Галина спускалась по лестнице с седьмого этажа пешком, потому что лифт опять застрял между четвёртым и пятым и внутри кто-то нервно долбил в дверь. Телефон она держала у уха, и голос мужа в трубке звучал ровно так, как звучит человек, который уже всё решил без тебя. Дочь Юлю она только что сдала своей матери с рук на руки, вместе с рюкзаком, сменкой и обещанием, что бабушка утром сама отведёт девочку в сад.
— Гал, я не поеду, — сказал Андрей.
— То есть как не поедешь? Мы неделю назад договорились. Вера ремонт закончила, она нас ждёт, она стол накрыла.
— У меня проблема. Её решать надо.
— Проблема, — повторила Галина и остановилась на площадке между этажами. — Прекрасное слово. Универсальное. Под него что угодно подходит — от лопнувшей трубы до второй семьи в соседнем районе.
— Не начинай, — раздраженно сказал Андрей. — Ничего такого нет.
— А что есть? Ты можешь одним предложением сказать, что есть?
— Вечером расскажу.
— Ах вечером. То есть сейчас тебе некогда, а вечером ты снизойдёшь и объяснишь супруге, почему она сидит у подруги одна, как разведёнка со стажем.
— Галь.
— Что «Галь»? Я твоё имя тоже могу произносить с интонацией пострадавшего.
Он вздохнул в трубку — длинно, показательно, как вздыхают, когда хотят, чтобы вздох услышали. Галина убрала телефон в карман куртки и пошла вниз, злая на ступеньки, на застрявший лифт и на мужа отдельной строкой. Работа у неё была такая, что она вообще плохо переносила неопределённость: восемнадцать лет она ставила свет в театре, а свет не терпит слова «потом», свет либо есть в нужную секунду, либо спектакль превращается в шевеление теней.
— Мам, я побежала, — сказала она в домофон, когда Тамара перезвонила уточнить про Юлины таблетки от аллергии. — Половинку на ночь, вторую утром. И не корми её конфетами, она потом до полуночи скачет.
— Иди уже, — фыркнула Тамара. — Андрей с тобой?
— Андрей решает проблему.
— Какую?
— Не поверишь, мам. Он и сам, кажется, ещё не выбрал.
***
Вера открыла дверь и раскинула руки, как будто встречала не подругу, а делегацию с орденами. Квартира сияла — новая, гулкая, пахнущая свежей краской, с голыми стенами и одним-единственным диваном посередине комнаты. Работала Вера бутафором: делала для театра фальшивые торты, фальшивые пистолеты и фальшивые деньги, и поэтому в её доме всё настоящее ощущалось как редкость.
— Одна? — обрадовалась Вера. — Отлично!
— Спасибо, подруга. Прямо бальзам.
— Нет, ты не поняла. С мужиком мы бы весь вечер обсуждали, где у меня плитка криво лежит и почему я переплатила за проводку. А без мужика мы будем обсуждать меня. Это гораздо интереснее.
— Ты хоть не лопни от счастья.
— Я имею право, — подруга прошлась по комнате, стуча каблуками по ламинату. — Двадцать два квадрата комната, восемь кухня, потолок два семьдесят. Я это выгрызла. Я эту квартиру зубами из жизни выдрала.
Галина села на диван и стянула ботинки, потому что ноги гудели.
— И что дальше? Живёшь одна и радуешься?
— Дальше я заведу мужчину, — деловито сказала Вера. — Именно так: заведу. Как заводят кота или крупную собаку.
— Господи.
— А что? Сначала карантин. Потом смотрим, метит ли территорию. Потом смотрим, как ведёт себя, когда хозяйки нет дома.
— Вер, ты чудовище.
— Я реалистка, — Вера подняла палец. — Знаешь, в чём разница? Женщина заезжает в квартиру и делает её домом. Мужчина заезжает в квартиру и делает её местом, где он лежит. И потом ещё выясняется, что это его берлога, а ты в ней приходящий персонал.
Они смеялись, и Галина смеялась тоже, но где-то под рёбрами сидело слово «проблема», сказанное мужниным голосом. Вера расстелила на полу скатерть, потому что стола ещё не было, разложила еду, и вечер пошёл по кругу: обои, застройщик, соседи сверху с перфоратором, мужчины как биологический вид.
— А твой чего не приехал? — спохватилась Вера ближе к десяти.
— Решает.
— Что решает?
— Узнаю сегодня. Он мне обещал вечернюю премьеру.
— Ой, Галь, — Вера прищурилась. — У них всегда так. Молчат, молчат, а потом вываливают тебе на голову тонну и смотрят: понесёшь или нет.
