Часть первая. График
Заявление лежало на столе у кадровички Тамары Ивановны с восемнадцатого апреля. Марина принесла его сама, лично, не через внутреннюю почту, потому что боялась, что бумага потеряется в общем потоке. Двадцать восемь календарных дней, с двадцать девятого июля. Впервые за двенадцать лет она вписала в строку «период» то, что хотела, а не то, что подсказали.
Билеты она купила в тот же вечер, с телефона, сидя в маршрутке. Анапа, плацкарт, три места: она, Олег и Аня. Деньги списались с её карты, и это было приятно почти физически, как будто с плеч сняли рюкзак с картошкой.
Дома она положила распечатку на кухонный стол, рядом с солонкой. Так делают, когда хотят, чтобы человек увидел сам, без подсказки. Олег пришёл в половине восьмого, пахнущий металлом и автобусом, снял куртку и сел.
— Это что? — спросил он.
— Билеты, — сказала Марина. — Двадцать девятого июля. Обратно двадцать пятого августа.
— Куда?
— Анапа. Мы с тобой про неё говорили в январе, на кухне, ты ещё сказал: «Хорошо бы».
Олег взял листок двумя пальцами, как берут чужой документ. Прочитал, положил обратно. Потом встал и открыл холодильник, хотя есть ему явно не хотелось.
— Мариш, там в июле смородина пойдёт, — сказал он в холодильник.
— Где?
— У мамы. Смородина, потом огурцы валом, потом помидоры. Она одна не вытянет, ей шестьдесят девять.
Марина смотрела ему в спину. Спина была широкая, знакомая, с чуть опущенным правым плечом от старой травмы. За двенадцать лет она выучила эту спину лучше, чем собственное лицо.
— Олег, закрой холодильник, — сказала она. — Ты туда не за едой полез.
Он закрыл. Повернулся. И у него было такое выражение, будто это ему сейчас сообщили неприятное, а не наоборот.
— Я просто говорю как есть. Июль — самый сезон.
— Я тоже говорю как есть. Двадцать восемь дней, Олег. В году их ровно двадцать восемь у меня, а не у твоей матери.
— Ну так мы же там все вместе будем.
— Все вместе будем на её грядках, — сказала Марина. — А на море вместе не были ни разу.
Он сел обратно на табурет и потёр лицо ладонями. Этот жест означал, что сейчас будет разговор «по-человечески», то есть разговор, в котором ей объяснят, почему она неправа, но мягко.
— Ты пойми, мы же не отдыхать едем, мы едем помогать, — сказал Олег.
— Я поняла, — ответила Марина. — Ты только что назвал это своими словами. Мы едем работать, а называется это «мой отпуск».
— Ну зачем ты так.
— А как? Скажи, как надо говорить, я повторю. Мне интересно, есть ли слово, которое превращает прополку в отдых.
Из комнаты вышла Аня, четырнадцати лет, в наушниках на шее. Посмотрела на билеты, на мать, на отца. У неё уже был этот взрослый сканирующий взгляд, от которого Марине становилось стыдно.
— Мы едем или не едем? — спросила Аня.
— Едем, — сказала Марина.
— Аня, иди в комнату, — сказал Олег.
— Она не иди в комнату, — сказала Марина. — Ей четырнадцать, она третий год слышит одно и то же. Пусть хоть раз услышит ответ.
Олег помолчал. Потом достал телефон, и Марина уже знала, что сейчас будет, потому что это происходило каждый год, только в разные даты.
— Давай я маме позвоню, спрошу, как она там.
— Не надо звонить, — сказала Марина. — Я знаю, как она там.
Но он уже нажал. И включил громкую связь.
— Олежка! — сказала трубка голосом Веры Степановны. — Ты вовремя, я как раз с рассадой мучаюсь. Перцы вытянулись, спасу нет.
— Мам, ты как вообще?
— Да как. Спина. Ночью не разогнуться. Ну ничего, потерплю, куда деваться. Вы-то когда приедете?
Марина смотрела на солонку. Солонка была стеклянная, с металлической крышкой, и на ней был скол сбоку.
