Тамару Егоровну заносили в квартиру втроём: Руслан под правую руку, сосед с пятого — под левую, а следом хромал костыль, стуча по ступеням, как обвинительный молоток. Полина держала дверь и улыбалась так, что скулы сводило. В комнате уже была застелена свежая постель, на плите томилось мясо, в ванной висело новое полотенце с васильками.
— Осторожнее, шаг маленький, — сказала Полина. — Порог низкий, я коврик убрала.
— Убрала она, — выдохнула свекровь, оседая на пуфик. — Порог у неё низкий. Меня разрезали от бедра до колена, мне теперь любой порог — гора.
— Мать, не заводись, — буркнул Руслан, стаскивая ботинки.
— Я не завожусь. Я констатирую.
Варя вышла из своей комнаты, прижимая к животу плюшевого кота, и остановилась в трёх шагах, как перед чужой собакой. Ей было семь, она умела читать настроение взрослых быстрее, чем буквы. Бабушку она видела трижды в жизни, и все три раза та говорила о ней в третьем лице.
— Здравствуйте, — сказала Варя.
— Господи, худая-то какая, — Тамара Егоровна оглядела внучку с головы до ног. — Руслан, ты посмотри. Ключицы торчат. Ребёнка чем кормят в этом доме?
— Мы едим четыре раза в день, — ровно ответила Полина. — Варя просто такой конституции.
— Конституция, — свекровь усмехнулась. — Раньше это называлось «мать ленивая».
Полина повела дочь на кухню, усадила, поставила перед ней тарелку. Руки двигались быстро и точно, как на работе, где любое лишнее движение портит результат. В экспертном бюро она восемь лет разбирала чужие подписи и почерки, находила подделки, дописки, следы дрожащей руки — и научилась не показывать, что видит больше, чем говорит.
— Мам, а бабушка надолго? — шёпотом спросила Варя.
— На реабилитацию. Полтора-два месяца.
— А потом уедет?
— Потом уедет.
За ужином Тамара Егоровна взяла котлету, разломила её вилкой пополам и подняла на всеобщее обозрение, как вещественное доказательство.
— Жёсткая. Руслан, ты чувствуешь? Резина.
— Нормальная котлета, — не поднимая головы, сказал он.
— Нормальная. Ты сорок лет назад в моём доме ел котлеты, которые языком можно было размять. А тут — подошва. И молоко это… — она щёлкнула ногтем по пакету. — Самое дешёвое взяла? Из порошка ведь.
— Это фермерское, — сказала Полина. — Сто девяносто за литр.
— Значит, тебя обманули. Молоко так не пахнет.
Руслан молча доел, встал, отнёс тарелку в мойку и ушёл в комнату. Дверь за ним закрылась без стука, аккуратно, вежливо — и от этой вежливости у Полины свело затылок. Раньше он мыл посуду, пока она укладывала Варю, и рассказывал, как в аэродинамической трубе новичок вцепился в него и заорал на весь зал.
— Он у меня устаёт, — сказала свекровь ей в спину. — Мужик на ногах целый день, людей в воздухе держит. А приходит — и ни тепла, ни ласки.
— Ужин на столе. Рубашки глаженые. Дочь накормлена, уроки сделаны.
— Ужин, — свекровь отодвинула тарелку. — Ужин и в столовой дают.
Полина вытерла руки о полотенце и посмотрела на неё прямо, без улыбки. Первый раз за вечер.
— Тамара Егоровна, вам с сахаром или без?
— Без. И воды кипячёной. Из-под крана мне нельзя.
***
К концу второй недели квартира изменилась. Костыль стоял в коридоре так, что об него спотыкались все, кроме хозяйки. Телевизор в гостиной работал с семи утра, громко, потому что «плохо слышу», а на просьбу убавить следовало: «В своём доме буду слушать как хочу».
Полина ловила себя на том, что стала ходить по дому тише. Не из уважения — из расчёта: меньше звуков, меньше поводов.
Руслан уходил в шесть двадцать. Возвращался в десять, в одиннадцать, один раз — в первом часу. Он больше не целовал её в висок в прихожей, а сразу шёл в ванную, долго стоял под водой и выходил распаренный, чужой, с телефоном в руке.
— У тебя смены поменялись? — спросила она в четверг.
— Взял подработку. Групповые занятия.
— Ты не говорил.
— Я обязан отчитываться?
