Доски были сырые, тяжёлые и упрямые, как всё в этом апреле. Вероника выгрузила их на платформу в четыре приёма, придерживая коленом, и последняя всё-таки ушла вниз, звонко ударив по бетону. Никто не помог, никто и не собирался. Тамбур опустел, электричка ушла, оставив её один на один с шестью полосами дерева и десятью сотками наследства.
Дачу она получила от деда, Саввы Ильича, человека желчного, экономного и такого въедливого, что даже гвозди у него в банках были рассортированы по длине. Два года участок стоял пустой — с покосившимся сараем, с бурьяном по грудь, с трухлявой яблоней, которая уже не помнила, как это — родить хоть что-то. Никто из семьи туда не ездил. Никто даже не спрашивал, цела ли крыша.
— Вероника Игоревна, вы бы сразу автомобиль купили, — сказал сосед Виталий, останавливаясь у калитки. У его ноги сидела серо-бурая собака с умными наглыми глазами. — Или мужа. Мужа проще, он дешевле в обслуживании.
— Муж у меня есть, — отозвалась она, не разгибаясь.
— Так, а где он?
— Дома. Отдыхает от моих идей.
Виталий тренировал собак-поисковиков и разговаривал с людьми так же, как со своими лохматыми курсантами — ровно, чуть насмешливо, без лишнего трепета. Он сдвинул кепку и оценил её конструкцию из досок.
— Это что будет?
— Высокие грядки.
— Зачем высокие? Земля же вот, под ногами лежит.
— Земля у деда — глина с камнем. Лопату не втыкнешь, зубы выбьешь.
— Ну ладно, — сказал Виталий. — А сажать что?
— Лаванду. Голубику. Мелиссу. Смородину чёрную. Зелень.
Он помолчал, будто пробуя эти слова на прочность, и уточнил:
— Лаванду?
— Лаванду.
— В Подмосковье.
— В Подмосковье.
— Смело, — заключил он и повёл собаку дальше. — Если помрёт — не расстраивайтесь. Тут и картошка не у всех выживает.
Вероника работала в цехе купажей — сортировала и оценивала чай на вкус, вслепую, по восемнадцать проб за смену. Двенадцать лет она различала оттенки, которых для большинства людей просто не существует. И двенадцать лет заваривала себе чужое, фабричное, купленное в пачке.
Мысль о своём саде пришла к ней в марте, ночью, и была неприлично простой: она может. Не обязана, не должна, не «когда будет время» — а просто может.
Восемь грядок она собрала за три недели. Шурупы вгрызались в сырое дерево со скрипом, дрель садилась, руки к вечеру не разжимались. Землю она таскала мешками от калитки, потому что тачка сломалась на второй день, а просить у Виталия было гордо и стыдно.
Она поставила грядки в середине участка — там, где солнце держалось дольше всего. Так было правильно для растений. Про то, что кому-то это может помешать, она даже не подумала: два года участок был никому не нужен, как прошлогодний календарь.
Соседка Жанна пришла в конце апреля с ящиком рассады и лицом человека, который знает про посёлок всё, включая то, чего не было.
— Держите. Петунья, бархатцы и три томата, куда ж без них.
— Спасибо. У меня томатов не будет.
— Как это — не будет?
— Мне не нужны томаты.
Жанна села на край грядки, аккуратно, будто на музейный экспонат.
— Вероника, вы простите, но так нельзя. Дача без томатов — это как… — она поискала сравнение и не нашла. — Это просто клумба.
— Это чайный сад.
— Чайный?
— Я на чае работаю. Определяю сорта по вкусу.
— И вам за это платят? — искренне удивилась Жанна. Она сама определяла подлинность мёда, ездила по ярмаркам с рефрактометром и считала свою профессию верхом здравого смысла. — Ну надо же. А я думала, чай — он и есть чай.
— А мёд — он и есть мёд.
