Звонок в дверь ударил по квартире длинно и требовательно, как будто звонивший имел на это особое право. Роман отложил эскиз кованой ограды и пошёл открывать. На пороге стояла Тамара Ивановна с двумя тяжёлыми сумками и выражением человека, который приехал наводить порядок.
— Принимай, — сказала она вместо приветствия. — Борщ сварила. Настоящий, на сале, с чесноком. Не то что ваши супчики на воде.
Она прошла мимо сына в глубину квартиры, поставила сумки на стол и начала выгружать банки. Ксения вышла из детской, где укладывала Алису на дневной сон, и остановилась в дверях. Лицо её сразу стало напряжённым.
— Тамара Ивановна, здравствуйте, — сказала она ровно. — Спасибо, но борщ мы есть не будем. Алисе жирное нельзя, у неё желудок слабый, врач запретил.
— Врач! — фыркнула свекровь. — Врачи ваши сами не знают, что говорят. Я Рому на сале вырастила, и вон какой вымахал. Здоровый мужик, руками железо гнёт.
— Рома — взрослый, а Алисе четыре года, — Ксения не повышала голоса. — Заберите борщ домой, пожалуйста. Он у нас просто испортится.
Тамара Ивановна медленно повернулась к невестке. Щёки её налились тяжёлым румянцем, губы сжались в нитку.
— Испортится, значит, — повторила она с ядом. — Я с шести утра у плиты стояла, через весь город с сумками тащилась. А мне — «заберите». Рома, ты слышишь?
Роман переступил с ноги на ногу и выдавил примирительно:
— Ну зачем сразу так… Спасибо тебе, конечно. Может, мы с Ксюшей сами по тарелочке съедим, а Алисе не будем давать, и все довольны?
Ксения посмотрела на мужа так, что он осёкся. Досада поднялась в ней горячей волной: опять он юлит, опять пытается угодить обеим сразу. Тамара Ивановна тем временем демонстративно задвинула банки обратно в сумку.
— Не надо мне вашего одолжения, — отрезала она. — Подавитесь своими диетами. Я к родному сыну как чужая хожу, с проверкой на пороге.
Она ушла, громко хлопнув дверью. Роман виновато развёл руками, но Ксения молча вернулась в детскую. Разговаривать с ним сейчас не хотелось — злость мешала подбирать слова.
Визиты стали ежедневными, как расписание электричек. Тамара Ивановна приходила то к обеду, то к вечеру, и всегда без предупреждения. У неё был свой ключ — Роман когда-то дал «на всякий случай», и этот случай теперь наступал каждый день.
В четверг она застала Алису с планшетом. Девочка смотрела мультфильм — свои законные пятнадцать минут после прогулки. Свекровь всплеснула руками так, словно ребёнок держал в руках гранату.
— Вы что творите?! — загремела она. — Ребёнку глаза сажаете! В наше время дети во дворе бегали, а не в экраны пялились!
— Тамара Ивановна, у Алисы строгий лимит, — Ксения забрала планшет и выключила его. — Пятнадцать минут в день, ни секундой больше. Мы это контролируем.
— Контролируют они! Пятнадцать минут яда — это, по-вашему, нормально? Я в её годы букварь наизусть знала!
— Она тоже знает буквы. И цифры. И лепит из глины лучше некоторых взрослых, — Ксения говорила спокойно, но пальцы её сжимали планшет всё крепче. — Мы разберёмся с воспитанием дочери сами.
— Сами! — свекровь желчно усмехнулась. — Насмотрелась я на ваше «сами». Ребёнок бледный, худой, в экран смотрит. Довоспитываетесь.
Через два дня она явилась с огромной коробкой. Внутри оказался кукольный дом в половину человеческого роста — с мебелью, лифтом и подсветкой. Алиса запрыгала от восторга, а Ксения похолодела: они с Романом давно договорились со всеми родственниками, что подарки — только на праздники.
— Тамара Ивановна, мы же условились, — начала она. — Подарки на день рождения и Новый год. Иначе ребёнок перестаёт их ценить.