— Ты обязан предупреждать. У нас ребёнок, я тоже работаю.
— Полин, — он вздохнул с таким страдальческим терпением, будто объяснял правила первокласснику. — Я деньги зарабатываю. Ипотека сама себя не закроет.
— Мы платим её пополам. Ровно пополам, восьмой год.
— Ну начинается.
Он ушёл в комнату. Разговор закончился, как теперь заканчивались все разговоры: он объявлял тему исчерпанной и разворачивался.
В субботу Полина села за руль его машины — свою она отдала в сервис. Под пассажирским сиденьем что-то блеснуло. Она нагнулась и вытащила заколку-краба, перламутровую, с крохотной трещиной на зубце. И сладкий цветочный след, чужой, приторный, тянулся от подголовника.
Вечером она положила заколку на стол перед ним.
— Твоё?
Руслан скользнул взглядом и пожал плечами.
— Коллегу подвозил. Алиса, администратор наш. У неё машина в ремонте.
— Алиса.
— Да, Алиса. Ты хочешь список пассажиров за месяц?
— Я хочу, чтобы ты на меня смотрел, когда врёшь.
Он поднял глаза, и в них было столько ленивого раздражения, что Полина поняла: он даже не боится. Он просто злится, что его отвлекают от чего-то важного.
— Ты себя слышишь? — сказал он. — Ты дошла до того, что роешься в машине.
— Я села за руль. Заколка выпала мне под ноги.
— Конечно. Само упало, само нашлось. Полина, у тебя работа такая — везде подделку искать. Домой не тащи.
Ночью телефон на его тумбочке засветился. Полина не спала. Она видела верхнюю строчку уведомления, крупно, без всякого труда: «Алиса. Спокойной ночи, милый».
Утром она спросила, стоя между ним и дверью:
— Кто такая Алиса, которая желает тебе спокойной ночи и называет милым?
Руслан застегнул куртку. Медленно. Он думал, и она видела, как он думает.
— Ты читаешь мои сообщения.
— Оно висело на экране. Я ответь мне, кто это.
— Мы вместе группу ведём. У неё манера такая, она всем так пишет.
— Всем? Ты уверен, что всем?
— Уверен. — Он взялся за ручку двери. — И знаешь, что? Мне надоели твои допросы. Я прихожу домой не для этого.
— А для чего ты приходишь домой?
Дверь закрылась. Из гостиной донеслось довольное:
— Правильно, сынок. Иди, работай. Тут одни нервы.
***
В пятницу Полина вернулась и не нашла дочь в детской. В детской, на Варином письменном столе, стояли пузырьки с мазями, коробки с бинтами и радиоприёмник. На кровати лежало покрывало Тамары Егоровны. Варины вещи были вынесены в гостиную и сложены стопкой на журнальном столике.
Варя сидела на диване, поджав ноги, и делала прописи на коленке.
— Что здесь произошло? — спросила Полина.
— Бабушка сказала, что ей нужно с окном, чтобы солнце на колено. Что на диване она встать не сможет.
— А ты?
— А я маленькая, мне везде хорошо, — сказала дочь голосом, который явно повторяла за кем-то.
Полина прошла в детскую. Свекровь лежала поверх покрывала, в халате, с приёмником у уха, и даже не обернулась.
— Тамара Егоровна, верните комнату ребёнку.
— Ребёнку. Ребёнок на диване поспит, у него кости молодые.
— У ребёнка стол, лампа, режим и уроки. Вы могли попросить, мы бы придумали. Вы просто взяли и вынесли её вещи.
— А чего просить? Я мать хозяина квартиры, — свекровь наконец повернула голову. — Или ты тут распорядительница?
— Я тут собственница. Наравне с ним.
Тамара Егоровна села — резко, забыв про больное бедро, и поморщилась от собственной резкости.
— Кто ты такая распоряжаться? — процедила она. — Живёшь из милости, вот и помалкивай. Мой сын тебя из грязи вытащил, из общаги твоей, а ты теперь пасть открываешь на его мать.
— Я снимала однушку и работала. Никакой общаги не было.
— Одно и то же.
— Нет. — Полина взяла Варино покрывало и одним движением стянула его со стула. — И «помалкивай» вы будете говорить своим подругам.
Вечером был суд. Домашний, короткий, с заранее известным приговором. Руслан выслушал мать первой, потому что она встретила его в коридоре и говорила громче.