— Да вот думаем, — сказал Олег.
— Чего думать-то, — сказала трубка. — В июле всё разом полезет. Одна я не управлюсь, у меня ж одиннадцать соток, не шутка. Маринка пусть отпуск берёт, она ж бухгалтер, у них летом тихо.
— Вера Степановна, — сказала Марина громко, — у нас летом не тихо. У нас полугодовая отчётность и проверка.
Трубка сделала паузу на полсекунды. Потом заговорила теплее, чем раньше, и от этого тепла у Марины всегда сводило зубы.
— Мариночка, я ж не заставляю. Я ж прошу. Я вам всю зиму банки вожу, я ж для вас стараюсь.
— Вы нам в прошлом году привезли восемь банок, — сказала Марина. — Я считала.
— Ой, ну ты и считаешь.
— Я старший бухгалтер, — сказала Марина. — Это моя профессия.
Олег выключил громкую связь и ушёл с телефоном в коридор. Говорил там минуты четыре, негромко, тем самым сыновним голосом, который у него включался автоматически. Аня стояла у косяка и смотрела на мать.
— Мам, а можно я скажу?
— Скажи.
— Мне в школе на английском задали рассказать про летние каникулы. Я третий год пишу одно и то же: «I helped my grandmother in the garden».
Марина взяла билеты со стола и положила в сумку. Не порвала, не выбросила, просто убрала, потому что ещё надеялась.
Олег вернулся и встал в дверях кухни, и по лицу было видно всё.
— Она плакала, — сказал он.
— Разумеется.
— Мариш, ну она правда старая.
— Ей шестьдесят девять, и в прошлом августе она таскала вёдра быстрее меня, — сказала Марина. — Я не спорю, что она работящая. Я спорю с тем, что моим отпуском распоряжаются два человека, и ни один из них не я.
— Да не распоряжаюсь я!
— Ты уже распорядился, — сказала она. — Ты позвонил и сказал: «Приедем в июле». Я слышала через дверь. Ты не спросил меня, ты её успокоил.
Он сел. Долго молчал. Потом сказал то, что говорил всегда и что всегда срабатывало:
— Море никуда не денется. Съездим на следующий год.
Марина посмотрела на него внимательно, как смотрят на цифру, которая не бьётся с оборотно-сальдовой ведомостью.
— Ты сказал это в две тысячи двадцатом. И в двадцать первом. И в двадцать втором.
— Ну так обстоятельства же.
— Обстоятельства — это одиннадцать соток в Тульской области, — сказала она. — Они каждый год одни и те же. Это не обстоятельства, Олег. Это график.
Часть вторая. Сезон
Билеты она сдала двадцатого июня, потеряв тысячу восемьсот рублей комиссии. Сумму запомнила, записала в заметки телефона, в файл, который завела в тот же день и назвала одним словом: «Расчёт».
Выехали двадцать девятого, в шесть утра, на «Ладе» с прицепом. В прицепе лежали два рулона агроволокна, четыре мешка торфа и новая бочка, купленная на её отпускные, потому что Олег сказал: «Потом отдам, зарплата двенадцатого».
Деревня Пески встретила их пылью и запахом нагретой травы. Вера Степановна стояла у калитки в косынке, сухая, прямая, с секатором в руке. Она обняла сына, потом Аню, потом коротко приложилась щекой к щеке Марины.
— Приехали, — сказала она. — Ну слава богу. Я уж думала, не дождусь.
— Здравствуйте, Вера Степановна.
— Маринка, ты бледная какая. Ничего, за месяц отъешься, отдышишься на воздухе. Тут тебе не город.
— Не город, — согласилась Марина.
Работа началась через сорок минут после приезда, сразу после чая. Не в первый день, не на следующее утро — через сорок минут. Свекровь сказала это буднично, как говорят «помой руки»:
— Мариночка, ты пока смородину начни, с краю. Она осыпается уже, третий день жду.
— Я с дороги вообще-то.
— Так сидя же. Табуретку возьми, вон у сарая стоит. Сидя — это разве работа.