***
Домой Галина вошла в половине двенадцатого. Андрей сидел в комнате при одной настольной лампе, в руках телефон, на диване рядом — какие-то бумаги, сложенные неровной стопкой. Он поднял голову, и по его лицу Галина сразу поняла: тонна есть, и она уже отгружена.
— Ну? — сказала она с порога, не снимая куртки. — Что за проблема? Решил?
— Нет.
— Тогда рассказывай. Только сразу и без предисловий, у меня сил на предисловия нет.
Андрей отложил телефон.
— Серёга угробил фуру.
— В смысле «угробил»?
— В прямом. Всмятку. Машина стоит пять миллионов.
Галина медленно расстегнула куртку и повесила её на крючок. Пять миллионов — это была не сумма, это было какое-то абстрактное число из новостей, из тех, что произносят с экрана люди в костюмах.
— Он жив?
— Жив. Рёбра, ключица. Уже ходит.
— Уже хорошо, — сказала она. — А теперь вторая часть. Страховка.
***
— Отказали, — коротко ответил Андрей.
— Как отказали? Фура застрахована, там всё застраховано, там даже фаркоп застрахован.
— В крови нашли спирт.
Галина села на пуфик в прихожей, потому что стоять расхотелось.
— Замечательно, — сказала она. — Просто замечательно. Твой брат, который восемь лет назад катал меня один раз по трассе, и я после этого поклялась, что больше в его машину не сяду никогда, потому что жизнь мне дорога, — этот твой брат сел за руль двадцатитонной фуры выпивши.
— Он говорит, что накануне.
— Они всегда говорят, что накануне, Андрюш. Никто никогда не говорит: «Я взял и выпил перед рейсом». Это как «я не спал, потому что учил».
— Не язви.
— Я не язвлю. Я устанавливаю факты. Дальше?
Андрей провёл ладонью по шее, как будто ему воротник мешал, хотя был он в растянутой домашней футболке.
— Дальше суд. Автобаза подала иск. Ущерб, простой, эвакуация. Дело уже выиграли. Месяц назад.
— Месяц назад, — повторила Галина. — Месяц. То есть ты знал месяц и молчал.
— Я думал, разрулим.
— Кто «мы»? Ты в этой фуре сидел? Ты в ней спирт возил?
— Галь.
— Не «галькай». Ты молчал месяц, а сегодня отказался ехать к Вере, потому что «проблема». Что случилось сегодня?
— Приставы пришли, — сказал Андрей. — К Серёге домой. Описали телевизор, микроволновку и стиральную машину. Зоя истерику закатила, кричала, что заберёт детей и уедет к своим в Тулу. У них квартира съёмная, у них своего вообще ничего нет.
***
Галина встала, прошла в комнату и включила верхний свет, потому что от настольной лампы ей было тошно.
— Ну и что теперь? — спросила она. — Что от нас-то надо?
Андрей молчал секунды три. Эти три секунды Галина потом вспоминала как момент, когда ещё можно было выйти из истории с сухими руками.
— У Серёги есть доля в маминой квартире, — сказал он наконец. — Треть.
— Так.
— Приставы её арестовали. И сказали, что будут ставить вопрос о продаже доли, если мать не выкупит её по рыночной цене.
— Ирина Петровна в курсе?
— В курсе. Пьёт корвалол, валерьянку и ещё что-то на травах. Плачет второй день. Говорит, её из дома выгонят на старости лет.
Галина села в кресло и потёрла лоб ладонью.
— Хорошо. Смотрим спокойно. Треть двушки — это сколько?
— Около полутора миллионов. Если по рынку.
— Полтора. Не пять. Уже легче, — она подняла глаза. — Значит, схема простая. Сергей берёт кредит. Отдаёт деньги матери. Мать этими деньгами выкупает его долю. Долю снимают с ареста, деньги уходят на погашение долга. Квартиру не трогают. Всё.
— Ему не дадут кредит.
— Почему?
— Потому что у него уже есть долг на пять миллионов и исполнительное производство. Ему в банке даже кофе не нальют.
— Значит, пусть автобаза берёт с него сколько положено с зарплаты. Двадцать пять процентов, пятьдесят, сколько там. Пусть выплачивает до пенсии. Это его долг.
— Он лишён прав. Он теперь грузчиком на складе, тридцать восемь тысяч.
— Прекрасно, — сказала Галина. — Пусть выплачивает до второй пенсии.
***
Андрей смотрел на неё, и в глазах у него было такое выражение, будто она сказала что-то неприличное вслух при детях.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? — спросил он.
— Понимаю. Твой брат по своей дури уничтожил чужое имущество на пять миллионов, будучи выпившим, и теперь его семья, его мать и, судя по всему, я должны за это платить.