— Она на меня кричала, — сообщила Тамара Егоровна. — При ребёнке. Меня, после операции, из комнаты выгоняли.
— Я не кричала. Я просила вернуть детскую.
— Полин, ну какая разница? — Руслан повесил куртку. — Мать после операции. Ей нужна кровать нормальная. Варя месяц на диване поспит, ничего с ней не сделается.
— Не месяц. Уже сказано «пока не поправлюсь». Это может быть до лета.
— И что? Ты будешь ребёнком меряться?
— Я буду ребёнком защищаться. У неё третий класс, у неё дневник, у неё режим.
— Дневник на диване не пишется? — вмешалась свекровь. — В войну на коленках писали.
— Мы не на войне, — сказала Полина. — Хотя очень похоже.
Руслан хлопнул ладонью по косяку — не сильно, но так, чтобы прекратить.
— Всё. Тема закрыта. Мать в детской, Варя в гостиной. Точка.
Ночью Полина пришла к дочери с одеялом. Варя не спала. Она лежала лицом к спинке дивана, и плечи у неё дёргались мелко-мелко, беззвучно, как у взрослой, которая научилась плакать так, чтобы не мешать.
— Варь.
— Я не плачу.
— Я вижу, что не плачешь.
— Мам, а я мешаю?
— Ты никому не мешаешь. Ты здесь родилась.
— А бабушка сказала, что я мешаю. Что из-за меня папа уходит.
Полина сидела в темноте и очень медленно дышала. Внутри всё стягивалось в тугой, ровный, злой узел, и она понимала: этот узел ей ещё пригодится.
***
Развязка пришла в среду, без предисловий. Руслан вошёл в двенадцатом часу, сел на пуфик в прихожей и сказал в стену:
— Полин, выйди. Разговор.
Она вышла. Он смотрел на свои руки.
— Да, у меня есть Алиса. Мы вместе полгода.
— Полгода.
— Да. И знаешь почему? Потому что в этом доме находиться невозможно. Вечные претензии, вечное недовольство, ты меня встречаешь как следователь.
— Полгода — это раньше, чем твоя мать сюда переехала. Раньше, чем ты стал возвращаться в одиннадцать. Ты сначала завёл её, а потом придумал, чем оправдаться.
— Ой, только не начинай анализировать. Ты дома не эксперт, ты жена.
— Уже нет.
— Вот и хорошо, — он встал. — Вот и славно. Мне надоело. Я ухожу.
— Куда?
— К ней.
Он собрал сумку за одиннадцать минут — Полина смотрела на часы, чтобы не смотреть на него. Взял бритву, зарядку, две пары джинсов, спортивную куртку. Варины рисунки со стены не тронул, к дочери не зашёл, хотя знал, что она не спит.
В прихожей его перехватила мать.
— Правильно, сынок. Здоровье дороже. Она из тебя все жилы вытянула.
— Тамара Егоровна, — сказала Полина. — Ваш сын уходит к беременной, судя по всему, женщине, и бросает семилетнего ребёнка. Вы уверены, что хотите это одобрить?
— Сама виновата, — свекровь пожала плечами. — Мужика удержать не смогла. Была бы жена как жена — никуда бы не побежал.
Дверь закрылась. Ключи он оставил себе.
Неделю было тихо, почти сносно. А в следующую субботу в одиннадцать вечера в замке провернулся ключ, и в квартиру ввалились трое: Руслан и двое его приятелей с пакетами, из которых торчали бутылки. Они прошли в гостиную, включили музыку и уселись прямо там, где на разложенном диване уже спала Варя.
Полина вышла в халате.
— Вон отсюда.
— Это моя квартира, — сказал Руслан, разливая. — Я здесь прописан.
— Здесь спит твой ребёнок.
— Значит, проснётся. Мужики, не обращайте внимания.
Варя села, зажмурившись от света, и заплакала — уже не тихо, а в голос, некрасиво, взахлёб. Один из гостей смущённо поставил стакан. Второй сказал: «Русь, может, поедем?»
— Сидеть, — велел Руслан. — Я у себя дома.
