Муфельная печь дышала жаром, и Алёна вытаскивала щипцами пластину с только что сплавленной эмалью. Синь легла ровно, без пузырей, — редкая удача за последний месяц. Телефон затрясся на верстаке, подпрыгивая в такт вентилятору вытяжки.
— Алёнка, сядь! — голос Влады звенел так, что пришлось отвести трубку. — Я замуж выхожу!
— Сижу. Точнее, стою с раскалённой медью. Кто он?
— Руслан. Холодильные терминалы, рыбная логистика, три города. Взрослый, серьёзный, не мальчик с самокатом.
— Поздравляю, — Алёна опустила пластину на асбест. — Ты счастливая?
— Я в бешенстве от счастья, если такое бывает, — Влада перевела дух. — Ты подружка невесты. Не обсуждается.
— Я согласна, — засмеялась Алёна. — Что дарить?
— Ничего. Слышишь меня? Ни-че-го. Никаких подарков, никаких денег, я тебя зову не как кошелёк, а как сестру.
— Ну какая свадьба без подарка…
— Такая! — отрезала Влада. — Придёшь — и всё. Мы с тобой с ясельной группы, ты мне фату подержишь, и хватит с меня.
Они и правда шли по жизни двумя параллельными линиями: один двор, одна школа, одна лавка у подъезда. Алёна ушла в горячую эмаль, в перегородки из медной ленты, в заказчиков, которые платят за терпение. Влада — в спецгрим, в накладные шрамы и силиконовые ожоги для съёмок, где её руки ценили дороже, чем она сама.
Алёна отложила на платье, купила туфли на низком каблуке, чтобы не выше невесты. Оставалось три недели, когда в мастерскую пришли люди с папками и словом «проверка». Счета арестовали в среду, аванс завис, а хозяйка мастерской Жанна собрала всех у печей.
— Девочки, я не могу платить с замороженных счетов, — сказала Жанна жёстко. — Это не каприз, это арест.
— И сколько это продлится?
— Месяц. Два. Никто мне не докладывает.
На карте у Алёны лежало три тысячи. Впереди — кредит, коммуналка, еда. У матери пенсия уходила на таблетки, у коллег в кошельках гулял тот же ветер.
Она набрала Владу вечером.
— Влад, у меня беда. Счета в конторе арестованы, я без денег совсем.
— Ты о чём вообще?
— Я, наверное, не приду на свадьбу. Мне стыдно являться с пустыми руками.
— Ты рехнулась? — Влада возмутилась искренне, горячо. — Я тебя зову не ради подарка! Обещай, что придёшь. Обещай прямо сейчас!
— Обещаю, — выдохнула Алёна.
В конверт легли две тысячи. Третью Алёна оставила себе — на хлеб, крупу и проезд до мастерской, где она продолжала работать бесплатно, чтобы не сорвать заказ.
Свадьба вышла светлой. Ресторан с белыми стенами, солнце, музыканты, невеста в кружеве, счастливая до кончиков пальцев. Алёна держала фату, ловила подол на лестнице, шептала Владе смешные глупости и хохотала вместе с ней.
Гости со стороны Руслана были солидные: люди в костюмах, коробки с сервизами, ключи от чего-то в бархатных футлярах. Скромный белый прямоугольник Алёны утонул в общей корзине, как камешек в море. Она об этом и не думала — танцевала, ела салат, впервые за месяц не считала копейки в голове.
Был там и Егор — друг Руслана, сварщик-аргонщик с судоремонтного завода из соседней области. Костюм на нём сидел новенький, с ещё не размягчённым воротником.
— Ты чего такой зажатый? — спросил его Руслан у барной стойки.
— Неловко мне. Ты и билет купил, и пиджак этот.
— Я тебя двадцать лет знаю. Мне человек нужен рядом, а не его чек.
Ночью, дома, Влада вывалила подарки на стол и принялась разбирать. Рядом сидела её мать, Тамара Игнатьевна, бывший контролёр качества с кондитерской фабрики, — женщина, умеющая на глаз определять недовес.
— Так, здесь пятьдесят, здесь сто… — Влада вскрывала один за другим. — Ой. Смотри.
— Сколько?
— Две тысячи, — Влада брезгливо помахала купюрами. — Две! Это Алёнка. Моя, так сказать, сестра.