— Ты сейчас как чужая говоришь.
— Я говорю как человек, у которого в этой истории нет ни одной подписи. Ни на путевом листе, ни в договоре, ни в решении суда.
— Это моя мать, Галя!
— Это его мать тоже, — Галина ткнула пальцем в воздух в сторону, где предположительно жил Сергей. — Пусть он и думает. Он взрослый мужик, ему сорок один год. У него двое детей. Он сел пьяный за руль фуры. Он не мальчик, у которого мячик в окно улетел.
— Ты бессердечная.
— Я логичная. Это раздражает сильнее.
Андрей встал и прошёлся по комнате из угла в угол, как ходит собака перед грозой. Работа у него была такая, что он привык всё раскладывать на команды: он был инструктором в кинологическом центре, дрессировал собак для поиска, и там всё работало по схеме — команда, действие, поощрение. С братом схема не работала уже лет двадцать.
— Ну сделай что-нибудь, — сказал он.
— Что? Что я должна сделать? Родить полтора миллиона?
— Хотя бы не будь такой.
— Какой?
— Такой… правильной.
— Ах, вот в чём моя вина, — Галина усмехнулась. — Не в том, что я пьяная въехала в отбойник, а в том, что я правильная.
***
Через три дня позвонила Тамара, и позвонила в неудобное время — Галина стояла на балконе осветителей, у неё через двадцать минут был прогон, и под потолком висели три десятка приборов, которые надо было развести по сценам.
— Галь, тут такое дело, — сказала мать без предисловий. — Мне сватья звонила.
— Ирина Петровна?
— Она. Полчаса рассказывала. Плакала.
— И?
— Ну, она спрашивала, что можно сделать. Я говорю: я-то что, я в этом не понимаю, я пенсионерка.
— Правильно говоришь. И?
Тамара помолчала, и Галина по этой паузе всё поняла заранее.
— Она попросила у меня в долг.
— Сколько?
— Она не назвала точно. Сказала: сколько сможете.
Галина прижала телефон плечом и выключила рабочий свет — рука сама сделала то, что делала тысячу раз.
— Мам. Слушай меня внимательно. Ни копейки.
— Галя.
— Ни. Копейки. Это не наша беда. Это беда Сергея, который сел пьяный за руль. У тебя пенсия девятнадцать тысяч и дача, которую ты сорок лет держишь. Ты им ничего не должна.
— Неудобно как-то.
— Неудобно — это когда ты в семьдесят два года останешься без сбережений, потому что чужой мужик не рассчитал дозу. Вот это будет неудобно.
***
Вечером в дверь позвонила Зоя. Она приехала без предупреждения, в куртке нараспашку, с телефоном в руке, и говорила быстро, глотая окончания, как человек, который вторую неделю живёт на нервах.
— Галь, я на минуту. Я не буду раздеваться.
— Раздевайся, чего ты. Юля уже спит.
— Нет, я быстро, — Зоя всё-таки прошла в комнату и села на краешек кресла. — Ты знаешь, да? Про приставы, про всё.
— Знаю.
— Они опись сделали. Телевизор описали. Он в кредит взят, между прочим, ещё не выплачен. И машинку стиральную. Я говорю: у меня двое детей, как я стирать буду? А они: «Женщина, отойдите».
— Сочувствую.
— Дети спрашивают, почему папа не спит по ночам. Что я им скажу? — Зоя вытерла глаза ребром ладони. — Он же не хотел. Он же не специально.
— Никто специально не хочет, — сказала Галина. — Специально в отбойник въезжают раз в сто лет. Все остальные — не хотели.
Зоя подняла голову, и глаза у неё стали сухие и быстрые.
— Галь. Ты не могла бы… одолжить?
— Сколько?
— Ну хотя бы часть. Хотя бы восемьсот.
Галина села напротив и сложила руки на коленях.
— Зоя, у меня нет восьмисот тысяч. У меня есть зарплата, ипотека закрытая пять лет назад и ребёнок семи лет с аллергией.
***
Зоя облизнула губы и сказала то, ради чего, судя по всему, и приехала.
— У твоей матери дача есть.
Тишина в комнате стала плотной.
— Повтори, — попросила Галина.
— Ну дача. Она же ею всё равно не пользуется толком. Продать можно, там участок хороший, шесть соток, домик.
— Зоя. Скажи мне, пожалуйста. Какое отношение моя семидесятидвухлетняя мать имеет к тому, что твой муж сел за руль нетрезвым?
— Я не в этом смысле…
— А в каком? Объясни мне смысл. Он выпил — она продаёт дачу. Это какая-то новая арифметика?