Полина взяла дочь на руки, унесла в ванную, посадила на стиральную машину и умыла ей лицо холодной водой. Потом вернулась в гостиную, выдернула провод колонки и произнесла негромко, отчётливо, тем самым голосом, каким на экспертизе объявляют вывод:
— У тебя есть три минуты. После этого я вызываю наряд и пишу заявление. Не о драке. О том, что отец ребёнка привёл посторонних мужчин с алкоголем к спящему семилетнему ребёнку ночью. Это уйдёт в опеку. И это будет в материалах дела.
Руслан открыл было рот.
— Две минуты пятьдесят, — сказала она.
Они ушли. Свекровь из детской крикнула:
— Ты змея! Ты его выживаешь!
— Собирайте вещи, Тамара Егоровна. Утром я вызову вам такси.
— Никуда я не поеду!
— Поедете. У вас есть своя двушка и племянница на соседней улице.
Утром Полина сложила два чемодана — свой и Варин. Она позвонила матери, и Людмила Сергеевна сказала только: «Приезжай, комната готова». Ни одного вопроса, ни одного «а я говорила».
***
Через день позвонила Юля, бывшая одноклассница, работавшая в торговом центре.
— Полин, ты только не падай. Я твоего видела. С девушкой.
— Знаю.
— Не знаешь. Она беременная. Прилично так, месяцев шесть-семь. Они детскую коляску смотрели.
Полина стояла в коридоре чужой, материнской квартиры и считала про себя до десяти.
— Спасибо, что сказала.
— Ты нормально?
— Я в бешенстве. Это лучше, чем нормально.
Вечером приехала Жанна — подруга, дрессировщица служебных собак, женщина, которую невозможно было ни разжалобить, ни напугать. Она вошла, поставила на пол сумку с продуктами и сразу перешла к делу.
— Так. Ты плакала?
— Нет.
— Плохо. Ну ладно, потом наплачешься. Держи. — Она протянула визитку. — Адвокат, Игорь Матвеевич. Ведёт разделы. Жёсткий, дорогой, берёт не всех. Я договорилась, он тебя примет в понедельник.
— Жанна, у меня…
— У тебя есть зарплата и мозги. Дальше. — Она положила поверх визитки ключи. — Дача в Костерёво. Дом тёплый, печка, вода в доме, интернет ловит. Живите сколько нужно. Варьке там воздух, а тебе — не видеть его физиономию.
— Я не могу.
— Можешь. Ты мне два года назад помогла, когда мой бывший подписи на договоре нарисовал. Ты тогда сказала: «Это не его рука», и меня не раздели до нитки. Так что не спорь.
В понедельник Полина выложила перед адвокатом всё, что собирала восемь лет: выписки по счетам, платёжки, справки о доходах, договор долевого участия, чеки за ремонт.
— Первоначальный взнос — миллион двести, — сказала она. — Восемьсот из них мои, продавала комнату, доставшуюся от бабушки. Вот договор купли-продажи, вот перевод на счёт застройщика.
Игорь Матвеевич листал бумаги молча, потом поднял глаза.
— Вы юрист?
— Я почерковед. Восемь лет в экспертном бюро.
— Оно и видно. У вас документы подшиты лучше, чем у некоторых коллег. — Он постучал ручкой по столу. — Что будет говорить супруг?
— Что квартира куплена на его деньги и деньги его матери. Что я всё это время сидела на его шее.
— А что скажет мать?
— Что я змея.
— Прекрасно. — Адвокат впервые улыбнулся. — Свидетель, который называет истца змеёй, обычно топит ответчика лучше любого документа.
***
Заседание было в феврале. Руслан пришёл в новом свитере и с новым выражением лица — снисходительным, будто заглянул на минуту уладить недоразумение. Тамара Егоровна сидела рядом на стуле, опираясь на трость, и время от времени вздыхала, чтобы её вздох слышал судья.
— Ваша честь, — говорил Руслан, — квартира приобреталась фактически на мои средства. Супруга работала непостоянно.
— У истицы представлены справки о доходах за восемь лет, — сказал судья. — Непрерывный стаж, ежемесячные поступления. Вы это оспариваете?
— Она… получала мало.
— «Мало» — не юридическая категория.
Тамару Егоровну спросили, вносила ли она деньги. Она приосанилась.
— Конечно. Я сыну помогала. Я всю жизнь на фабрике нормировщицей отработала, копейки собирала.
— Каким образом передавались средства? Перевод, расписка?
— Из рук в руки. По-семейному.
— Подтверждающие документы есть?
— Какие документы между матерью и сыном?
