Влада держала пинцетом косточку размером с ноготь мизинца — вторую фалангу пальца косули, которую собирала третий день. На столе под лампой лежал разложенный по номерам скелет, будущий экспонат для краеведческого музея. Работа требовала ровных рук и тишины, а тишина в этом доме была товаром дефицитным.
Звонок в дверь ударил трижды — коротко, требовательно, по-хозяйски. Влада положила пинцет, посчитала до трёх и пошла открывать. Она уже знала, кто стоит на площадке, потому что так звонил только один человек на свете.
— Не ждала? — Регина Аркадьевна сняла тонкие перчатки и аккуратно уложила их в сумку. — Я мимо шла. Не выгонишь же родную мать мужа.
— Здравствуйте. Заходите.
— А Никитушка где?
— На репетиции. У них перед праздником программа, он до восьми на колокольне.
Свекровь прошла в комнату, ступая мелко и бесшумно, как ходят люди, привыкшие двигаться за кулисами. Двадцать два года она просидела в суфлёрской будке городского театра, подсказывая забывшим слова актёрам. Оттуда, из щели под сценой, у неё и осталась привычка руководить чужими репликами.
— Что это у тебя тут? — она склонилась над столом. — Кости.
— Косуля. Музей заказал реконструкцию.
— Кости в жилой квартире, — тихо сказала Регина Аркадьевна. — Ну хорошо, хорошо. Я же ничего не говорю.
Она никогда ничего не говорила. Она делала паузу — ту самую, театральную, в которой умещался целый обвинительный акт. Влада за четыре года брака выучила эти паузы наизусть, как расписание электричек.
— Чаю налить?
— Не хлопочи. Я посижу.
И она села. Ровно, прямо, сложив руки на коленях, и просидела так сорок минут, время от времени поправляя то салфетку, то криво стоящую вазу, то стул, отодвинутый на два сантиметра не туда. Влада вернулась к косточкам, но руки перестали слушаться, и она это молча ненавидела.
— Влада.
— Да?
— Ничего. Работай.
В прихожей щёлкнул замок, и вместе с Никитой в квартиру ворвался шум лифта, гул улицы и живая жизнь. Он был большой, шумный, с красными от холода руками — карильонист, человек, который бил в тридцать шесть колоколов и потом полдня плохо слышал.
— О, у нас гости! — обрадовался он. — Ты чего не позвонила?
— Я не хотела беспокоить, — Регина Аркадьевна поднялась и подставила сыну щёку. — Сидела тихонько, как мышка. Влада работала, я не мешала.
И вот тут начался спектакль. Свет включился, занавес поехал, суфлёр вышел из будки на сцену.
— Ты худой какой, — она провела ладонью по его плечу. — Кожа да кости. Тебя кормят вообще?
— Кормят, мам.
— Чем? Я в холодильник заглянула — травой. Листья какие-то, стебельки. Мужчина должен есть мясо, а не сено, он же не козлик у тебя.
— Это руккола, — сказала Влада ровно.
— Руккола, — с нежностью повторила свекровь. — Слово-то какое красивое. А ребро торчит. У меня Никитушка в девятнадцать лет сто восемьдесят два сантиметра и восемьдесят четыре килограмма был. Спортсмен.
— Мне тридцать один, — засмеялся Никита.
— Вот именно. Кормить надо. Я не в укор, Владочка, я по-женски советую. Ты же не умеешь, тебя мать не научила, царствие ей небесное, я понимаю.
Влада почувствовала, как под кожей поднимается горячая злость — знакомая, тошнотворная, с металлическим привкусом.
— Я умею готовить. Я готовлю четыре дня в неделю, Никита остальные три.
— Мужчина у плиты, — светло вздохнула Регина Аркадьевна. — Ну что ж. Времена такие.
— Он сам просит! Он любит!
— Владочка, ты чего кричишь? Я слова доброго сказать не могу?
— Вы не доброе говорите! Вы каждый раз, как приходите, находите, что у меня не так!
— Влада, — вмешался Никита. — Ну ты чего.
— Я чего?! Она сорок минут молчала, а как ты вошёл — сразу «трава», «козлик», «мать не научила»!
— Я сказала про рукколу, — Регина Аркадьевна прижала пальцы к горлу. — Господи. Про рукколу. Никита, я про салат сказала.