— Условились они, — свекровь даже не взглянула на невестку, любуясь визгом внучки. — Я бабушка. Хочу — дарю. Не тебе мне указывать, что я родной кровинке могу, а что нет.
Вечером был скандал из-за укладывания. Тамара Ивановна сидела у детской кроватки и рассказывала страшную сказку про волка, хотя Алису укладывали строго по ритуалу: книжка, ночник, тишина. Девочка потом полночи не спала и звала родителей.
— Вы её разбалуете своими ритуалами, — заявила свекровь утром по телефону. — Дети должны засыпать сами, наревевшись. Мы так росли — и ничего.
— Вот именно, что «ничего», — не сдержалась Ксения и положила трубку.
Потом Тамара Ивановна взялась за семейный бюджет. Она узнала про планы поездки на море и явилась с лицом ревизора, поймавшего растратчиков за руку.
— На море они собрались! — начала она с порога. — Деньги девать некуда? У вас обои в прихожей отклеиваются, а они по курортам разъезжать надумали!
— Обои нас устраивают, — ответила Ксения. — А отпуск мы заслужили. Роман полгода без выходных ковал ограду для усадьбы, я три месяца сидела над заказом — переплетала架 столетнюю библиотеку для коллекционера. Мы устали и хотим к морю. Втроём.
— Втроём, — повторила свекровь, и это слово прозвучало у неё как обвинение. — А я, значит, сиди тут одна. Между прочим, есть прекрасный санаторий, я узнавала. Взяли бы путёвки на четверых — и полезно, и вместе.
— Мы хотим отдыхать своей семьёй, — Ксения выделила слово «своей». — Втроём. Это не обсуждается.
Через неделю Тамара Ивановна притащила рулоны обоев и веер образцов. Она разложила их по дивану, как торговка на ярмарке, и начала распоряжаться.
— Вот эти в зал, эти в спальню. Мастеров я уже присмотрела, недорого возьмут. Начнём с прихожей, пока лето.
— Никакого ремонта не будет, — Ксения собрала рулоны и составила их у двери. — Нас всё устраивает. Заберите, пожалуйста, обои. Или сдайте обратно в магазин.
— Да что ж ты за человек такой! — взорвалась свекровь. — Что ни предложи — всё поперёк! Рома, ты слышишь? Она мне рот затыкает в твоём доме!
Роман вышел из комнаты, где рисовал эскизы флюгеров для заказчика. Он посмотрел на разложенные рулоны, на злое лицо матери, на каменное — жены. И вдруг сказал негромко, но отчётливо:
— Ксюша права. Ремонт нам не нужен, обои не нужны, санаторий не нужен. У меня своя семья, и решения в ней принимаем мы двое. Пожалуйста, услышь это.
Тамара Ивановна задохнулась от возмущения. Она ждала чего угодно, только не бунта от собственного сына — мягкого, уступчивого Ромы, которым всю жизнь можно было управлять одним укоризненным вздохом.
— Вот, значит, как ты запел, — процедила она. — Настроила она тебя. Ну-ну. Посмотрим, что ты запоёшь, когда жареным запахнет.
Она ушла, но через день вернулась — придираться к мелочам стало её ремеслом. То Ксения встретила её в домашнем халате: «В приличных семьях невестки свекровь при параде встречают». То телевизор у них тихий: «Вы что, глухие новости смотрите?» — и она выкручивала громкость до грохота. То Алиса одета не так: «Застудите ребёнка своими дышащими комбинезонами, шерсть нужна, шерсть!»
Раздражение копилось в квартире, как пыль по углам. Роман стал задерживаться в кузнице допоздна. Ксения вздрагивала от каждого звонка в дверь. Даже Алиса, услышав в прихожей знакомые шаги, тихо уходила в свою комнату и закрывала дверь.
Развязка пришла вечером в пятницу. Тамара Ивановна явилась с толстым альбомом в потёртой бархатной обложке и с ходу, не снимая пальто, уселась в кресло посреди гостиной.