— Не сравнивайте, — обиделась Жанна и тут же оживилась. — Кстати, слышали? Дорогу тянут. От трассы через второе поле, прямо к нашему повороту. Земля подорожает вдвое.
— Пусть подорожает.
— Вы что, не понимаете? Вдвое!
— Мне на ней жить, а не продавать.
Жанна посмотрела на неё с жалостью, как на человека, добровольно отказавшегося от выигрыша.
Через неделю про дорогу узнал Руслан.
***
Он приехал в субботу, в новых кроссовках, с рулоном бумаги под мышкой и с видом хозяина, вернувшегося из долгой командировки. Руслан работал дефектоскопистом — просвечивал сварные швы на трубопроводах, искал трещины там, где на глаз всё было гладко. Дома он применял ту же методику к жене.
— Так, — сказал он, обойдя участок по периметру. — И где тут у нас огород?
— Огорода нет. Есть сад.
— Ника, ты меня извини, но это несерьёзно. Восемь ящиков посреди участка. Это как мебель в коридоре поставить.
— Это не ящики. Это высокие грядки.
— Мне без разницы, как они называются. Они мешают.
— Кому?
— Планировке! — он развернул рулон. — Смотри. Тут картошка — четыре рядка. Тут морковь и свёкла. Тут огурцы под дугами. Всё по солнцу, всё по уму. А посередине у тебя — вот это.
— Посередине у меня — лаванда, голубика и смородина.
— Которые есть нельзя.
— Смородину можно.
— Смородина — это варенье. Варенье — это два ведра. Два ведра — это одна грядка, а не восемь.
Вероника отложила лейку и медленно вытерла руки о штаны. Внутри поднималось знакомое, тугое, злое.
— Руслан. Два года я предлагала съездить. Два года ты говорил, что дача — это яма, куда сливают жизнь.
— Я и сейчас так говорю.
— Отлично. Тогда почему ты приехал с чертежом?
— Потому что дорогу тянут, — сказал он раздражённо, будто она была виновата в его молчании. — Земля подорожает. Пока цены растут, участок должен работать, а не благоухать.
— Работать на кого?
— На семью!
— Семья два года не могла дойти до электрички.
Руслан свернул бумагу и хлопнул ею по ладони.
— Не надо этих упрёков, ладно? Я устал. Я на швах стою по десять часов, я трещины ищу, а ты мне тут — лаванда.
— Я тоже устала. Я эти доски от станции носила. По три штуки. Двенадцать раз.
— Так надо было мне сказать!
— Я говорила. Ты ответил: «Займись лучше делом».
Он сжал зубы. Правда его всегда бесила больше, чем ссора, потому что на правду не было заготовленной формулы.
— Хорошо, — сказал он ровно. — Давай так. Грядки твои мы просто подвинем. Вон, к забору. Там даже красивее.
— Нет.
— Что «нет»?
— Не подвинем. Я их собирала одна. Я их наполняла одна. Я в них землю носила мешками. Двигать не будем.
— Ника, это доски.
— Это мой труд.
— Труд, — фыркнул он. — Двадцать первый век, женщина носит доски и называет это самореализацией.
— А ты приехал с чертежом на готовое и называешь это заботой.
Руслан отступил на шаг, оглядел её так, будто нашёл в шве непонятную тень, и произнёс уже другим тоном:
— Мать приедет в среду. Посмотрит, скажет.
— А кто её звал?
— Я.
***
Тамара Петровна прибыла в среду с рулеткой, брезентовыми перчатками и клетчатой тетрадью, в которой было расписано лето. Тридцать лет она проработала технологом по закваскам на молокозаводе, и с тех пор считала, что всё живое подчиняется графику, а всё остальное — не живое.
Она вошла на участок, остановилась и произвела нужный звук — короткий, носовой, полный оценки.
— Мм. Ну, ясно.
— Здравствуйте, Тамара Петровна.
— Здравствуй, Вероника. Показывай, что тут за выставка.
— Это лаванда. Это голубика, четыре куста. Это мелисса, а вот там смородина.