— Мы же родственники.
— Мы родственники, — согласилась Галина. — Родственники — это когда я тебе борщ приношу, когда ты болеешь. Родственники — это когда я твоих детей забираю из сада, если ты не успеваешь. А не когда моя мать под старость остаётся без единственного места, где она летом дышит.
Зоя встала.
— Значит, помочь не хочешь.
— Хочу. Могу с детьми посидеть. Могу вещи ваши у себя подержать, если приставы придут опять. Могу юриста нормального найти. Не хочу продавать имущество моей матери. Есть разница.
— У тебя тоже родители есть, — сказала Галина ей в спину. — У Сергея есть тесть и тёща в Туле. У них дом. Пусть они продают. Твой муж — пусть твои родители и участвуют. Логично же?
Зоя обернулась в дверях, и лицо у неё было такое, будто ей плюнули в ладонь.
— Ты жёсткая.
— Я последовательная. Это разные буквы.
***
Через час Зоя рассказала всё Сергею. Ещё через двадцать минут Сергей рассказал матери. Ирина Петровна выслушала, положила трубку и посидела минут пять в темноте, считая в уме то, что и так знала: двушка, пенсия двадцать три тысячи, сорок тысяч на книжке, отложенные на похороны, и больше ничего.
Отказ невестки её задел. Даже не сам отказ — отсутствие паузы. Не сказала «я подумаю», не сказала «дай мне два дня». Сразу: нет.
Она набрала Андрея.
— Сынок, ты дома?
— На работе ещё. Что-то случилось?
— Случилось, — сказала Ирина Петровна. — Твоя жена отказала Зое. И моей сватье велела не давать. Мне об этом Серёжа сказал.
— Мам, я разберусь.
— Ты поговори с ней. По-человечески. Я же не чужая. Я тебя растила, я тебе институт оплачивала.
— Мам.
— У неё трёхкомнатная, — сказала мать, и голос у неё стал деловой. — Трёхкомнатная, Андрюша. На двоих с Юлей. Пусть продаст, купит поменьше. Хотя бы Серёжину долю выкупить, чтобы приставы отстали, а дальше он сам.
***
Вечером Андрей завёл разговор дома. Он завёл его правильно, по-своему: сначала пропылесосил, потом починил кран в ванной, потом сел рядом и взял Галину за руку.
— Гал. Давай поговорим спокойно.
— Судя по подготовке, разговор будет дорогим.
— Мать на грани, — сказал он. — Она реально на грани. Ей семьдесят. Если долю продадут с торгов, в квартиру заедет какой-нибудь делец, вселится, и она в собственной квартире будет жить с чужим мужиком за стенкой. Ты понимаешь, что это?
— Понимаю. Это называется «последствия».
— Это называется «мою мать выкинут на улицу».
— Не на улицу. У неё останется две трети.
— Ты слышишь себя? Две трети! Она будет спать в комнате, а в соседней будет храпеть посторонний.
Галина осторожно вытащила свою руку из его руки.
— Андрей. Скажи прямо, что ты хочешь. Не про мать. Про меня.
— Продай квартиру, — сказал он. — Купим двушку. Разницы хватит, чтобы выкупить Серёгину долю.
— Мою квартиру, — уточнила Галина. — Ту, которая мне досталась от бабушки и в которой я двенадцать лет делала ремонт по кусочкам, потому что мы никогда не могли сделать всё сразу.
— Нашу квартиру.
— Оформленную на меня до брака. Но не в этом суть. Суть в том, что ты предлагаешь мне ухудшить жилищные условия моего ребёнка, чтобы твой брат не отвечал за то, что он сделал.
***
Андрей встал.
— Он мой брат.
— А Юля — моя дочь. У неё одна комната, и она в ней первый год живёт отдельно. Раньше она спала с нами, помнишь? Ты говорил: «Как хорошо, что у неё теперь своё место».
— Мы её не на улицу переселяем.
— Мы её переселяем в счёт долга человека, которого она видит четыре раза в год.
— Ты за квадратные метры держишься сильнее, чем за семью.
— Я держусь за то, что заработано, — сказала Галина. — А твоя семья держится за то, что можно у кого-нибудь взять. Сначала у моей матери дачу. Теперь у меня комнату. Кто следующий? Может, у Юли копилку потрясём, там четыреста рублей и монета Сочи?
— Не паясничай… — Андрей осёкся и сказал по-другому: — Не строй из себя.
— Я ничего не строю. Я озвучиваю схему. Схема такая: пьёт и бьёт машины один, а платят все остальные женщины по списку.