— Садитесь оба, — приказала она. — Разговор будет.
Она раскрывала альбом страницу за страницей и тыкала пальцем в пожелтевшие снимки. Вот Рома в первом классе, вот она с ним в больнице, вот отец, вот семейный стол на чьей-то свадьбе.
— Смотри, сын. Смотри и вспоминай, — голос её дрожал от злости, а не от слёз. — Я на тебя жизнь положила. Ночей не спала, куски от себя отрывала, в двух местах работала. А теперь что? Ты не звонишь. Не приходишь. Жена твоя мне слова сказать не даёт, из дома выживает.
— Никто вас не выживает, — тихо сказала Ксения. — Мы просто просим уважать наши правила. В нашем доме.
— В вашем?! — Тамара Ивановна захлопнула альбом с сухим стуком. — Молчи уж. С тебя весь этот раскол и начался. Рома, я жду. Скажи ей. Скажи, кто тебе мать, а кто — пришлая.
Роман поднялся. Он был крупный, тяжёлый, с руками, привыкшими к молоту и раскалённому металлу, но говорил очень тихо.
— Никто здесь не пришлая. Ксения — моя жена. Алиса — моя дочь. Это моя семья, и я её в обиду не дам. Даже тебе. Особенно тебе.
Тамара Ивановна встала. Она выпрямилась во весь рост, прижала альбом к груди, как щит, и отчеканила по слогам:
— Сын, считай, матери у тебя нет, — процедила она. — Отец бы такого просто не пережил. Он бы вас обоих на порог не пустил. Живите как знаете. Знать вас больше не желаю.
Дверь грохнула так, что в серванте звякнуло стекло. В детской заплакала проснувшаяся Алиса. Ксения пошла к дочери, взяла её на руки, прижала к себе и долго ходила по комнате, укачивая.
Роман стоял посреди гостиной и смотрел на кресло, где только что сидела мать. Потом сказал глухо:
— Теперь будем справляться сами.
Но он знал: это не победа. Это передышка. Мать никогда не уходила навсегда — она уходила за новым оружием.
Оружие явилось через три недели. Тамара Ивановна позвонила в дверь коротко, скромно, почти робко — и уже это было подозрительно. Она вошла сгорбленная, охающая, с платочком у губ.
— Плохо мне, Ромочка, — заговорила она слабым голосом. — Сердце шалит, ноги отнимаются, врачи анализы назначили — всё платное, всё дорогое. Пенсии не хватает. Лекарства — одни деньги, обследования — другие.
Роман слушал молча. Он уже созванивался с её поликлиникой — участковый врач удивился: карточка Тамары Ивановны год не открывалась, никаких назначений не было. Спорить он не стал. Спокойно спросил:
— Чего ты хочешь? Скажи прямо.
Свекровь распрямилась. Немощь слетела с неё мгновенно, как накинутый платок. Глаза стали цепкими и холодными.
— Прямо так прямо. Квартира эта, в которой вы живёте, — моя. Оформлена на меня, ты сам знаешь, мы с отцом её покупали. Я решила её сдавать. Жильцы — это доход, а мне доход нужен. Так что думайте, как быть.
Ксения замерла с чашкой Алисиного компота в руке. Ей показалось, что она ослышалась. Пять лет они вкладывались в это жильё, делали его своим, растили здесь дочь — и всё это время сидели на пороховой бочке с чужой подписью в документах.
— Вы хотите выселить сына с четырёхлетней внучкой, — медленно произнесла она, — чтобы пустить сюда квартирантов?
— Я хочу распорядиться своим имуществом, — отчеканила Тамара Ивановна. — А вы взрослые люди. Заработаете — купите своё. Или снимете. Или, — она сделала паузу и посмотрела на сына почти ласково, — договоримся по-хорошему. Будете меня слушать, помогать, уважать — может, и передумаю.
Вот оно. Не деньги ей были нужны и не жильцы. Ей нужна была узда — короткая, жёсткая, навсегда.