Марина взяла табуретку. Смородина была чёрная, тяжёлая, с мелким листом, и обирать её надо было по одной кисти, иначе шли веточки. К вечеру у неё было три ведра и чёрные пальцы, которые не отмывались.
Ужинали в одиннадцатом часу. Олег ел с аппетитом человека, который весь день чинил насос и потому чувствовал себя молодцом.
— Мам, а с насосом что было-то, — сказал он. — Там крыльчатка стёрлась вчистую.
— Вот и я говорю, — сказала Вера Степановна. — Без мужика никуда. Я ж полгода воду вёдрами.
— Я привезу новый, на той неделе съезжу.
— Дорого, небось.
— Да найдём.
Марина положила вилку. Ей хотелось спать так, что подрагивали веки, но она всё равно спросила:
— Из каких денег найдём?
За столом стало тихо. Аня перестала жевать и посмотрела в тарелку.
— Ну из наших, — сказал Олег. — Тысяч семь, ерунда.
— Семь тысяч — это не ерунда, — сказала Марина. — Это половина Аниной формы на сентябрь. Мы в мае считали, я тебе таблицу показывала.
— Мариночка, — вступила свекровь мягко, — ну как же без воды-то. Вода нужна всем.
— Всем — это кому?
— Как кому? Огороду.
— Огород чей?
Вера Степановна поставила чашку. Медленно, аккуратно, не звякнув.
— Огород, милая, общий. Вы же едите.
— Вера Степановна, — сказала Марина, — я в прошлом году получила от вас восемь банок. Четыре огурцов, две помидоров, одна кабачковая икра, одна варенье. Я их записала, могу показать.
— Ой, да господи, кто ж такое записывает.
— Я записываю, — сказала Марина. — Вы мне сейчас говорите, что я тут ем. Я хочу понять, сколько я съела и сколько отработала. Это не хамство.
Олег с силой поставил стакан.
— Марина. Хватит.
— Чего хватит?
— Вот этого всего. Мы приехали помогать, а ты считаешь банки.
— Я приехала в отпуск, — сказала Марина. — И я его считаю, потому что он мой. Двадцать восемь дней. Сегодня прошёл первый.
Ночью она лежала на скрипучей кровати в маленькой комнате и слушала, как за стенкой Олег объясняет матери, что «Маринка устала, не обращай внимания». Слово «Маринка» било сильнее всего. Не жена, не имя — уменьшительное, как у соседской девочки.
Утром её разбудили в половине шестого. Стучали в дверь костяшками, коротко, по-рабочему.
— Мариночка, вставай, роса сойдёт — жарко будет.
День складывался из отрезков. С шести до девяти — прополка морковки, на коленях, потому что сидя не достать. С девяти до десяти — завтрак и мытьё посуды на восьмерых, потому что приехал племянник Толик с женой Надей «на пару дней подышать».
— Марин, ты полотенце не подашь? — сказала Надя, стоя у рукомойника.
— Подам.
— Слушай, а у вас тут прямо курорт. Тишина, малина. Я б жила.
— Надя, вы надолго?
— Да дня на три. Мы ж не мешаем, мы отдыхать.
— Я тоже в отпуске, — сказала Марина.
Надя засмеялась искренне, без злого умысла, и от этой искренности стало совсем нехорошо.
— Ну ты-то своя. Ты ж хозяйка.
С десяти до двух — теплица. В теплице было сорок два градуса, Марина проверила термометром, висевшим у входа, и сфотографировала его. Пасынковала помидоры, снизу вверх, ряд за рядом, и рубашка липла к спине так, что её можно было выжимать.
В два обед. В три — огурцы. В шесть — полив из шланга, потому что новый насос уже стоял, и Олег ходил вокруг него довольный, как человек, сделавший главное.
— Смотри, какое давление, — сказал он. — Теперь красота.
— Олег, сколько сейчас времени?
— Начало седьмого.
— Я встала в полшестого, — сказала Марина. — Это мой второй день отпуска. За два дня я отдыхала два часа: пока ела.
— Ну ты преувеличиваешь.
— Я не умею преувеличивать, — сказала она. — У меня профессиональная деформация. Я умею только складывать.