Он вышел на балкон и стоял там долго, а Галина сидела и думала о свекрови. Ирина Петровна была неплохая — не лезла, не учила, на Юлины дни рождения всегда приходила с одним и тем же тортом-безе, который никто не ел, но все хвалили. И вот эту неплохую женщину сейчас перемалывало в труху из-за старшего сына.
***
На следующий день Галина позвонила Вере, и они встретились в буфете театра между репетициями.
— Продать трёшку? — Вера покрутила пальцем у виска. — Ты в своём уме? Тебе какое дело до Серёги? Он тебе кто? Он тебе даже не «здравствуйте» толком, он «здоров, Галюнь» — и мимо.
— Мне не до Серёги. Мне свекровь жалко.
— Свекровь жалко, — повторила Вера. — А ты знаешь, сколько женщин пошло по миру со словами «мне свекровь жалко»? Их бы в отдельный список внести и памятник поставить. Из фальшивого мрамора, я могу сделать.
— Вер, ей семьдесят.
— Ей семьдесят, и у неё два взрослых сына. Один пьяный, второй бесполезный. Это её урожай, пусть сама и собирает.
Галина покрутила чашку в руках, но пить не стала.
— Я вот думаю. Продам трёшку, куплю двушку, разницу отдам ей. Пусть выкупает долю.
— Стоп, — Вера подняла ладонь. — Вот тут стоп. Если ты уже совсем не можешь без благотворительности, делай иначе.
— Как?
— Не давай ей деньги. Выкупи долю сама.
— В смысле?
— В прямом. Приставы продают долю Сергея. Кто угодно может её купить. Пусть это будешь ты. Ты платишь полтора миллиона, долг Сергея уменьшается на полтора, свекровь остаётся жить в своей квартире, а ты становишься совладелицей. У тебя треть. У тебя документ. У тебя не «спасибо, доченька», а бумага.
***
Галина смотрела на неё и медленно кивала.
— Это… разумно.
— Это единственное разумное, что вообще есть в этой истории, — Вера откинулась на спинку стула. — Иначе будет как в анекдоте: женщина продала квартиру, отдала деньги свекрови, а через год свекровь оформила дарственную на Серёжу, потому что «у него дети маленькие, а у тебя одна девочка».
— Она так не сделает.
— Галь. Ты в театре работаешь. Ты каждый вечер видишь, как люди на сцене клянутся в любви, а потом бегут в буфет и обсуждают, кому больше реплик дали. Все всё делают.
Идея легла ровно. Галина проверила её три раза, посчитала на бумаге, съездила к Олегу — знакомому юристу, который вёл дела театра по авторским правам, но в жилищных тоже разбирался.
— Схема рабочая, — сказал Олег. — Только одно условие: всё через нотариуса, договор. Никаких «мы же родня». И сразу решите, кто платит коммуналку и как будете пользоваться.
— То есть проблем не будет?
— Проблемы будут, — усмехнулся Олег. — Только не юридические. Юридически вы будете чисты, как стерильная марля.
***
В субботу Галина поехала к свекрови. Приехала одна, специально, чтобы не через Андрея. Ирина Петровна открыла в халате, лицо у неё было опухшее, на столике в комнате стояли три пузырька и лежал блистер с выдавленными ячейками.
— Галечка, — сказала она. — Проходи. Ты меня извини, я никакая.
— Ирина Петровна, я по делу. Коротко.
— Хорошо, хорошо.
Галина села и сказала ровно и спокойно:
— Я подумала. Я готова продать свою квартиру. Но деньги я вам не отдам.
Свекровь моргнула.
— А как же…
— Я выкуплю долю Сергея. Официально, через торги или через договор, как получится. Долг Сергея уменьшится на эту сумму, приставы от квартиры отстанут, вы остаётесь жить здесь, никто чужой не заедет. А треть будет оформлена на меня.
Свекровь молчала секунд десять. Потом медленно выпрямилась, и вся её опухшая жалобность куда-то делась, как будто её ветром сдуло.
— На тебя, — повторила она.
— На меня.
— То есть ты в моей квартире хозяйкой станешь.
— Совладелицей. Той доли, которая сейчас всё равно уходит с молотка.
***
— Ловко, — сказала Ирина Петровна. — Как ловко-то, а.
— Что ловко?
— У нас беда. У нас несчастье в семье. А ты сидишь и высчитываешь, как бы кусок оторвать.
— Я не отрываю. Я плачу деньги. Полтора миллиона, между прочим, реальных денег, а не пожеланий здоровья.
— Из моей квартиры! — свекровь встала. — Из моей! Которую нам с покойным мужем от завода дали!
