будто это он ушёл к другой женщине.
— Проходите.
— Да я на минуту.
— Проходите, Мирон Степанович.
Он сел на табурет в прихожей, положил шапку на колени. Извиняться за сына не стал. Слов «прости нас» не сказал — понимал, что они пустые, что сделанного они не отменят.
— Ты решила чего-нибудь?
— Ещё не знаю.
Он кивнул. Не стал ни подталкивать, ни отговаривать, ни рассказывать, как оно бывает у людей.
— Ты вот что. Ты звони. В любое время суток. Я машину заведу, мы с матерью приедем. Хоть за лекарством, хоть кран посмотреть, хоть просто посидеть.
— Спасибо.
— Ты не благодари. Ты запиши номер второй, домашний. Мобильный я иногда не слышу.
Он ушёл. На площадке обернулся и сказал уже от лифта:
— Плед хороший. Мы вчера под ним сидели. Молчали.
Часть пятая. Список имён
Игорь появился только через день. Позвонил в дверь своей бывшей квартиры, будто гость, и прошёл, не снимая ботинок, до середины коридора.
— Ты будешь делать аборт?
Нина не ответила.
— Я спрашиваю.
— Тебя это не касается.
— Ну да. Не касается. Тогда учти сразу: платить я не буду.
— Я не просила.
— Пока не просила.
Он ушёл в комнату и начал сгребать вещи. Рубашки с плечиков — охапкой, ремни, зарядки, коробку с запонками, зимние ботинки, дурацкий сувенирный молоток с гравировкой, который ему подарили на десятилетие работы.
Нина стояла в дверях и смотрела. Не помогала и не мешала.
— Стой на месте, — сказал он, не оборачиваясь. — Я твоё не возьму.
— Я и не думала.
— По глазам вижу, что думала.
— Игорь. У тебя в руках моя электрическая грелка.
Он молча положил грелку на кровать.
Поздно вечером приехал Сергей — его давний приятель, с которым они когда-то ездили по деревням скупать самовары. Сергей поздоровался кивком, в глаза не смотрел и говорил только по делу: «Берём», «Не влезет», «Заноси».
Носили двадцать минут. Две сумки, чемодан, шесть пакетов, чехол с костюмами и коробка с посудой, которую Нина сама вынесла на площадку, чтобы не спорить.
— Ключи, — сказала она.
Он бросил ключи на тумбу — те самые, что в пятницу проехались до края.
— Всё?
— Всё.
Дверь закрылась. Нина постояла в тишине, потом развернулась и пошла разбирать пустые плечики.
Игорь сидел в машине рядом с Сергеем и молчал, накручивая себя, как пружину.
«Дура. Ну какая дура. Не могла раньше сказать. Специально ведь ждала, специально копила, чтобы шарахнуть при матери, при отце, при Витьке с его женой. Устроила спектакль».
— Ты бы поел, — сказал Сергей.
— Не хочу.
— Ты со вчерашнего белый.
— Я нормальный.
«А теперь я кто? Изверг. Скотина. Подлец. Мать по лицу ударила, отец не звонит третьи сутки, Витька смотрит, будто почерк мой сверяет. Все смотрят».
«Сказала бы в четверг — я бы всё переиграл. Отложил бы с Леной, поговорил бы с Ниной наедине, по-человечески, без свидетелей. И вышел бы из этого нормальным мужиком».
— Куда ехать-то? — спросил Сергей.
— На Тихую. К Лене.
— Точно туда?
— Ты меня везёшь или допрашиваешь?
— Я тебя везу, — сказал Сергей и включил поворотник.
«А если родит? Родит — и подаст на алименты. Восемнадцать лет буду отдавать четверть. Ей же только этого и надо. Вот баба. Приспичило ей рожать. Зачем? Зачем ей это, одной, без мужа?»
И тут его осенило, и осенение было такое приятное, такое удобное, что он даже расправил плечи.
«Она нарочно. Она это делает специально, чтобы мне жизнь испортить. Чтобы я всю оставшуюся жизнь на неё оглядывался. Вот же гадина».
Мысль легла ровно, как крышка на банку. И как бы дальше ни повернулось — виновата будет она. Всегда она.
Сергей молча вёл машину и думал, что вообще-то знает Нину девять лет, и что за девять лет она ни разу никому ничего не испортила.
А Нина сидела дома на полу, привалившись спиной к кровати, и считала.
Сбережения — на восемь месяцев спокойной жизни, если не шиковать. Заказы расписаны до апреля, три постоянных клиента из ветклиник, две частные заводчицы. Мать поможет — не деньгами, так руками. Свёкор со свекровью приедут по первому звонку, и это не пустые слова: Мирон Степанович таких слов не говорит.
Сомнение всё-таки заходило. Заходило ночью, садилось рядом и спрашивало ехидным голосом свекрови: «А надо ли тебе ребёнок от человека, который тебя предал? Ты его глаза будешь видеть каждый день. Ты его брови будешь узнавать».
Умные, между прочим, слова. Взрослые, честные, выстраданные женщиной, которая тридцать лет держала дом.
Но потом Нина вспоминала, как вскрикнула её мать в трубку. Как в этом крике не было ни одного вопроса про Игоря — сначала «ты у врача была?», и только потом всё остальное.
И как ахнул отец Игоря над пледом. И как Галя говорила про правую руку.
Она вдруг поняла простую вещь и даже разозлилась на себя за то, что тянула трое суток.
Она всё решила ещё там, за столом, когда доставала снимок. Даже раньше — в кабинете, когда врач развернула к ней экран. Просто она искала правильные слова, будто кому-то была должна отчёт.
Никому она не должна. Ни матери, ни свекрови, ни соседям, ни бывшему мужу с его коронной фразой.
Нина встала с пола, взяла снимок и прижала магнитом к холодильнику. Не в шкатулку, не в папку — на видное место.
— Значит, так, — сказала она вслух. — Рожаем. И оправдываться не будем.
Телефон звякнул. Оля.
«Список. Мальчики: Тимофей, Марк, Захар, Роман, Лев, Матвей, Егор, Всеволод, Даниил, Артём, Мирон (в честь деда, между прочим), Савелий, Пётр, Максим, Кирилл, Глеб».
«Девочки: Ева, Варя, Полина, Злата, Милана, Ксения, Ульяна, Вероника, Мия, Стеша, Агния, Дарья, Таисия, Софья, Лада, Аглая».
И следом: «Спартака в списке нет. Я себя контролирую».
Нина засмеялась в пустой квартире — громко и очень живо.
А в это время в машине на Тихой улице Игорь смотрел на светящееся окно чужой квартиры и почему-то не выходил. Наверху ждала Елена. Внизу, в трёх районах отсюда, у его матери третьи сутки лежал на диване плед, а отец говорил, что у него нет второго сына, и Раиса Львовна не спорила, только сжимала губы.