— Мам, всё нормально.
— Нет, не нормально, — она стала собирать сумку, и руки у неё двигались медленно, как в замедленной съёмке, чтобы каждый видел, как ей тяжело. — Я пойду. Я вижу, я мешаю. В доме родного сына я лишняя.
— Никто не говорил, что вы лишняя! — Влада уже слышала свой голос со стороны, и голос был громкий, некрасивый, срывающийся.
— Рубашка у него плохо выстирана, — сказала свекровь тихо, будто в сторону, будто себе. — Воротник серый. Он же на людях играет, на него весь город смотрит. Мне за него стыдно. Но я молчу.
— Так молчите!
— Влада! — рявкнул Никита.
Дверь закрылась мягко. Регина Аркадьевна никогда не хлопала дверьми — это было бы вульгарно и разрушило бы образ. Она уходила как жертва, а жертвы ступают неслышно.
— Ты довольна? — Никита развернулся. — Ты слышала себя?
— Я слышала её.
— Она про салат сказала!
— Она сказала, что ей за тебя стыдно перед городом. Она меня опозорила у тебя на глазах, а ты стоял и хлопал глазами.
— И кто же тебя опозорил, моя мать? — хмыкнул он. — Да она у нас чистый ангел во плоти.
— Ангел, — повторила Влада. — Ангел с суфлёрской будкой вместо крыльев.
— Не смей так о ней.
— А как смею? Скажи, как мне про неё разрешено говорить, я выучу.
— Она вырастила двоих без мужа! Она пахала в театре на двух ставках! Она мне на первый инструмент три года копила!
— И теперь тебе выдают этот счёт каждый месяц с процентами.
Никита побагровел. Он не умел ссориться словами, он умел бить в колокола, и когда слов не хватало, у него сжимались челюсти.
— Извинишься перед ней.
— Нет.
— Влада.
— Я четыре года извиняюсь за то, чего не делала. У меня заканчивается запас.
— Значит, я извинюсь за тебя. Стыдно.
Она взяла куртку, сунула ноги в первое, что нашлось, и вышла на площадку. За спиной он крикнул что-то про «истерику», но лифт уже пошёл вниз, и в металлической коробке было хорошо и пусто.
***
В парке горели фонари, дорожки были подмётены до асфальтовой черноты, и по ним катались подростки на самокатах, орущие и счастливые. Влада села на скамейку у пруда и стала считать вдохи, чтобы перестало трясти.
Телефон завибрировал. На экране висело имя, которое появлялось раз в полгода: «Герман».
— Слушаю.
— Влада? Ты чего сипишь? — Голос у деверя был низкий, немного насмешливый. — Я насчёт субботы, у матери день… а, ладно. Ты плачешь, что ли?
— Не плачу.
— Плачешь. Где ты?
— В парке у пруда. Я нормально, Герман, правда.
— Двадцать минут. Не уходи.
Он приехал через восемнадцать, в рабочей куртке с эмблемой службы спасения пчёл — Герман снимал роёв с балконов и деревьев в центре города, работа сезонная, злая и, по его словам, куда более честная, чем разговоры с родственниками. В руках он держал два стакана.
— Держи. Без сахара, извини, автомат сдох.
— Спасибо.
— Мать приходила?
Влада повернула голову.
— Как ты понял?
— Потому что я двадцать девять лет её сын, — Герман сел, вытянув ноги. — Давай, рассказывай. Что было? Салат? Воротник? Ребро?
— Всё сразу.
— Классика. — Он отпил и поморщился. — А Никита сказал, что ты кричала и опозорила его перед матерью.
— Он сказал, что она ангел во плоти.
— Ну да. У нас в семье это официальная должность.
Влада засмеялась, и смех вышел неровный.
— Герман, я схожу с ума. Она же реально ничего страшного не говорит. Салат. Воротник. Я потом сама себе кажусь бешеной. Может, дело во мне? Может, я правда не умею с людьми?
— Стоп. — Он поставил стакан на скамейку и повернулся к ней. — Слушай меня внимательно… то есть просто слушай. Ты не сумасшедшая. Ты попала в хорошо отлаженный механизм, и он работает как задумано.
— Какой механизм?
— Ей не нужны котлеты, Влада. Ей не нужен чистый воротник. Ей нужен скандал.
— Зачем?