— Из доли вашего сына, которую он сам под арест подвёл. Я тут при чём?
— Ты при том, что стервятник над падалью кружит, — отчеканила свекровь. — Я сейчас же собираю всех. Пусть сыновья послушают.
Семейный совет состоялся в тот же вечер, в этой же двушке, под тем же абажуром. Сергей сидел на диване, ссутулившись, всё ещё в бандаже на плече. Андрей стоял у стены. Зоя не приехала. Галина сидела на стуле посередине комнаты, как подсудимая, и ей это положение даже нравилось своей наглядностью.
— Расскажи им, — велела свекровь. — Расскажи, что ты мне предложила.
— Пожалуйста, — Галина повернулась к братьям. — Я предлагаю выкупить долю Сергея за полтора миллиона. Для этого продам свою квартиру и куплю двухкомнатную. Долг уменьшится, ваша мать останется в своей квартире и с чужими людьми жить не будет.
***
— И треть себе, — вставила свекровь.
— И треть себе, — согласилась Галина. — Потому что я не благотворительный фонд имени Сергея Викторовича.
Сергей поднял голову.
— Мам, а чего… Меня, если честно, устраивает. Мне эта доля всё равно уже не принадлежит фактически, её продадут за копейки на торгах. За полтора — это по рынку, это даже щедро.
— Молчи! — свекровь развернулась к нему. — Ты своё уже наговорил! Ты своё уже накатал! Двадцать тонн металла в кювет — и теперь мать раздевай!
— Я и говорю: пусть выкупает…
— Никто ничего выкупать не будет!
Андрей отлепился от стены. Галина посмотрела на него и вдруг поняла, что сейчас будет самое интересное — не свекровь, а он.
— Ты хочешь у матери квартиру отнять, — сказал Андрей.
— Я хочу оплатить долг твоего брата.
— Ты хочешь стать хозяйкой в доме, где меня растили.
— Я хочу, чтобы дом, где тебя растили, не ушёл с молотка. Разными словами описываем одно и то же действие.
— Тогда пусть лучше приставы забирают, — сказал он громко. — Слышишь? Пусть лучше чужие люди, чем ты.
***
В комнате стало очень тихо. Сергей кашлянул и посмотрел в пол. Свекровь поджала губы, но не возразила — не возразила ни словом, и вот это Галина запомнила отдельно.
— Хорошо, — сказала Галина и встала. — Я вас поняла. Моё предложение снимается.
— Галя… — начал Сергей.
— Снимается, — повторила она. — Я к этому вопросу больше не возвращаюсь. Никогда. Ни через месяц, ни через год, ни когда придут покупатели смотреть комнату.
— Ты не пугай, — сказала свекровь.
— Я не пугаю. Я информирую. Между этими глаголами тоже разница.
Она надела куртку в прихожей, застегнулась и вышла. Андрей догнал её на лестнице.
— Ты специально это устроила?
— Что именно?
— Пришла, унизила её.
— Я пришла с деньгами. Ваша семья решила, что деньги пахнут. Отлично, живите на аромат.
***
Прошёл месяц. Месяц был обычный, рабочий: два прогона, одна премьера, сгоревший прибор, Юлин утренник, где она была снежинкой в марте, потому что костюм остался с зимы.
Андрей дома почти не разговаривал. Он приходил, ел, ложился, вставал, уходил. Иногда звонил матери и уходил с телефоном в ванную.
А в четверг вечером позвонила сама свекровь. Голос был другой — деловой, торопливый, без валерьянки.
— Галечка, здравствуй. Ты как?
— Работаю. Что случилось?
— Тут это… Приставы Серёжину долю на торги выставили. Оценили в девятьсот сорок тысяч.
— Я предупреждала, что на торгах будет дешевле.
— Ну вот, — свекровь сглотнула. — Я подумала. Ты же тогда хотела выкупить. Давай, значит, как ты говорила. Продавай свою, выкупай.
Галина отошла в коридор, чтобы не орать при ребёнке.
— Ирина Петровна.
— Что?
— Нет.
***
— Как нет? Ты же сама предлагала!
— Предлагала. Полтора месяца назад. Вы назвали меня стервятником. Ваш сын Андрей сказал при всех, что пусть лучше чужие люди заедут, чем я. Вы, между прочим, промолчали.
— Ну мало ли что в горячке скажешь!
— Мало ли что в горячке скажешь, — повторила Галина. — А я вот в горячке ничего не говорю. Я говорю на трезвую голову, и поэтому мои слова имеют срок годности неограниченный. Я свою квартиру продавать не буду.
— Гали…
— Всего доброго. Юля, я сейчас!