— За стол заплатила, и то не полностью, — поджала губы Тамара Игнатьевна. — Погулять бесплатно решила, подруженька.
— Да ладно бы вообще ничего, — фыркнула Влада. — Но две тысячи — это плевок. Это унижение при всех.
Руслан стоял в дверях, развязывая галстук, и молчал. Он смотрел на жену, которая только вчера утирала слёзы и говорила, что Алёна ей ближе всех на свете.
— Влада, ты сама ей запретила дарить, — сказал он наконец.
— Я из вежливости запретила! Неужели непонятно?
— Мне непонятно, — отрезал он и ушёл в спальню.
Прошло два месяца. Проверка в мастерской закончилась ничем, счета разморозили, и Жанна выплатила всё сразу — аванс, задержку и две премии за срочный заказ для музея.
Алёна купила ноутбук за девяносто восемь тысяч. Мощный, с точной цветопередачей — без него эскизы для эмали приходилось сводить на телефоне, теряя заказчиков.
Виделись подруги теперь редко. Влада звонила рассказать: серьги «просто так, Руслан привёз», итальянский шкаф во всю стену, четыре дня в Стамбуле. Алёна радовалась и слушала, хотя под рёбрами иногда наливалась тяжесть — серая, глухая.
— В феврале летим на море, всё включено, — тараторила Влада в трубку. — Он сам предложил.
— Здорово. А у меня новость: ноутбук наконец купила. Рабочий, нормальный.
Пауза на том конце стала ледяной.
— Дорогой?
— Почти сто.
— Значит, на себя деньги нашлись, — медленно произнесла Влада.
— Влад, это инструмент. Я на нём зарабатываю.
— Ты мне на свадьбу две тысячи сунула! Две! А тут сто тысяч из воздуха.
— У меня на свадьбе были арестованы счета фирмы, я тебе об этом сказала честно и заранее, — Алёна повысила голос. — Ты настояла, чтобы я пришла.
— Я говорила из вежливости, — процедила Влада. — Нормальный человек эту вежливость понимает и делает выводы.
— Какие выводы?
— Занять. Продать что-нибудь. Или не приходить вовсе.
Через неделю они встретились в сквере у старого фонтана. Влада пришла с сумкой, в новом пальто, злая, готовая к бою. Она вынула из сумки тот самый белый прямоугольник, сохранённый как улика.
— Держи. Я его два месяца носила.
— Зачем?
— Не нужны мне твои жалкие копейки! — подруга швырнула конверт на скамейку. — Лучше бы не приходила, не опозорилась бы!
— Я не позорилась. Я пришла, потому что ты просила.
— Ты хоть понимаешь, каково мне было? — Влада почти шипела. — Я вскрываю при муже, при матери, а там — две бумажки. Я стояла красная, как варёный рак!
— Так не вскрывала бы при них.
— Не учи меня! Ты должна была подумать головой, а не об мня ноги вытирать.
— Уважение — это вера в то, что человек сделал всё, что мог, — Алёна встала. — А не сумма, которую ты пересчитываешь на глазах у свекрови.
— Уважение — это чувствовать границы приличия, даже когда у тебя проблемы!
— Тогда моё приличие — не ходить больше к твоему столу.
Вечером они дописывали друг другу в чате, но короткие сообщения только резали глубже. «Близкий человек границы чувствует», — напечатала Влада. Алёна закрыла переписку и поняла: дружба, переведённая в деньги, закончилась.
В квартире с итальянским шкафом разговоры об Алёне стали ежедневным блюдом. Тамара Игнатьевна приезжала по вторникам и заводила пластинку с первой же минуты.
— Я сразу сказала: халявщица, — говорила она, устраиваясь в кресле. — Две тысячи — это плата за стол, и то с недобором.
— Она ещё и обиделась, представляешь! — подхватывала Влада. — Я ей всю душу, а она мне бумажки.
— Ты, доченька, глаза раскрыла вовремя. Такие люди присасываются к удачным бракам.
— Тамара Игнатьевна, — подал голос Руслан, — ВЫ Алёну когда последний раз видели?
— Мне и одного хватило на свадьбе, Русланчик.
— А мне хватило другого. Она пришла и фату держала, когда у неё в холодильнике было пусто.