— Затем, что она живёт с этого. — Герман говорил спокойно, как человек, объясняющий давно решённую задачу. — Есть люди, которые кормятся чужими эмоциями. Настоящими, горячими, с криком. Двадцать два года она сидела в яме под сценой и подсказывала другим, что говорить, а сама на свет не выходила. Теперь у неё своя сцена. Твоя кухня.
— Это же дичь какая-то.
— Это простая схема. Смотри. Наедине с тобой она молчит?
— Молчит. Сидит и поправляет вазу.
— Правильно. Потому что зритель отсутствует. Как только заходит Никита — начинается текст. И текст всегда мягкий: «я по-женски», «я не в укор», «я же ничего не говорю». Так?
— Слово в слово.
— А кричишь всегда ты.
Влада поставила стакан рядом.
— Всегда я.
— Вот в этом весь фокус. Он входит в дом и слышит две вещи: тихую женщину, которая говорит про салат, и жену, которая орёт. Кого он видит виноватым?
— Меня, — сказала она глухо.
— Тебя. А она уходит красиво, неслышно, и на следующий день звонит.
— Звонит! — Влада всплеснула руками. — Звонит и таким медовым голосом: «Владочка, ну что вы там поссорились, помиритесь, я старая, мне вас жалко».
— Ага. И становится миротворцем. Подожгла, сходила за водой, потушила и получила медаль. — Герман хмыкнул. — Я это в двадцать три года понял, снял комнату и переехал. Она мне полгода не звонила, потом стала присылать сообщения про давление.
— Ты плохой сын.
— Я живой сын. Это разные… — Он осёкся и махнул рукой. — Короче. Никита не плохой, он просто внутри этой машины с рождения. Ему кажется, что так устроен мир.
— И что делать? Я не могу молчать, когда меня макают в грязь при муже.
— А ты и не молчи. — Герман наклонился вперёд. — Молчание она пробьёт, молчание её злит, но она умеет с ним работать: «вот, я к ней с открытой душой, а она обиделась». Тебе нужно другое.
— Что?
— Соглашайся.
Влада моргнула.
— Прости, что?
— На любую шпильку — согласие и благодарность. Спокойно, ровно, без иронии в голосе. «Да, вы правы». «Спасибо за совет». «Как хорошо, что вы сказали». И продолжай делать своё дело.
— Ты предлагаешь мне подстилкой лечь?
— Я предлагаю тебе перестать быть топливом. — Он постучал пальцем по скамейке. — Ей не нужно, чтобы ты слушалась. Ей нужно, чтобы ты вспыхнула. Согласие — это отказ выдать топливо. Сказала «трава вместо котлет» — ты киваешь и благодарно улыбаешься. Скандала нет. Спектакля нет. Зритель сидит и впервые… — Герман поморщился, подбирая слово. — Зритель сидит и слышит только один голос. Её.
— И что он услышит?
— То, что она говорит. Без твоего крика поверх. Никита ведь не глухой, он колокола настраивает, у него слух как у собаки. Он просто никогда не слышал её отдельно.
Влада долго молчала, катая стакан между ладонями.
— Меня разорвёт, Герман.
— Не разорвёт. Будет тяжело три раза, на четвёртый станет смешно.
— А если она пойдёт дальше? Если начнёт напрямую?
— Не начнёт. Прямая грубость ломает её образ, а образ она берегла всю жизнь. Она вся — на полутонах. Убери у неё полутона, и останется старая женщина, которая говорит гадости про салат.
— И это подло, — вдруг сказала Влада. — То, что ты предлагаешь. Это же расчёт.
— Это самозащита, — Герман поднялся и застегнул куртку. — Влада, у тебя два варианта. Первый: ты дальше кричишь, Никита дальше выбирает её, и через год вы разбегаетесь, а она будет ходить по подругам и рассказывать, какая ей досталась невестка. Второй: ты попробуешь и посмотришь.
— Ты правда думаешь, что сработает?
— Я знаю, что сработает. Я только не смог этим воспользоваться. Мне проще было уехать.
***
В воскресенье Регина Аркадьевна пришла ровно в два, с коробочкой мармелада и лицом человека, который великодушно прощает.
— Мир, мир, мир, — пропела она с порога. — Влада, я тебе конфет купила, ты у нас худенькая… то есть стройная. Никитушка, помоги мне пальто снять.