Она нажала отбой и постояла в коридоре, чувствуя, как в висках стучит. Потом вернулась в комнату, где дочь раскладывала фломастеры по цветам, и села рядом на пол.
— Мам, ты сердитая, — сказала Юля.
— Немножко.
— На кого?
— На взрослых, зайка. Взрослые иногда очень плохо считают.
***
Андрей пришёл в девять и начал прямо в коридоре, ещё в ботинках.
— Ты что творишь?
— Разуйся.
— Ты матери что сказала?!
— Что не буду продавать квартиру. Разуйся, я вчера полы мыла.
Он не разулся. Он прошёл в комнату, и Галина пошла за ним, потому что там спала Юля.
— Тише. Ребёнок спит.
— Ты обещала выкупить долю! — Андрей понизил голос, но от этого он стал только злее. — Ты дала слово!
— Я сделала предложение. Предложение было отклонено. Публично, при свидетелях, с формулировкой «пусть лучше приставы, чем ты». Всё, вода утекла.
— Ты понимаешь, что мою мать теперь с чужими людьми жить заставят?
— Понимаю. И знаю, кто это сделал. Не я.
— Ты!
— Я предлагала полтора миллиона живыми деньгами. Вы отказались, потому что вам важнее было меня унизить, чем спасти квартиру. Теперь долю продадут за девятьсот. Разницу в шестьсот тысяч вы оплатили собственной гордостью. Поздравляю с покупкой.
***
— Мразь ты расчётливая, — выдохнул Андрей.
— Проблемы твоего брата — это твои проблемы, я здесь ни при чём, — ровно ответила Галина. — Я это сказала в первый вечер, повторяю в двадцатый раз и повторю ещё столько, сколько понадобится.
— Мы семья!
— Семья — это ты, я и Юля. Всё остальное — родственники. Это две разные административные единицы.
— Ты бездушная!
— Я платёжеспособная. Была. Полтора месяца назад.
Он шагнул к ней. Галина видела, как у него дёрнулась щека, и успела ещё подумать: «Не посмеет».
Посмел.
Удар пришёлся вскользь по скуле, но она стояла неудобно, зацепилась пяткой за край ковра и упала на бок, ударившись локтем о ножку кресла. В комнате стало оглушительно тихо — так тихо, что было слышно, как в детской повернулась во сне Юля.
***
Андрей отшатнулся к стене.
— Галь. Галя. Я не…
Она села на полу, потрогала скулу, посмотрела на пальцы. Крови не было. Локоть горел.
— Галь, я не хотел. Ты меня довела, я не соображал, я…
— Встань в сторону, — сказала Галина, поднимаясь. — Ты стоишь между мной и дверью.
— Ну прости, ну послушай…
— Уходи.
— Куда я пойду, ночь на дворе!
— К матери. У неё две трети квартиры пока ещё в собственности. Успевай, пока есть.
Он собирал сумку минут двадцать, всё это время говорил, и говорил не то: сначала «я не хотел», потом «ты сама виновата», потом снова «я не хотел». Галина стояла в коридоре, скрестив руки, и молчала, и от этого молчания он злился ещё больше.
— Ты же не всерьёз, — сказал он в дверях.
— На днях подаю на развод.
— Из-за одного раза?
— Из-за одного достаточно, — сказала она. — Мужчина, который поднял руку на жену, на мать своего ребёнка, мне не нужен. Потому что если он ударил меня, он однажды ударит и её.
Дверь закрылась.
***
Утром Галина вызвала мастера и поменяла личинку замка. Мастер работал сорок минут, взял три тысячи и уехал.
Днём она написала заявление. Вечером сходила в травмпункт и сняла побои — не из мести, а по совету Олега: «Пусть будет. Мало ли какие фантазии у него потом появятся насчёт ребёнка».
Андрей звонил семнадцать раз за сутки. Она взяла на четвёртом.
— Пусти домой.
— Нет.
— Это и моя квартира тоже, я тут прописан!
— Ты прописан. Ты не собственник. Разница в одну строчку и во всю жизнь.
— Я хочу видеть дочь!
— Через месяц. Через юриста. С определённым графиком. Сейчас я не хочу, чтобы она видела человека, который сбил её мать с ног.
— Я на коленях стоять буду.
— Не надо, — сказала Галина. — Колени пригодятся. Тебе ещё матери коммуналку на троих делить.
***
В двушке Ирины Петровны теперь жили трое взрослых. Мать в маленькой комнате, братья — в большой, на диване и на раскладушке, купленной в срочном порядке за две с половиной тысячи.
— Ты чего припёрся-то? — спросил Андрей, когда Сергей во второй раз за вечер прошёл мимо него с сумкой.