Свекровь размотала рулетку, замерила расстояние от сарая до первой грядки, записала цифру и подчеркнула её дважды.
— Метр восемьдесят. Разворот для тачки — нет. Дорожки — нет. Полива — нет. Ты как поливать собираешься, из чайной чашки?
— Из лейки. Мне достаточно.
— Достаточно, — повторила Тамара Петровна, будто это было бранное. — Дача — это семейная ценность, а не игрушка. Тут дед твой картошку садил, я сама помню. Двенадцать мешков брал. А ты — травки.
— Дед умер четыре года назад. Участок мой.
Тамара Петровна выпрямилась и посмотрела на неё с той особой прохладой, которую женщины её склада отпускают вместо ответа.
— Твой, конечно, твой. Кто спорит. Только пользуются им теперь все.
— Никто им два года не пользовался.
— Потому что ты не приглашала.
— Я приглашала. Руслан говорил «яма».
— Значит, плохо приглашала, — отрезала свекровь и раскрыла тетрадь. — Смотри сюда. Твои кустики мы аккуратно переносим к забору, в один ряд. Красиво даже будет — как бордюрчик. Центр освобождаем под картофель, там земля лучше.
— Земля там глина.
— Значит, вскопаем.
— Я её два месяца в грядках делала. Компост, торф, песок.
— Ой, — сказала Тамара Петровна. — Химик.
Виталий стоял у забора с собакой и наблюдал за происходящим с откровенным удовольствием.
— Тамара Петровна, а вы землемер по образованию? — уточнил он.
— Я хозяйка по образованию, молодой человек.
— Хозяйка чего?
Свекровь моргнула, но не сдалась.
— Порядка.
— Ну, порядок — дело хорошее, — согласился Виталий. — Только он у каждого свой. У меня, вот, собаки в доме спят. Вам бы это не понравилось.
— Не понравилось бы.
— Так и Веронике ваш бордюрчик.
Тамара Петровна захлопнула тетрадь так, что подпрыгнула рулетка.
— Руслан! Ты слышишь, как со мной разговаривают?
Руслан копал у сарая и делал вид, что глухой. Это тоже был выбор — самый удобный из всех.
***
Вечером они остались одни. Тамара Петровна уехала последней электричкой, увезя с собой тетрадь и обиду. Вероника сидела на краю грядки и разбирала спутанные корни мелиссы, а Руслан ходил взад-вперёд, как человек, у которого в горле застряло слово.
— Ты меня перед матерью выставила, — начал он.
— Я тебя даже не упоминала.
— Ты ей возразила!
— Дважды. Могла двенадцать раз.
Он остановился.
— Ника, ну зачем? Она приедет три раза за лето, потерпи.
— Она приедет и перекопает мой сад.
— Не перекопает.
— Кто ей помешает? Ты?
Руслан сел рядом, тяжело, и надолго замолчал. У него было такое лицо, будто ультразвук наконец показал трещину в нём самом.
— Я испугался, — сказал он глухо.
— Чего?
— Что ты начнёшь без меня. Что у тебя тут будет своё, а у меня — ничего. Ты приезжаешь, копаешь, доски таскаешь. Ты и не звала уже, ты просто делала.
— Я звала. Ты отказывался.
— Я знаю! — он повысил голос и сразу сбавил. — Знаю. И потом приехал — а тут уже всё стоит. Ровно, крепко, без меня. И мать скажет, что неправильно, а я ей возразить не смогу, потому что мне возразить нечем. Мне же не жалко твоей лаванды, понимаешь? Мне обидно, что она без меня выросла.
Вероника долго смотрела на его руки — сбитые, в белой пыли от досок.
— Тогда договоримся, — сказала она.
— Как?
— Мои грядки — мои. Их не двигают, не перекапывают, не «улучшают». За них отвечаю я одна.
— А огород?
— Огород — твой и её. За сараем места полно, там и картошка, там и морковь. И укроп у забора, если хочешь.