— В таком случае суд не может учесть эти пояснения, — ровно сказал судья.
Полина не сказала за всё заседание почти ничего. За неё говорили платёжные поручения с её карты: сто двадцать один платёж по ипотеке, из них шестьдесят три — её. Договор о продаже комнаты. Расписка застройщика. Аккуратные, скучные, неопровержимые бумаги.
Решение объявили через двадцать минут. Квартира — совместная собственность, доли равные, дочь остаётся с матерью, алименты — четверть дохода.
Руслан побледнел так, что стало видно щетину.
— Это подстроено, — сказал он в коридоре. — Ты специально всё копила. Ты годами копила на меня папку.
— Я годами платила ипотеку.
— Ты меня без дома оставила!
— У тебя половина. Продавай, покупай, живи. Ты же взрослый мужчина, ты людей в воздухе держишь.
Тамара Егоровна догнала её у лестницы и схватила за рукав.
— Радуешься? Ребёнка отца лишила!
— Отца лишил её он. Я лишила его только гостиной, где можно пить при спящем ребёнке.
Она освободила рукав и пошла вниз, считая ступени, чтобы не оборачиваться.
***
Март они с Варей прожили в Костерёво. Дом был старый, с гудящей печкой и половиками, и в нём никто не говорил в третьем лице «ребёнка чем кормят».
Варя ходила в местную школу через два переулка, приносила пятёрки и сосновые шишки. Однажды вечером она принесла лист бумаги.
— Смотри.
На листе был дом с красной крышей, солнце в углу и две фигурки: большая в жёлтом, маленькая в синем. Обе держались за руки. Больше на рисунке никого не было.
— Красиво, — сказала Полина. — А кто это?
— Ты и я.
— А ещё кто-нибудь будет?
Варя подумала и покачала головой.
— Не хочу. Мне так больше нравится.
Полина повесила лист на стену возле печки, прижав кнопкой. И вот тогда, глядя на две фигурки под кривым карандашным солнцем, она поняла, что кончилось. Не любовь — страх. Она больше не считала шаги в коридоре, не прислушивалась к тому, в каком настроении провернулся ключ, не переводила дыхание перед тем, как что-то сказать в собственном доме.
В апреле продали квартиру. Половина суммы легла на счёт Полины, и в тот же месяц она пошла в банк.
— Вы уверены? — спросил кредитный специалист. — С учётом ваших доходов вы спокойно проходите на однокомнатную. Трёхкомнатная — это большая нагрузка.
— Я прохожу на трёхкомнатную?
— По расчёту — да, на пределе. Плюс материнский, плюс первоначальный взнос сорок процентов.
— Тогда оформляем трёхкомнатную.
— Могу спросить, зачем вам три комнаты на двоих?
— Затем, что у моей дочери будет комната, у меня будет комната, а третья — рабочая. Я работаю с документами дома, мне нужен стол и свет. И ещё: я хочу, чтобы у нас была лишняя. Чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах никто не смог сказать ребёнку, что она мешает.
Мать помогла — Людмила Сергеевна взяла на себя школу, продлёнку, кружки и вечерние борщи. Через месяц ключи лежали у Полины в ладони, а в квартире было ровно четыре предмета: матрас, чайник, табурет и Варин рисунок, приклеенный к стене на скотч.
Мебели не было совсем. И Полина написала объявление в местном сообществе — прямо, без жалоб и без театра.
«Здравствуйте. Ушла от мужа с дочкой, из имущества — половина от проданной квартиры, она вся ушла на взнос. Купила трёшку в ипотеку, зарплата позволяет платить, но на обстановку не осталось ничего. Возьму даром любую мебель, которую вам некуда деть. Особенно нужен письменный стол для второклассницы и что-нибудь, на чём спать. Вывезу сама, за грузчиков заплачу».
Она нажала «отправить» и легла на матрас, уверенная, что ей ответят два человека и оба предложат сломанный шкаф.
Утром в телефоне было шестьдесят четыре сообщения.
— Полина, у нас диван, полтора года, мы переезжаем, забирайте бесплатно, могу привезти.
— Есть холодильник, работает, поменяли на большой.
— Стиральная машина, барабан целый, отдам за спасибо.
— У меня стеллаж и книжные полки, дочь выросла.
— Микроволновка новая, подарили вторую.