— Здравствуйте, — сказала Влада. — Спасибо. Проходите, сейчас накрою.
Она носила из кухни тарелки, ставила, раскладывала приборы. Внутри всё стояло на взводе, но руки работали как на музейном столе — точно, отдельно от головы. Никита сидел настороженно, готовый к обороне.
— Что у нас? — Регина Аркадьевна заглянула в кастрюлю.
— Индейка с овощами. И суп.
— Овощи, — она села, расстелила салфетку на коленях. — Никита, ты помнишь мои котлеты? Рубленые, с чесночком.
— Помню, мам.
— Твоя жена кормит тебя травой. Я не в укор, Владочка. Но мужчина от овощей слабеет. От овощей у мужчины сила уходит, это медицинский факт.
Влада поставила перед ней тарелку. Досчитала до двух. И сказала — ровно, тепло, глядя прямо в глаза:
— Вы правы. Спасибо, что сказали. Хорошо, что вы за ним следите.
Тишина легла на комнату, как брезент. Регина Аркадьевна держала ложку на полпути.
— Что?
— Сегла на комнату,асибо за совет. Я подумаю про котлеты.
— Я… — Свекровь поискала следующую строчку и не нашла её. Впервые за много лет суфлёр остался без текста. — Ну да. Надо. Мясо надо.
— Обязательно, — кивнула Влада и понесла на стол хлеб.
Никита переводил взгляд с жены на мать. Он был готов к крику, к слезам, к тому, что придётся разводить бойцов, а вместо этого на столе стоял суп и никто не воевал.
— Влада, — Регина Аркадьевна отложила ложку. — А рубашка у него всё-таки серая.
— Спасибо, что заметили. Постараюсь лучше.
— И на кухне у тебя банки не по росту стоят.
— Да, вы правы, надо переставить.
— И вообще, я скажу как есть: ты хозяйка слабая.
— Согласна. Мне есть куда расти.
— Мам, — сказал Никита. — Ты сейчас себя-то слышишь?
Регина Аркадьевна повернула голову так резко, что скрипнул стул.
— Что, прости?
— Ты за пять минут сказала, что жена кормит меня травой, стирает плохо и хозяйка слабая. Ты это в моём доме говоришь.
— Я советую.
— Ты не советуешь. — Он положил вилку. — Раньше я не слышал, потому что вы обе кричали, и это была каша. А сейчас тихо, и я слышу.
— Никита. — Голос свекрови дрогнул на нужной ноте, но нота не сыграла. — Я тебя растила…
— Я знаю. И я тебе благодарен, ты знаешь, что благодарен. Но Владу трогать не надо.
— Так я же ничего… Владочка, скажи ему. Владочка, я разве тебя обидела?
Влада села, положила ладони на скатерть.
— Нет. Вы дали мне много полезных советов. Спасибо.
— Ты издеваешься, — тихо сказала Регина Аркадьевна.
— Нисколько. Суп остынет.
Лицо у свекрови стало каменным, потом пошло краснотой от шеи вверх. Она сидела, дышала, искала выход и не находила ни одного: партнёры по сцене отказались подавать реплики, а играть монолог перед сытым, спокойным залом было невозможно.
— У меня давление, — сказала она, поднимаясь. — Я пойду.
— Мам, ты не поела.
— Аппетита нет. В этом доме тяжело.
— Я вас провожу, — Влада встала первой и подала пальто. — Спасибо, что пришли. И за мармелад спасибо.
Дверь закрылась. Влада постояла в прихожей, чувствуя, как отпускает шею.
— Что это было? — спросил Никита из комнаты.
— Обед.
— Ты с ней согласилась. Со всем.
— Да.
— Зачем?
Влада вернулась и села напротив.
— Затем, что мне надоело быть громкой дурой в собственном доме. Скажи, тебе нравилось четыре года разбирать наши крики?
— Нет.
— Мне тоже. Крики закончились. Слова остались. Как тебе слова?
Никита долго молчал, ковыряя вилкой индейку.
— Мерзко, — сказал он наконец. — Мерзко, Влада. Про мою мать так думать нельзя, а не думать не получается.
***
Дальше был декабрь, и Регина Аркадьевна пошла в наступление, потому что отступать её никто никогда не учил.