— Живу тут. Я, между прочим, тут прописан с рождения.
— У тебя квартира съёмная была.
— Была, — Сергей бросил сумку на пол. — Зоя уехала к своим в Тулу. С детьми. Сказала: «Разбирайся сам». Съёмную одному не потянуть, тридцать восемь тысяч зарплата, из них половину удерживают. Вопросы?
— Вопрос один, — сказал Андрей. — Тебя вообще кто за руль пустил?
— А тебя кто просил жену свою до развода довести?
— Меня?! Да если бы не ты…
— Что «не я»? Я тебе говорил: пусть выкупает. Я согласен был! Это мать упёрлась! И ты! «Пусть лучше приставы»! Герой!
***
Они стояли лоб в лоб посреди комнаты, и оба тяжело дышали, и оба знали, что драться не будут, потому что один в бандаже, а второй — на пятнадцатисуточном расстоянии от статьи.
— Ты меня без дома оставил, — сказал Андрей тихо. — Без жены. Без дочери. Я к Юльке теперь по записи.
— А я себя, — огрызнулся Сергей. — Я себя оставил. Мне-то каково, ты подумал? Я эту фуру десять лет водил. Меня по имени-отчеству на базе называли.
— Пока ты не выпил.
— Я накануне!
— Все накануне!
— Мальчики! — крикнула из кухни Ирина Петровна. — Прекратите! Соседи!
Они замолчали. Через полчаса Сергей ушёл на балкон, Андрей лёг на диван лицом к спинке, а мать закрылась в своей комнате.
Она села на кровать, сложила руки на коленях и смотрела на стену, где висел ковёр, купленный ещё при муже, в восемьдесят девятом.
***
Считала она следующее. Двушка. Тридцать восемь квадратов на троих взрослых. Треть — уже фактически чужая, с торгов, и адрес нового собственника ей сообщат письмом.
Сыновья в одной комнате, спят в трёх метрах друг от друга и ненавидят друг друга так, что аж посуда на полке звенит от их разговоров. Старший без прав, без жены, без детей. Младший без жены, без дочери, без дома.
А невестка — в трёшке. Одна. С внучкой. С отдельной комнатой для ребёнка, с кухней в девять метров, с балконом, застеклённым позапрошлым летом.
— Стерва, — сказала Ирина Петровна вслух, тихо, в стену. — Стерва в квадратных метрах.
Она перебирала в памяти тот вечер, когда невестка сидела на стуле посередине комнаты и предлагала полтора миллиона. Полтора. Живыми деньгами. А ушло за девятьсот сорок, и то не ей.
— Ну вспыхнула я, — бормотала она. — Ну обидно стало, ну как же, чужой человек в моих стенах хозяйкой… А она бы жила себе, и я бы жила. Ну зачем же было так-то?
За стеной опять начали орать сыновья.
***
Галина сидела на полу в детской, и рядом лежали фломастеры — все тридцать шесть штук, потому что Юля требовала полный ассортимент.
— Мам, а это кто?
— Это ты.
— А почему у меня три ноги?
— Потому что художник из меня средний, зайка. Я свет ставлю, а не рисую.
— А папа где?
Галина взяла синий фломастер и подержала его в руке лишнюю секунду.
— Папа сейчас у бабушки Иры живёт.
— Долго?
— Не знаю. Пока не разберётся.
— С чем?
— С арифметикой, — сказала Галина. — Он плохо считает. Он думает, что если у одного человека забрать, а другому отдать, то всем станет лучше. А так не бывает.
Юля подумала.
— А ты хорошо считаешь?
— Я отлично считаю. Меня жизнь научила.
***
Скула ещё отдавала тупой болью, если задеть. Локоть подживал. Заявление лежало в суде, заседание назначили на восемнадцатое.
Ей было жалко. Жалко свекрови, которая в свои семьдесят получила соседа по бумагам и двух ненавидящих друг друга сыновей на тридцати восьми метрах. Жалко было даже дурака Сергея, которого никто не остановил в то утро.
Себя жалко не было.
— Мам, а можно я нарисую нашу квартиру? — спросила Юля.
— Рисуй.
— А сколько в ней комнат?
— Три, — сказала Галина. — Три, солнце. И все три наши.
Она смотрела, как дочь выводит кривой прямоугольник с окнами, и думала, что, может быть, оно и к лучшему. Что она вылезла из этой родни с их вечными авариями, вечными долгами и вечной уверенностью, что у кого есть — тот и виноват.
— Мам, а бабушка Ира к нам придёт?
— Не знаю, — честно ответила Галина. — Если придёт с тортом — впустим. Если с калькулятором — не откроем.