— Ты откуда знаешь? — прищурилась Влада.
— Жанна на банкете рассказала. Их мастерскую налоговая тогда положила на лопатки.
— Могла занять! — взвилась Влада. — Все занимают!
— Егор не занимал, — спокойно сказал Руслан. — Я ему билет купил и костюм. Он приехал за девятьсот километров, потому что я друг, а не касса.
— Ты сравниваешь? Он мужик, ему простительно.
— Я сравниваю, — кивнул Руслан. — И мне очень не нравится, что получается.
Тамара Игнатьевна поджала губы и выразительно поправила салфетку. Влада заметила взгляд мужа — тяжёлый, изучающий, будто он впервые разглядывал этикетку на давно купленном товаре.
— Что ты на меня так смотришь?
— Думаю, — сказал он. — Тебя подруга любила двадцать восемь лет. Ты её вычеркнула за две тысячи. Сколько будет стоить вычеркнуть меня?
— Не говори ерунды!
— Это не ерунда. Этой арифметике, ты меня научила за столом, при матери.
А Алёну спасала работа. Она уходила в мастерскую к семи, ставила пластины в печь, вытачивала перегородки из тонкой ленты, брала сверхурочные, лишь бы не сидеть дома. Пальцы жгло, спина ныла, зато в голове было тихо.
— Ты живёшь у печей, — заметила Жанна. — Так и выгоришь.
— Значит, выгорю красиво, с эмалью.
— Из-за подруги?
— Из-за сестры, — поправила Алёна. — Подруг много, сестра была одна.
В декабре Руслан вернулся домой раньше обычного. На столе у Влады лежал новый каталог ювелирного дома, рядом стыла тарелка.
— Собери мне рубашки, я переезжаю в квартиру у терминала, — сказал он, не садясь.
— Что?! Ты с ума сошёл?
— Я в своём уме. Мы заключали договор, ты его читала. Квартира моя до брака, машина твоя — оставь себе.
— Из-за этой нищенки? — Влада вскочила. — Из-за двух тысяч ты семью ломаешь?
— Семью сломала ты, когда пересчитывала деньги подруги вслух. — Руслан достал из кармана сложенный лист. — Знаешь, что это? Счёт от Егора. Он вернул мне за костюм и билет. Через полгода, с завода. Человек без денег отдал долг. А ты, с деньгами, отдала дружбу.
— Да я ради тебя! Я ради нашего имени старалась!
— Наше имя ты каждый вторник полоскала с матерью в чужой грязи. — Он застегнул пальто. — Мне противно приходить домой.
— Ты ещё вспомнишь!
— Уже вспоминаю. Каждый день.
Через неделю Влада стояла у двери Алёны. Снизу доносился звук лифта, сверху — чьи-то шаги. Она нажала на кнопку звонка трижды.
— Алёнка, открой. Мне плохо. Он ушёл.
— Слышу.
— Ты была права, я дура была, — голос дрожал от злости, а не от раскаяния. — Пусти, поговорим, как раньше. Ты же меня знаешь.
— Знаю, — сказала Алёна через дверь. — Потому и не открою.
— Да я не за деньгами! Мне поддержка нужна!
— Поддержка, ты её швырнула на скамейку.
— Ты мстишь? — выкрикнула Влада. — Мелочно мстишь?
— Нет. Я просто отошла от чужого стола. Сытый не всегда понимает голодного, Влад. Зато голодный прекрасно понимает, где его не ждут.
— Открой немедленно!
— Иди домой. У тебя итальянский шкаф и мать, которая всё считает. Вам будет о чём поговорить.
За дверью стало тихо, потом застучали каблуки по ступеням — лифта Влада ждать не стала.
Алёна вернулась к столу, где остывала пластина с музейным гербом. Синь легла ровно, без пузырей — как в тот день, когда всё началось. Работа не спрашивала, сколько у тебя на карте.
Через год её эмали купил городской музей, а Жанна сделала её главным мастером цеха. Влада осталась в съёмной однушке с матерью, которая каждое утро объясняла ей, кто во всём виноват. Руслан на новоселье к Егору приехал сам — и привёз в подарок эмалевую пластину с рыбой, купленную у мастера по фамилии, которая была ему смутно знакома.