Мужчины с четвёртого подъезда, которых она видела впервые, затащили на пятый этаж диван, потому что лифт был занят. Женщина с трёхлетним сыном привезла коробку посуды и сказала: «Не благодарите, у нас так же было, только мне никто не помог». Пожилая пара отдала кухонный стол и четыре стула, отказавшись от денег на бензин.
Полина ставила галочки в списке и записывала имена — все, до одного.
***
А у Руслана всё пошло наперекосяк, и пошло быстро.
Алиса, как выяснилось, была замужем. Не «в разводе», не «оформляем», а именно замужем — с печатью, с общей двушкой и с мужем, который узнал обо всём в тот момент, когда живот стало невозможно объяснять. Скандал был громкий. На развод он не подал — из принципа, чтобы тянуть и трепать нервы, — но жену выставил за дверь вместе с чемоданом и коляской, купленной в том самом торговом центре.
Они сняли однушку на последнем этаже. Через неделю туда же приехала Тамара Егоровна.
— Сынок, я вам помогу. Ты посмотри на неё, она же на восьмом месяце, ей нельзя тяжёлое.
— Мать, тут двадцать восемь метров.
— Ничего, потеснимся. Я на кухне лягу.
Она заняла кухню, приёмник, плиту и право говорить. Через три недели Руслан случайно узнал от соседки, что материнскую двушку сдали — молодой паре, за приличные деньги, с первого числа.
— Ты сдала квартиру?
— Сдала.
— А мы, значит, за съём платим сорок тысяч? Втроём в однушке? Ты в своём уме?
— А что ей, пустой стоять? Деньги на дороге не валяются.
— Так отдай эти деньги на аренду! Или пусти нас туда жить!
— Ага, чтобы вы мне там всё вытоптали, — Тамара Егоровна поджала губы. — Я себе на старость коплю. Ты же меня в дом престарелых сдашь, я тебя знаю.
— Ты сама ко мне приехала!
— Я приехала помочь!
— Ты приехала контролировать! Ты и в той квартире всех выжила!
Она смотрела на сына секунд десять и, кажется, впервые в жизни не нашла что ответить сразу. А потом нашла — потому что она всегда находила.
— Это она. Это всё она, змея твоя бывшая. Она тебя настроила. Она мне сына испортила.
— Мать, она полгода нас не видела.
— Значит, заочно испортила. Такие умеют.
Тамара Егоровна собрала вещи и уехала к племяннице, объявив на прощание, что ноги её здесь больше не будет и что она вычёркивает всех. Дверь она закрыла с достоинством, не спеша.
Через неделю у Алисы начались схватки — раньше срока. Родился мальчик. Руслан стоял в коридоре роддома с пакетом и считал в уме сроки, и цифры не сходились.
— Он не может быть моим, — сказал он потом, в кухне, при включённом свете, в два часа ночи.
— Ты серьёзно?
— Ты со мной полгода. Ему по срокам восемь с половиной месяцев. Ты жила с мужем.
— Я с мужем не спала!
— Все так говорят.
— Ты меня из семьи вытащил, я из-за тебя без дома осталась, а ты теперь считаешь?!
— Я хочу знать правду!
— Правду он хочет. Правда в том, что ты трус.
Они кричали ночами. Через месяц Руслан собрал сумку — ту же самую, спортивную, с которой уходил из дома, — и уехал утром, пока Алиса кормила. Не оставил записки. Просто перестал брать трубку.
Алиса продержалась две недели, потом уехала к родителям в Клин, с ребёнком, без денег, с разводом и двумя мужчинами, которых проклинала по очереди.
***
В июне Руслан узнал, что его бывшая жена купила трёхкомнатную.
Он узнал случайно, от общего знакомого, и потом три дня пересчитывал, откуда у неё деньги. Своя половина у него ещё оставалась — почти целая, он снимал комнату и жил экономно. Хватило бы на первый взнос за студию, ему уже присмотрели вариант.
Но он посчитал по-другому. Трёшка. Ребёнок. Прописка. Бывшая, которая, конечно же, одумалась и остыла.
Он приехал в субботу вечером, поднялся на пятый, позвонил.
Полина открыла. За её спиной был коридор, обои в мелкую полоску, велосипед у стены и голос Вари из комнаты: «Мам, кто там?»
— Привет, — сказал Руслан.
— Что нужно?
— Поговорить. Можно войти?
— Нет.