Она приходила чаще. Она приносила пакеты с фаршем и молча выкладывала в холодильник. Она мерила глазами Владу от волос до обуви и вздыхала так, чтобы слышал сын. И всякий раз получала одно и то же.
— Влада, ты поправилась.
— Спасибо, что сказали. Вы правы.
— У тебя корни отросли.
— Да, надо к мастеру.
— Ты в этих штанах как мальчик.
— Согласна, надо что-нибудь женственнее.
— Ты пустая, Влада. Ни ребёнка, ни дела нормального. Кости какие-то собираешь.
— Да, работа необычная. Спасибо, что интересуетесь.
Влада научилась слушать её как радио на кухне соседей: звук идёт, слова летят, а жизнь идёт своим ходом. Кивнула, поблагодарила, сделала по-своему. Ни один совет не был выполнен. Ни один не был оспорен.
— Ты меня за идиотку держишь, — сказала однажды Регина Аркадьевна, поймав её в коридоре наедине. — Думаешь, я не вижу?
— Что вы видите?
— Ты кивать научилась. — Свекровь стояла близко, и лицо у неё было незнакомое: без полутонов, без будки, злое и голое. — Соглашаешься, а потом делаешь как хочешь. Меня в этом доме нет.
— Вы есть. Мы вам всегда рады.
— Не смей со мной так разговаривать!
— Как?
— Вежливо! — выкрикнула она и сама испугалась своего голоса, оглянулась на дверь комнаты, где сидел Никита.
Влада смотрела на неё спокойно. Пальцы у свекрови сжимались и разжимались, и было ясно: в эту секунду ей больше всего на свете хотелось вцепиться невестке в волосы. Но за дверью сидел сын, а сын был вся её валюта, и рисковать валютой она не стала.
— Регина Аркадьевна, чаю?
— Не хочу.
— Тогда я работаю. Хорошего вечера.
Система шла вразнос. Скандалов между супругами не осталось совсем — не потому, что стало сладко, а потому что не стало горючего. Никита сначала ходил хмурый, потом начал сам вмешиваться.
— Мам, хватит про фигуру.
— Мам, про волосы — не надо.
— Мам, я тебя очень прошу: приходи, но не проверяй холодильник. Мне тридцать один год.
— Ты стал грубым, — сообщила она. — Она тебя переделала.
— Я стал взрослым. Давно пора было.
К февралю Регина Аркадьевна захандрила. Звонки пошли другие: про сердце, про соседку, про то, что вечером никто не спросит, как она себя чувствует. Она сидела в своей квартире, ухоженной до стерильности, и у неё не осталось ни одной сцены.
— Ей плохо, — сказал Никита. — Она реально плохо выглядит.
— Знаю. Я звонила Герману.
— И что твой Герман?
— Он не мой, он твой брат. Он сказал: ей нужен зал. Настоящий, чужой, большой.
— Влада, ей нужны мы.
— Ей нужны аплодисменты. Мы для этого маленькие.
Влада положила на стол глянцевую карточку. Клуб «Кантата»: студия сценической речи, бальные танцы, литературные среды, поездки в филармонию. Годовой абонемент, дорогой до неприличия — она отложила премию за косулю и добавила из отпускных.
— Ты серьёзно? — Никита взял карточку. — После всего, что она тебе…
— Абсолютно. Отвези её сам, скажи, что от нас двоих.
— Зачем тебе это?
— Затем, что она твоя мать и её не переделать. Пусть у неё будет своя жизнь. Тогда моя жизнь останется моей.
Регина Аркадьевна взяла абонемент с видом королевы, принимающей дань. Через две недели она уже вела литературную среду. Через месяц читала со сцены монолог, и ей хлопали сорок человек. Через два — у неё появился Аркадий Львович, вдовец, бывший инспектор по учёту редких растений в дендрарии, который носил ей мандарины и провожал до дома.
Визиты к сыну сократились до одного в месяц. Влада впервые за четыре года стала спать без будильника на ночь.
***
Только это не было победой. Победами такие вещи не заканчиваются.
В марте позвонила Ася, подруга Влады, технолог мороженого, женщина, придумавшая вкус «чёрная смородина с базиликом» и умевшая слышать всё в радиусе сорока метров.
— Слушай, — сказала она. — Я в «Кантате» была, у них дегустацию заказывали. Твоя свекровь там звезда.