— Хочу, — сказал он неожиданно. — Я укроп люблю.
— Значит, будет укроп.
Руслан кивнул. И в следующую субботу, когда Тамара Петровна снова развернула рулетку у первой грядки, он сделал то, чего от него не ждали.
— Мам. Здесь ничего трогать не будем.
— Что?
— Здесь — Никино. Мы копаем за сараем.
— За сараем тень!
— Полдня тень. Полдня солнце. Хватит.
Тамара Петровна поджала губы, посчитала что-то про себя, и в результате сказала:
— Ну ладно. Начнём за сараем. Только я к этому вопросу вернусь.
— К какому?
— Когда она в своей лаванде разочаруется. А она разочаруется, Русик, я эту породу знаю.
***
Лето прошло в трудах и осторожном перемирии.
Вероника выложила изогнутую дорожку из старой плитки, найденной за сараем, — она обходила лаванду по дуге, потому что прямая линия ломала куст, а куст был важнее линии. Тамара Петровна сначала фыркала, что «дорожки пьяные», потом привыкла и сама ходила по ней с ведром.
За сараем поднялись картофельные рядки — ровные, злые, идеально прочерченные по натянутому шнуру. У забора зашумела укропная полоса Руслана, которой он гордился, как выигранным делом. Виталий приносил рыбу, Жанна приносила слухи, её сын Тимофей приносил улиток.
Тимофей был серьёзный мальчишка десяти лет, разводил ахатин и муравьёв, знал, чем кормить и тех и других, и разговаривал только по делу.
— Тётя Вероника, у вас на голубике нижний лист жёлтый.
— Знаю. Кислотность подняла, жду.
— Правильно. Она кислое любит. Как мои улитки — кальций.
Перелом со свекровью случился в августе, у лейки. Тамара Петровна привела Тимофея с явным намерением показать невестке, как поливают правильно.
— Вот, смотри. Мальчик, скажи ей, как надо.
— Под корень надо, — сказал Тимофей. — Не на листья.
— Она под корень и льёт, — заметила Тамара Петровна с досадой.
— Тогда всё нормально.
Мальчик ушёл, потеряв интерес. Свекровь осталась, потрогала мокрую землю пальцем, вытерла его о перчатку.
— Ты думаешь, я вредная, — сказала она.
— Я думаю, вы привыкли командовать.
— Привыкла, — согласилась Тамара Петровна неожиданно легко. — А знаешь почему? Потому что мне никогда своего не давали. Родители — «Тома, помоги». Завод — «Тамара Петровна, останьтесь на смену». Русик — «мам, а суп есть?». Сорок лет по чужому графику. Вот и лезу со своими правилами, потому что кроме правил у меня ничего и не наросло.
— Вам можно просто быть рядом.
— Это как?
— Приезжать. Сидеть. Смородину брать. Без плана.
— Без плана скучно.
— Попробуйте.
Свекровь помолчала, глядя на серо-голубые кусты.
— Ну, попробую. Только если засохнет — я скажу «я предупреждала».
— Договорились.
В сентябре сняли первую смородину — полтора ведра, кислую, дымную, невероятную. Картошку копали всей округой: Виталий с лопатой, Жанна с мешками, Тимофей с ведром, Руслан с азартом человека, впервые в жизни увидевшего, как из земли достают еду. Вышло девять мешков.
Зимой Вероника заварила свой сбор — мелиссу с лавандой — и пар над кружкой поднялся такой, что в нём стоял тот апрельский день, когда она подумала: я могу.
— Мне налей, — сказал Руслан из комнаты.
— Иди сюда.
— Иду, — он взял кружку. — Слушай, а если на будущий год бахчевые? Арбуз. Без планёрок с матерью, просто мы.
— Попробуем.
А Тамара Петровна, приехав в феврале, вдруг обронила в коридоре:
— Лаванда ничего так. Пахнет.
Казалось, что всё выправилось. Казалось.