Роман смотрел на мать долгим взглядом. Потом кивнул:
— Хорошо. Я подумаю. Несколько дней дай.
Тамара Ивановна ушла с гордо поднятой головой. По её походке было видно: она считала, что наконец-то выиграла, что сын сломался, что теперь всё вернётся на её условия. Ксения повернулась к мужу, бледная, со сжатыми губами.
— Рома, что мы будем делать? Куда мы с Алисой…
— Я был готов к этому, — перебил он спокойно. — Догадывался, чем она закончит. Помнишь Глеба, с которым мы кузницу поднимали? При мастерской есть жилой флигель — крепкий, тёплый, с отоплением. Глеб давно предлагал. Я уже всё осмотрел. Собираемся.
Через четыре дня Роман позвонил в дверь материнской квартиры. Тамара Ивановна открыла с победной полуулыбкой — ждала капитуляции, извинений, торга. Сын протянул ей связку ключей.
— Держи. Квартира пуста. Вещи вывезены, счётчики переписаны, показания на столе. Можешь сдавать хоть завтра.
Мать смотрела на ключи и не брала их. Улыбка сползала с её лица медленно, как краска под дождём.
— То есть как — пуста? — переспросила она. — Вы что… съехали? Куда? К её родне? На съёмную?
— Это уже не имеет значения, — Роман положил ключи на тумбочку в прихожей. — Ты хотела распорядиться своим имуществом — распоряжайся. Мы больше не мешаем.
— Стой! — она схватила его за рукав. — Адрес скажи! Я к внучке имею право! Я бабушка! Ты не можешь просто взять и спрятать от меня ребёнка!
— Могу, — он мягко освободил руку. — Ты сама сказала: считай, матери у тебя нет. Я долго думал над этими словами. И решил поверить тебе на слово.
— Рома! Ромочка, я же не всерьёз, я сгоряча! — голос её сорвался, заметался между угрозой и мольбой. — Вернись, поговорим! Я передумаю про квартиру, живите!
— Поздно, — сказал он уже с лестницы. — Телефон я не меняю. Когда захочешь просто спросить, как дела у Алисы, — без условий, без указаний, без сумок с борщом, — позвони. А приказывать мне не надо.
Дверь подъезда закрылась внизу. Тамара Ивановна осталась стоять в прихожей с ключами на тумбочке. Квартира, которой она размахивала как дубиной, оказалась в её руках — пустая, гулкая, никому не нужная. Не этого она добивалась. Совсем не этого.
Соседка Нина Аркадьевна, встретив её через неделю у подъезда, всплеснула руками:
— Тамара, а твои-то куда пропали? Гляжу — окна тёмные, машины Роминой нет. Неужто разъехались?
— Не твоего ума дело, — огрызнулась Тамара Ивановна и прошла мимо.
А во флигеле при кузнице тем вечером было шумно и тесно. Алиса расставляла мебель в кукольном доме, Глеб заносил последнюю коробку с Ксениными переплётными инструментами, Роман прикручивал полки.
— Не жалеешь? — спросил он жену, когда они остались одни. — Всё-таки своя квартира была. Почти своя.
— Знаешь, что я подсчитала на досуге? — Ксения достала блокнот. — Все эти «помоги матери», «дай на лекарства», «подкинь на юбилей», продукты, которые она приносила и за которые ты потом платил втройне услугами и деньгами. За год набежала сумма больше, чем стоила бы аренда этого флигеля. Мы и раньше платили ей за жильё, Рома. Просто платили унижением.
Он усмехнулся и обнял её. Было трудно — заказов на месяц вперёд, ремонт во флигеле, детский сад теперь в получасе езды. Но дышалось здесь легко, и никто не имел ключа от их двери.
Только одно однажды разбирая коробки, Ксения нашла среди вещей старый альбом — тот самый, бархатный: свекровь в спешке скандала забыла его тогда в кресле. Между последних страниц лежал сложенный вчетверо лист, исписанный рукой отца Романа, — и, прочитав его, Роман долго молчал, а потом убрал лист во внутренний карман куртки.