Он всё равно шагнул вперёд, и она не сдвинулась — так и стояла в проёме.
— Полин, слушай. Я всё понял. Я был не прав, я был дурак, меня развели, мать мне голову морочила, эта… тоже. Я один остался. Давай попробуем ещё раз, ради Вари.
— Ради Вари.
— Да. Ей отец нужен. Тем более у тебя тут места полно, три комнаты на двоих. Я бы платил, помогал бы. Мы бы вместе тянули ипотеку.
— Ты знаешь, сколько ты должен по алиментам?
— Ну… я найду.
— Триста пятьдесят тысячи. За четырнадцать месяцев. Ни рубля.
— У меня были обстоятельства!
— У тебя была новая жизнь. Ты про дочь ни разу не спросил. Ни в день рождения, ни первого сентября, ни когда она в больнице лежала с ангиной девять дней.
— Она болела?
— Она болела в феврале. Ты сейчас узнал. — Полина смотрела на него без злобы, спокойно, как на плохо подделанную подпись, где всё видно с первого взгляда. — Ты пришёл не к дочери. Ты пришёл к трёшке.
Руслан сглотнул.
— Ты хочешь меня унизить.
— Я хочу закрыть дверь.
— Я имею право видеть ребёнка!
— Через суд. Порядок общения, график, психолог. Пожалуйста. Только сначала долг.
Он схватил её за локоть — не сильно, но схватил.
Пощёчина получилась сухой. Полина ударила один раз, ладонью, и сама удивилась, до чего это оказалось просто.
— Ты помнишь, как твоя мать вынесла вещи семилетнего ребёнка в гостиную? — сказала она. — Как ты пил в комнате, где она спала? Как ты ушёл, не зайдя к ней попрощаться? Я помню. Каждый день помню, поэтому у неё теперь своя комната. Пока не погасишь долг — ты сюда не поднимаешься.
— Ты пожа…
— Не договаривай. — Она взялась за дверь. — И передай матери: если она снова начнёт искать виноватого — пусть посмотрит на список тех, кто с ней остался. Он короткий. Одна одна.
Дверь закрылась. Он постоял на площадке минут пять, потом пошёл вниз пешком, потому что лифт всё не приезжал.
***
В воскресенье во двор въехал микроавтобус. Из него вышли мужчина в клетчатой рубашке и молодая женщина в очках, открыли задние двери и начали вытаскивать разобранную кровать-чердак — светлое дерево, лесенка, встроенный письменный стол внизу.
— Здравствуйте, вы Полина? Мы по объявлению. Сын вырос, попросил себе взрослую, а эту жалко выбрасывать, ей полтора года.
— Господи. Да она почти новая.
— Матрас тоже отдаём, он в чехле был. Куда нести?
Собирали втроём, полтора часа, с прикрученными на глаз болтами и хохотом Вари, которая всё пыталась залезть по лесенке раньше времени. Когда кровать встала в углу детской, женщина выпрямилась и вытерла лоб.
— Ну вот. Смотрится.
— Сколько я вам должна?
— Нисколько. Правда.
— Хотя бы за бензин.
— Не выдумывайте. — Женщина посмотрела на Варю, уже сидевшую наверху и болтавшую ногами. — Я вашу запись прочитала и мужу сказала: везём. У меня подруга так же осталась, только ей никто не помог, она с дочкой в общежитии четыре года.
— Спасибо, — сказала Полина. — Я это серьёзно говорю. Спасибо.
— Живите хорошо. Этого достаточно.
Они уехали. Варя сидела наверху, свесив ноги, и была совершенно, абсолютно счастлива — тем простым счастьем, которое бывает только когда у тебя есть своя лестница и своя лампа.
— Мам, а стол мой?
— Твой.
— И ящик?
— И ящик. И полка. И дверь, которую можно закрывать.
— А если кто-нибудь придёт и скажет, что ему нужнее?
Полина села на нижнюю ступеньку лесенки и подняла голову.
— Никто не придёт. А если придёт — я знаю, что сказать.
Она достала кнопку и перевесила рисунок из Костерёво на новую стену, над столом. Дом с красной крышей, кривое солнце, две фигурки за руки.
Вечером пришло сообщение с незнакомого номера: «Полина, это Тамара Егоровна. Нам надо встретиться. Дело касается Вари».
Полина прочитала. Подумала. И не ответила — пока.