— Знаю. Танцы, чтения.
— Влада. Она про тебя рассказывает.
— Что рассказывает?
— Сидят они с подружками в буфете — четыре штуки, и Зоя Тимофеевна такая заводная, бывшая билетёрша. И твоя вещает: «Моя невестка меня из дома сына выдавила, культурненько, с улыбочкой. Кости в доме держит, детей не рожает, а сын мне теперь звонит по расписанию, как в поликлинику».
Влада села на пол в коридоре.
— Дальше.
— Дальше Зоя Тимофеевна подхватила про свою. Потом третья. У них там, Влада, целый кружок обиженных свекровей. Они это называют «наш чайный клуб». Обмениваются, понимаешь? Тактиками.
— Пусть, — сказала Влада. — Пусть перемывают.
— Ты чего такая спокойная?
— Потому что она поняла, Ася. Она всё поняла про меня, про мою вежливость, про кивки. И теперь пусть рассказывает про меня хоть в филармонии. Главное — рассказывает там, а не у меня дома.
Вечером Никита пришёл с колокольни поздно, с красными руками и злым лицом.
— Мне мать написала.
— Что написала?
— Что ты её купила. Абонементом. Что сплавила её к старикам, чтоб не мешала.
— И как тебе версия?
— Никак. — Он сел, посмотрел на скелет косули, уже собранный и подвешенный на каркас. — Я ей ответил, что абонемент — моя идея.
— Зачем?
— Чтоб не грызла тебя.
Влада отложила пинцет.
— Никита. Мне надо тебе сказать одну вещь, и я скажу её один раз.
— Говори.
— Я больше не буду терпеть хамство от твоей матери. Ни в мягкой упаковке, ни в жёсткой. Я не буду с ней ругаться, я вообще не собираюсь портить тебе отношения с ней. Но если это вернётся в наш дом — я уйду. Не с криком, не с угрозами. Просто уйду.
— Ты меня перед выбором ставишь.
— Нет. Выбор ты уже сделал в тот день, когда услышал её без моего крика. Я тебе просто говорю правила.
Он молчал долго, разглядывая свои разбитые о колокольные тяги пальцы.
— Она мне звонила вчера. Плакала. Говорит, я её предал.
— И что ты чувствуешь?
— Злость, — сказал он честно. — На неё. На себя, что четыре года был слепой. И на тебя немножко, что ты оказалась права.
— Это пройдёт.
— Не пройдёт. — Никита поднял голову. — Влада, я теперь всё время это слышу. Каждое её слово раскладывается на два: что сказано и зачем. Я так больше не могу с ней разговаривать по-старому.
— Тогда разговаривай по-новому. Звони первым.
— Что?
— Звони ей сам, два раза в неделю. Спрашивай про клуб, про Аркадия Львовича, про давление. Тогда ей не надо будет приходить и проверять холодильник, чтобы почувствовать себя нужной.
Он усмехнулся невесело.
— Ты её как систему обходишь. Как замок вскрываешь.
— Я семью спасаю. Это одно и то же.
С тех пор он звонит по вторникам и субботам, и разговоры длятся по одиннадцать минут. Регина Аркадьевна отчитывается про репетиции, жалуется на плохих невесток вообще — своих подруг, чужих, абстрактных, — и получает ровные, вежливые ответы, от которых у неё портится настроение до вечера.
Раз в месяц она приходит с мармеладом и сидит прямо, сложив руки. Иногда пробует: про корни, про кости, про отсутствие детей. Влада благодарит за совет и идёт ставить чайник.
— Всё-таки ты жёсткая, — сказала свекровь в последний раз, уже в пальто, у самой двери.
— Спасибо, что сказали, — ответила Влада. — Вы правы.
И закрыла дверь тихо — она научилась этому у неё.
Только вот равновесие это стоит на одной ноге. Никита стал глухим к матери, но глухота у него общая, на всех: он приходит с колокольни, садится и молчит, и в этом молчании Влада иногда узнаёт ту самую суфлёрскую тишину. А в клубе «Кантата» четыре женщины пьют чай в буфете, и Зоя Тимофеевна уже дважды спрашивала, как это Регина Аркадьевна допустила, что сын у неё «под невесткой», — и такие вопросы, заданные вслух при свидетелях, всегда чем-то заканчиваются.