***
В апреле Жанна разговаривала с Виталием у колонки, а Тамара Петровна вышла из-за сарая с секатором и услышала ровно половину.
— …и мужчина к ней приезжал, — говорила Жанна. — Молодой такой, с сумкой. Часа два был.
— И что? — отозвался Виталий.
— Да ничего. Я просто говорю: приезжал.
Свекровь постояла, сжимая секатор. Потом сложила услышанное со своим давним, неизжитым ощущением, что невестка живёт слишком уж свою жизнь, — и получила ответ, который её полностью устроил.
Она позвонила сыну в тот же вечер.
— Русик. Сядь.
— Что случилось?
— К ней мужчина ездит. На дачу. Пока ты швы свои просвечиваешь.
— Мам, ты чего…
— Я тебе говорила? Говорила. «Мои грядки, мои границы, не трогайте». А зачем женщине граница, Русик? Чтоб за неё никто не заглядывал.
Он поверил сразу. Не потому что были доказательства, а потому что доказательства ему были не нужны — нужно было объяснение, почему у жены есть что-то, чего у него нет.
Домой он вошёл тяжело, не разговаривая. Вероника мыла руки после земли.
— Кто приезжал? — спросил он.
— Куда?
— На дачу. К тебе. Молодой, с сумкой.
Она обернулась.
— Дмитрий приезжал. Электрик посёлка. Счётчики проверял и проводку, у всех подряд. У Виталия три часа сидел, у Жанны полдня.
— Удобно.
— Руслан.
— Очень удобно, — сказал он, наливаясь злостью. — Восемь грядок, дорожка кривая, «моё, не трогать». Я всё думал — откуда столько любви к земле? А это не земля.
— Ты сам себя послушай.
— Я мать послушал!
— Мать услышала половину фразы у колонки.
— Она мне жизнь не портила ни разу!
— Она мне рулеткой мой сад мерила.
Он шагнул к ней и ударил — не сильно, наотмашь, ладонью, как будто отмахнулся от разговора. Вероника отшатнулась, ноги поехали по мокрому кафелю, и она упала, выставив руку. Хруст был короткий и очень чёткий.
Она не закричала. Она сидела на полу, держа кисть, и смотрела на него снизу вверх — молча, ясно, без единой слезы.
— Ника… я не хотел, — сказал Руслан. — Ты сама на скользкое встала.
— Отвези меня в травму.
— Ты можешь мне ответить хоть что-нибудь?
— Отвези. Меня. В травму.
Вывих запястья, повреждение плеча, лангетка, справка с датой и временем. Врач спросил, как получено, и она ответила ровно, по слогам, чтобы он успел записать: «Муж ударил, я упала». Врач записал.
На дачу она больше не поехала. Ни в апреле, ни в мае. Сад остался стоять сам по себе — лаванда, голубика, мелисса, смородина, изогнутая дорожка, огибающая куст.
***
Тамара Петровна почувствовала себя королевой.
— Вот, — говорила она сыну, обходя освободившийся центр участка. — Русик, теперь по-человечески заживём. Сначала баня. Потом забор, а то стыдно.
— Мам, у меня денег нет.
— Кредит возьми.
— На дачу?
— Дорогу-то тянут! Всё вернётся вдвое.
Он взял кредит. Большой, на семь лет, с ежемесячным платежом, от которого сводило зубы. Поставили баню — крепкую, из бруса, с крылечком. Заменили забор на профнастил, зелёный, глухой. Завезли три самосвала земли, наняли рабочих, и те выровняли участок, срезав горб у сарая.
Дорожку сломали в первый же день — она мешала технике. Лаванду выкопали и сложили у забора, где она за неделю пожелтела. Голубику вырубили вместе со смородиной, потому что «под баню надо отступ».
— Хорошо-то как, — сказала Тамара Петровна, оглядывая ровное. — Дышится.
В июле у нового забора остановился аккуратный мужчина в светлой рубашке.
— Добрый день. Продаёте?
— С чего вы взяли? — насторожилась свекровь.