Он выключил насос. Вытер руки о штаны и посмотрел на неё почти виновато.
— Мариш, ну потерпи. Ещё две недели пика, потом легче.
— Через две недели пойдут огурцы валом. Ты сам это сказал в апреле.
— Ну и что.
— А потом помидоры. А потом сливы. Легче не будет, — сказала Марина. — Это не пик, Олег. Это ровная линия. Пиков не бывает двенадцать лет подряд.
Часть третья. Заготовки
Август начался с банок. Их привезли из города два ящика, и ещё три ящика достали из погреба, и Вера Степановна расставила их на столе под навесом в четыре ряда, как солдат.
— Так, — сказала она. — Огурцы будем в литровых, помидоры в трёхлитровых, лечо в семисотках. Маринка, ты крышки прокипяти.
— Вера Степановна, сколько мы будем закатывать?
— Сколько уродится.
— Это не ответ. Сколько банок?
Свекровь посмотрела на неё поверх очков. У неё был такой взгляд, спокойный и немного удивлённый, которым смотрят на человека, задавшего неприличное.
— Ну сколько. Огурцов банок шестьдесят. Помидоров сорок. Лечо двадцать. Компоты ещё.
— Сто двадцать банок, — сказала Марина. — Мы втроём съедаем за зиму двадцать две. Я считала. Куда сто?
— Как куда. Люди есть.
— Какие люди?
— Всякие, — сказала Вера Степановна и пошла за укропом.
Закатывали три дня подряд. Кухня превращалась в цех: два котла, тазы, ножи, уксус, соль крупного помола в мешке. К вечеру пальцы Марины были в мелких порезах от огуречных пупырышков и от стекла, и от рассола эти порезы горели всю ночь.
На четвёртый день у неё прихватило поясницу. Она разогнулась над тазом и не смогла разогнуться до конца, так и стояла, держась за край стола.
— Мам, — крикнул Олег, — у Марины спина.
— Полежи полчаса, — сказала свекровь из-за котла. — У меня тоже спина, я двадцать лет с ней. Ничего, живу.
— У неё не «тоже», — сказал Олег. — У неё грыжа была.
— Ну так пусть полежит.
Марина легла на диван в комнате и смотрела в потолок, на трещину в форме буквы «у». Через двадцать минут в комнату заглянула Аня и села на край дивана.
— Мам, тебе больно?
— Терпимо.
— Бабушка сказала Наде, что ты «городская, разбалованная».
— Прямо так?
— Она сказала: «Ничего, втянется». — Аня помолчала. — Мам, а что значит «втянется»?
Марина повернула голову. За окном шумел ветер в яблоне, и было слышно, как булькает котёл.
— Это значит, что человек перестанет замечать, что с ним делают, — сказала она.
Вечером был разговор, который она потом вспоминала как точку. Они с Олегом вышли за калитку, к дороге, где стояла лавочка и не было слышно кухни.
— Ты весь день с лицом ходишь, — сказал Олег.
— У меня одно лицо. Другого нет.
— Мать старается, между прочим. Она же не для себя.
— Вот, — сказала Марина. — Вот эту фразу я и хочу разобрать. «Не для себя» — это для кого?
— Для семьи.
— Назови семью. Поимённо.
Олег закурил, хотя бросал уже четыре раза. Дым уходил в сторону поля, ровно, без ветра.
— Ну мы. Ты, я, Аня.
— Мы съедаем двадцать две банки, — сказала Марина. — Сегодня закатали сорок первую. Мы не успеем съесть даже при большом желании.
— Значит, отдаст кому-то.
— Кому?
— Да какая разница!
— Огромная, — сказала Марина. — Я четыре недели своего единственного в году отпуска стою у котла и произвожу продукт. Я имею право знать, кто его получит. На работе это называется «распределение результата». Меня за такой вопрос никто не считает скандалисткой.
— Тут не работа!
— Именно что работа, — сказала она. — В этом всё дело, Олег. Тут работа, только она называется отпуском и не оплачивается.
Он бросил окурок и придавил ботинком. Долго давил, хотя тот уже погас.
— Ты так говоришь, как будто мы тут рабы какие-то.
— Я говорю за себя, — сказала Марина. — Ты — сын. Ты чинишь насос, копаешь, таскаешь, и мать тебе за это благодарна вслух, при всех. Тебя называют «хозяин». Меня называют «Маринка, прокипяти крышки».
— Да какая разница, как называют!
— Большая. Я двенадцать лет прихожу сюда как временный работник без имени.
Олег молчал. Потом сказал тише:
— Она тебя любит по-своему.
— Возможно, — сказала Марина. — Но любовь не выдаётся вместо отпуска. Это разные статьи.
На следующее утро она встала в пять и вышла в огород одна. Не работать — просто постоять. Солнце ещё было низкое, и на капустных листьях лежала роса крупными шариками.
Она достала телефон и открыла файл «Расчёт». Дописала строку: «Август, 6-е. Банок закатано 63. Спина. Дней осталось 19».
Из дома вышла Вера Степановна, в той же косынке, и встала рядом. Некоторое время они смотрели на грядки вместе.
— Красиво, — сказала свекровь. — Я ж, Мариночка, без этого не могу. Мне земля нужна.
— Я понимаю.
— А ты не любишь.
— Я не не люблю, — сказала Марина. — Я не могу работать сезон там, где мне не принадлежит ни грядки, ни решения, ни результата. Это не про любовь к земле. Это про то, кто я тут.
— Ты сноха, — сказала Вера Степановна просто.
— Вот именно.
Часть четвёртая. Раздача
В сентябре они приехали на два дня, в выходные, «забрать своё». Так сказал Олег в машине, и слово «своё» прозвучало впервые за всё лето.
Погреб был полон. Марина спустилась туда с фонариком и постояла внизу, светя по полкам. Банки стояли плотно, ряд за рядом, с бумажками на крышках, подписанными карандашом. На бумажках были не даты.
Она пригляделась. «Галя». «Люся». «Толик». «Надя». «Тамара, соседка». «Зое в город». «На подарки».
Наверху, во дворе, уже шла погрузка. У калитки стояла «Нива» Галины, сестры свекрови, и Галина, крупная, громкая, командовала племянником.
— Ящик сюда, ящик туда! Вер, а лечо где?
— Лечо в углу, я тебе шесть отложила.
— Шесть мало! Мне ж Ростов кормить.
— Ну возьми восемь, только огурцы не трогай, огурцы Люсины.
Марина вышла из погреба и встала у навеса. Никто не обернулся. Мимо неё носили ящики, мешки с картошкой, вёдра с яблоками, и это продолжалось минут двадцать, слаженно, как на складе.
— Вера Степановна, — сказала она наконец.
— А? Мариночка, ты не стой на проходе, тут узко.
— Вера Степановна, я хочу посмотреть, как это распределяется. Можно?
— Да чего смотреть. Вот, гляди. Это Гале в Ростов, это Люсе, это Толику с Надей. Вот эти три — на подарки, у Зои юбилей в ноябре.
— А нам?
Свекровь выпрямилась и вытерла руки о фартук. Задумалась на секунду, честно задумалась, и в этом было самое обидное.
— Вам… Олежка, вы сколько увезёте?
— Да банок пятнадцать, мам, куда нам больше, — сказал Олег из-за машины.
— Ну вот пятнадцать.
Марина стояла и считала. Считала автоматически, как считала всю жизнь: сто двадцать восемь банок закатано, пятнадцать остаётся производителю, то есть одиннадцать целых семь десятых процента.
— Вера Степановна, — сказала она ровно, — я закатала девяносто банок из ста двадцати восьми. Своими руками, я записывала каждый день. Скажите честно, мне тут хоть одна положена?
Наступила тишина, в которой было слышно, как Галина ставит ящик на землю.
— Ой, да возьми кабачковую, — сказала Вера Степановна. — Всё равно никто не берёт.
Марина кивнула. Просто кивнула, потому что говорить в эту секунду было нельзя: получилось бы громко, а громко она себе не разрешала.
Галина, чувствуя неловкость, засмеялась и хлопнула Марину по плечу.