— Я не взял, я спрашиваю. Второй год ищу участок в этом посёлке. Дорога через год будет асфальтовая, я знаю трассировку. Мне нравится, что у вас уже баня и забор.
— Баню сын строил. Своими руками почти.
— Видно. Сколько хотите?
Тамара Петровна набрала воздуха и сказала цифру, которая ей самой показалась хамской:
— Шесть.
— Согласен.
Она моргнула.
— Семь.
— Ну, семь — тоже приемлемо.
— Восемь! — выпалила она.
Мужчина подумал секунд десять.
— Восемь. Только с документами быстро. Вот моя визитка, я Аркадий Львович.
Она держала прямоугольник картона и уже видела всё: закрытый кредит, машину, ремонт в её собственной квартире, слова «я же говорила» произнесённые не менее двадцати раз. И тут её память подсунула то, о чём удобно было не помнить полтора года: участок принадлежал не Руслану и не ей.
Участок был Вероникин. Наследство от Саввы Ильича, оформленное ещё при жизни деда, с выписками, печатями и всей его въедливой аккуратностью.
Тамара Петровна вернулась в город и позвонила невестке.
— Вероника? Это я. Разговор есть, дело денежное.
— Слушаю.
— Покупатель на дачу. Восемь миллионов даёт, представляешь? Восемь! Дорога, баня, забор. Приезжай, я визитку отдам.
— Приеду.
Свекровь ждала торга, скандала, слёз про лаванду. А Вероника приехала, взяла картонку, посмотрела на телефон и сказала:
— Хорошо. Продаю.
— Умница! — обрадовалась Тамара Петровна. — Русик кредит закроет, а остальное…
— Остальное — вопрос закрытый.
***
Сделку провели за три недели. Вероника подписала документы, получила деньги и в тот же месяц купила двухкомнатную квартиру на пятом этаже, с широкими подоконниками, выходящими на юг. Ни рубля из вырученного не ушло ни свекрови, ни мужу.
Руслан узнал об этом от Аркадия Львовича, который приехал забирать ключи от бани.
— А кредит? — спросил Руслан у пустоты.
Юрист, к которому он побежал, был предельно вежлив.
— Разрешение собственника на реконструкцию у вас имеется?
— Какое разрешение? Это моя жена!
— Жена — отдельный человек. Письменное согласие есть? Договор? Расписка, что она компенсирует вложения?
— Мы же… мы вместе строили.
— Вы строили, она не просила. Судиться можно. Результат будет нулевой, а расходы — ваши.
Они пришли к ней вдвоём, в сентябре. Тамара Петровна вошла первой, оглядела новую прихожую и произнесла своё носовое «мм».
— Просторно живёшь.
— Живу.
— Вероника, — начал Руслан, — давай по-человечески. Половина от восьми — моя. Я баню ставил. Забор. Землю завозил, три самосвала.
— На чужой земле.
— На нашей!
— На моей. Дед оформил всё на меня в двенадцатом году, ты это знал.
— Я кредит плачу! Сто двенадцать тысяч в месяц!
— Знаю. Тебе мать посоветовала.
Тамара Петровна вспыхнула.
— Ты на меня-то не переводи! Я хотела, чтоб у вас было!
— У вас, — поправила Вероника. — Не у нас.
Руслан протянул руку, будто хотел взять её за плечо, и Вероника отступила, показав ему сложенную фигу — просто, по-детски, обидно.
— Вот это, — сказала она. — Вот твоя половина.
— Ты…
— И ещё одно. Нас вчера развели.
Он замер.
— Как развели?
— Через суд. Заявление подано в мае. Три заседания. Ты ни на одном не был.
— Мне ничего не приходило!
— Тебе приходило. По месту регистрации.
Он открыл было рот — и вспомнил. Прописан он был не у матери. Он был прописан у тётки Клавдии, в деревне, в доме с покосившимся крыльцом, куда его вписали десять лет назад ради каких-то давних расчётов. Тётка почти ослепла и в почтовый ящик не заглядывала с прошлой зимы — там жили осы.