— Мариш, ну ты чего надулась. Вер, она у тебя обидчивая.
— Она у меня городская, — сказала Вера Степановна.
— Я у него, — сказала Марина и показала на Олега. — Я не у вас. Я его жена, Вера Степановна. Это разные вещи, хотя вы их за двенадцать лет так и не разделили.
Олег подошёл быстро, взял её за локоть.
— Пойдём в дом.
— Не пойду, — сказала Марина и вынула локоть. — Я хочу, чтобы мы досчитали при всех. Тут все свои, все считали мешки, никто не стеснялся.
— Марина.
— Двадцать восемь дней, Олег, — сказала она. — Отпускные — сорок одна тысяча. Из них девять ушло на бочку, семь на насос, четыре на бензин, две восемьсот на крышки и соль, тысяча восемьсот на возврат билетов. Двадцать четыре тысячи шестьсот. Плюс месяц жизни. Плюс спина. Итог — пятнадцать банок, из них кабачковая икра, которую никто не берёт.
Галина смотрела на неё с открытым ртом. Толик стоял с ящиком в руках и не знал, ставить или нести.
— Господи, — сказала Вера Степановна. — Да если б я знала, что ты всё это на бумажку записываешь…
— То что? — спросила Марина.
— То я б тебя не звала!
— Вот это честный ответ, — сказала Марина. — Спасибо. Первый честный ответ за двенадцать лет.
Она повернулась и пошла к дому. Аня догнала её на крыльце и взяла за руку, молча, как маленькая.
Ехали обратно тяжело. Олег вёл и молчал сорок километров, до самой развилки на Венёв, и только там заговорил.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я озвучила цифры.
— Ты мать при сёстрах опозорила.
— Я никого не позорила, — сказала Марина. — Я спросила, сколько мне причитается. Позор возникает только тогда, когда ответ стыдный.
— Да ерунда эти банки! — крикнул он и ударил ладонью по рулю. — Не в банках же дело!
— Согласна, — сказала Марина спокойно. — Дело не в банках. Дело в том, что двенадцать лет подряд решение о моём отпуске принималось без меня, а результат моего труда распределялся между людьми, которых я не выбирала. Банки — это просто единица измерения. Удобная, штучная.
Олег сбавил скорость. Аня сзади делала вид, что спит, но не спала.
— И что теперь? — спросил он.
— Теперь январь, — сказала Марина. — В январе на работе составляют график отпусков.
Часть пятая. Двадцать восемь календарных дней
Заявление она написала четырнадцатого января, первой в отделе. Тамара Ивановна приняла его, посмотрела на даты и подняла брови.
— Марин, ты одна на весь июль? А Олег Николаич твой?
— Он подаёт отдельно.
— Первый раз за столько лет вижу, чтоб вы врозь.
— Первый раз за столько лет я подаю сама, — сказала Марина.
Дома она положила копию на стол, туда же, где год назад лежали билеты. Рядом — распечатку брони: Лоо, частный сектор, один взрослый и подросток, с восьмого по тридцать первое июля. Оплачено предоплатой с её карты.
Олег прочитал. Потом прочитал ещё раз, потому что фамилий в брони было две: её и Анина.
— А я? — спросил он.
— Ты подаёшь заявление сам, — сказала Марина. — На те даты, на которые сочтёшь нужным. Если на июль — я доплачу третье место, оно ещё свободно.
— А если мать позовёт?
— Тогда поедешь к матери.
Он сел. Потёр лицо ладонями, знакомо, и она поймала себя на том, что этот жест больше не вызывает у неё ни злости, ни жалости. Просто движение рук.
— То есть ты мне ставишь ультиматум.
— Нет, — сказала Марина. — Ультиматум — это когда «или, или, иначе развод». Я говорю иначе: я распоряжаюсь своими двадцатью восемью днями сама, с этого года и дальше. Твоими днями распоряжайся ты. Ты взрослый мужчина сорока трёх лет, я в твой график не лезу.
— А помогать матери кто будет?
— Ты. Её сын. Один. Или вместе с Галей, Люсей, Толиком и Надей — с теми, кто осенью получает результат. Это честное распределение, Олег. Кто получает — тот и банки.