— Это… это подлость, — выговорил он.
— Это адрес, который указал ты сам.
— По какой причине развели?! — заорал он. — Я не пил, я не гулял!
Вероника достала два листа и положила на столик.
— Акт травматологического отделения. Вывих правого запястья, повреждение мягких тканей плеча. Дата, время, обстоятельства с моих слов. Второй лист — моё объяснение: муж и его мать обвинили меня в измене на основании слухов, после чего последовало применение силы.
— Мама сказала, что мужчина приезжал!
— Мужчину зовут Дмитрий Соколов, он электрик посёлка. Он в тот месяц проверял счётчики в сорока трёх домах. У него журнал с подписями хозяев. И моя подпись там, шестнадцатая по списку.
Тамара Петровна тихо села на пуф.
— Я же не утверждала, — пробормотала она. — Я сказала: приезжал.
— Вы сказали сыну то, что вам было приятно думать. А он ударил.
— Я не бил! — крикнул Руслан. — Я отмахнулся!
— Отмахнулся ты, а лангетку носила я. Шесть недель. На правой руке. Ты хоть раз спросил, как я чашку держу?
Он молчал. Тамара Петровна вцепилась в ремешок сумки.
— Вероника, ну послушай меня. Кредит-то остаётся. Он же не выплатит один, он утонет.
— Пусть учится плавать.
— Ты чудовище!
— Я собственник, — сказала Вероника. — А теперь оба — вон. В моём доме твоего нет ничего, Руслан. Ни доски, ни гвоздя, ни права.
Она открыла дверь и придержала её. Свекровь вышла, тяжело переступая. Руслан задержался на пороге.
— Ника. Ты же сама говорила — места хватит всем.
— Хватит. Если не отодвигать чужое.
Дверь закрылась.
***
Съёмную квартиру он оставил через две недели — одному она была не по деньгам. Вещи перевёз к матери, поставил сумки в бывшей своей комнате, где вместо его стола стояла сушилка для белья.
Платёж уходил первого числа. Работы стало больше, сна меньше. Он брал вахты, просвечивал швы по двенадцать часов и считал не трещины, а месяцы: восемьдесят один, восемьдесят, семьдесят девять.
В октябре Тамара Петровна повезла его за город на автобусе, гордая и загадочная.
— Смотри. Двенадцать соток. И сарай, крепкий ещё.
— Что это?
— Купила. Сорок минут от города.
Он повернулся к ней медленно.
— Ты купила землю?
— Втянулась я, Русик. Мне без грядок теперь пусто.
— На какие деньги?
— На свои. Все сбережения, что от завода откладывала.
— Мам. У меня долг. Восемь миллионов ушли мимо, я плачу за баню, которой у меня нет. А ты…
— А я купила себе.
— Ты бы могла мне отдать!
— Могла, — согласилась она спокойно. — Только это мои. И вот что, Русик: земля моя, а помогать будешь ты. Доски привезёшь, землю натаскаешь. Ты сильный.
Он смотрел на бурьян по грудь и на покосившийся сарай — на то же самое, что три года назад досталось его жене, и что она подняла одна, пока он ворчал.
— Нет, — сказал он. — Носи сама.
И ушёл к автобусу, не оборачиваясь на её крик.
Мать в тот же вечер объявила подруге по телефону, что семью развалила невестка. Руслан на вахте сказал то же самое напарнику — что жена всё продумала заранее, что баня была ловушкой, что таких хитрых он не встречал.
А Вероника смирилась с потерей сада. Иногда ей снился запах, который она различала лучше любого прибора, — дымная кислинка смородины и сухая горечь лаванды.
На широких южных подоконниках у неё стояли двенадцать горшков: мелисса, розмарин, лаванда сорта «Хидкот» и три куста земляники. Земля в них была её собственная — компост, торф, песок.
Двигать их было некому.