— Они не приедут.
— Значит, огород сократится до тех размеров, которые семья реально может обслужить, — сказала Марина. — Так делается везде, где есть здравый смысл. Нельзя планировать сто двадцать восемь банок, если у тебя одна пара рук и одна невестка, которую никто не спрашивал.
Он встал и вышел в коридор. Звонил долго, минут пятнадцать. Вернулся серый.
— Она сказала, что ты её бросаешь.
— Я её не брала, — сказала Марина. — Нельзя бросить того, кого не поднимал.
— Она плакала.
— Олег, — сказала Марина и повысила голос на полтона, — она плакала и в апреле позапрошлого года, и в июне, и в мае до этого. Слёзы — это её рабочий инструмент, такой же, как секатор. Я не обвиняю её в притворстве, ей правда жалко. Но я двенадцать лет платила за эти слёзы своим единственным отпуском, и больше не буду. Вы достали меня!
Он ушёл спать в зал. Февраль они прожили почти молча, март — с редкими нейтральными разговорами про Анину школу и про счётчики. В апреле он положил на стол свою копию заявления.
Марина взяла, прочитала. С восьмого по тридцать первое июля.
— Третье место ещё свободно? — спросил он, не глядя.
— Свободно.
— Бронируй.
Она открыла ноутбук и забронировала при нём, молча, и он стоял и смотрел, как заполняются поля. Потом сказал, всё так же не глядя:
— Я матери в мае помогу с посадкой. Неделю возьму за свой счёт.
— Это твоё право, — сказала Марина. — Я не против. Я против только одного — когда моё время расходуют без моей подписи. И я не поеду.
В мае он ездил один. Вернулся через шесть дней, чёрный от загара, злой, с ободранными руками. Сел на кухне и долго пил воду.
— Ну как? — спросила Марина.
— Одиннадцать соток, — сказал Олег. — Один.
— И?
— И я сказал ей, что половину надо засеять газоном. Или клевером. Она раскричалась.
— А ты?
— А я сказал, что больше не буду. — Он поставил стакан. — Мариш, я там на четвёртый день спину сорвал. Я в теплице пасынковал полдня, у меня рубашка была как из воды. Я термометр видел, сорок два.
— Я тебе его фотографировала в позапрошлом году, — сказала Марина. — Ты сказал, что я преувеличиваю.
— Помню, — сказал он. — Тогда не понял. Понимаешь, я всю жизнь там копал и не замечал, потому что мне после этого чай наливали и говорили «хозяин». А тебе говорили «прокипяти крышки».
Марина села напротив. Они сидели молча, и в окно било вечернее солнце.
— Значит, дело всё-таки было в банках? — спросила она.
— Дело было в том, кто как называется, — сказал Олег.
Восьмого июля они сели в поезд втроём. Аня заняла верхнюю полку и полдороги смотрела в окно, потому что никогда не видела, как меняется земля от Тулы к югу.
В Лоо шёл дождь два дня, и Марина этому почему-то обрадовалась. Она спала до девяти. Первый раз за двенадцать лет она проснулась не от стука костяшками в дверь, а от того, что выспалась.
На четвёртый день, на пляже, Олег сказал:
— Мать звонила. У неё огурцы пошли.
— Хорошо, — сказала Марина.
— Спрашивала, когда приедем.
— Что ты ответил?
— Сказал, что в августе на выходные, на два дня. Помочь.
— Правильно, — сказала Марина. — Два дня — это помощь. Двадцать восемь — это работа.
Аня плескалась в десяти метрах, и было слышно, как она смеётся. Марина лежала на камнях, чувствуя, как отпускает поясница, и думала о том, что в её файле «Расчёт» последняя строка теперь выглядит иначе.
Она даже открыла телефон и дописала: «Июль. Дней отдыха — двадцать три. Банок — ноль».
Потом подумала и добавила ещё одну строчку, для точности, потому что была бухгалтером и любила, когда сходится:
«Итого за двенадцать лет: триста тридцать шесть дней. Возврату не подлежит».
