Коробка загораживала весь коридор — бурая, перетянутая скотчем в три слоя, с косой надписью маркером. Вероника задела её ботинком и чуть не села на пол вместе с рабочей сумкой. Рядом лежали напольные весы, вытащенные из ванной, и мятая квитанция.
Цифры на квитанции она разобрала сразу, потому что почерк у оператора был крупный. Девять килограммов восемьсот граммов. Стоимость отправки — как две её смены в парусной мастерской.
— Тимофей, — позвала она, не разуваясь.
— Что это?
— Посылка, — отозвался он из комнаты. Голос был довольный, сытый, как у человека, сделавшего доброе дело. — Домой отправляю.
— Домой — это куда?
***
Он вышел с рулоном скотча в руке, в домашней футболке, растянутой на локтях. Три года она стирала эту футболку и три года слышала слово «домой» применительно к другому адресу. Каждый раз оно било её точно под ребро.
— Ну не начинай, — сказал Тимофей. — Матери витамины, те самые, дорогие, ей врач прописал. Милане куртку взял, она давно хотела. Аркадию кофе, он такой любит.
— Кофе, — повторила Вероника. — Твоему брату — кофе. За четыре тысячи.
— За три восемьсот.
— Прекрасно. Мы с тобой шестнадцать дней покупаем сосиски по акции «второй в подарок», а твой брат пьёт кофе за три восемьсот.
Тимофей сложил руки, скотч свисал с пальца, как наручник.
— Ты серьёзно будешь считать граммы?
— Я серьёзно буду считать деньги, — сказала она. — Потому что кто-то же должен.
— Они моя семья.
— А я тебе кто? Соседка по аренде?
Он поморщился, будто она сказала бестактность за столом. Вероника поставила сумку на пол, стянула ботинки и встала прямо перед коробкой, чтобы он видел эти девять восемьсот целиком.
— Скажи мне цифру, — попросила она. — Сколько всё это стоило. С доставкой.
— Какая разница.
— Огромная. Назови.
— Двадцать одна с чем-то, — сказал он неохотно. — Двадцать одна четыреста.
— У меня зарплата сорок две, — сказала Вероника. — То есть ты отправил в другой город половину моего месяца. Только это был не мой месяц, а твой, и мне от этого не легче ни на копейку.
— Это мои деньги, — отрезал Тимофей. — Я их заработал.
— Ты их заработал на подъёмниках, где висишь на тросе над обрывом, — сказала она. — И потратил на куртку девочке, которая в жизни не подняла ничего тяжелее телефона.
***
Он развернулся и пошёл в комнату, но она пошла за ним, потому что убегать в этой квартире было некуда — тридцать четыре метра, за которые они платили строго пополам, до рубля, как чужие люди в чужом городе.
— Милане двадцать три, — сказала Вероника. — Она не сирота, не инвалид, у неё родители с двумя машинами и теплицами на восемь соток. Ты кому компенсируешь? За что?
— За то, что я уехал, — сказал Тимофей. — Меня выучили, вытянули, а я собрал вещи и свалил в другой регион строить карьеру. Пока я тут «строил», мать по три работы тащила.
— Шесть лет назад, — уточнила она. — Шесть. Твоя мать сейчас продаёт мёд и клубнику с участка и ездит в санаторий два раза в год. Она тебе на прошлой неделе фотографию из бассейна прислала.
— И что?
— А то, что мы с тобой в прошлом месяце залезли в кредитку на девятнадцать тысяч, чтобы дожить до зарплаты. И закрывали её деньгами моего отца. Твоя мать в бассейне, а мой отец переводит нам восемь тысяч со своей пенсии сторожа на водозаборе. Тебе это нормально?
Тимофей сел на диван и уставился в телефон, будто там были ответы. Вероника выдернула телефон из его пальцев и положила себе за спину.
— Отдай.
— Сначала ответь.
— Твои родители помогают потому, что могут, — сказал он. — А мои, они гордые.
— Твои не берут? — Вероника усмехнулась одной половиной рта. — Твоя сестра в декабре написала список из одиннадцати пунктов. Одиннадцати. С артикулами.
— Она просто скинула, что хотела бы. Это не приказ.
— Ты выполнил все одиннадцать, Тимофей. Ты даже консилер купил, ты, человек, который слово «консилер» произнести не может без запинки.
***
Он забрал телефон, встал, прошёл на балкон и вернулся, потому что и на балконе было тесно. Разговор тянулся уже сорок минут и шёл по кругу, как трос по шкиву.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Давай так. Я больше не буду ничего просить у тебя. Ни рубля. Я всё делаю со своей половины.
— Со своей половины ты не оплатил зубного, — сказала Вероника. — Помнишь? У тебя флюс был, ты ходил с щекой, как хомяк, и я платила за пломбу с карты. Потому что твоя половина ушла Аркадию.
— Я ему помог с обучением жены. Она на курсы пошла, дорогие.
— Ты дал ему сто двадцать тысяч, — сказала она ровно. — Год назад. Он вернул сколько?
Тимофей молчал. Скотч он всё ещё держал в руке и теперь начал крутить его на пальце.
— Ноль, — сказала Вероника. — А когда ты в мае занял у него две тысячи на такси до аэропорта, он тебе напоминал четыре раза. Четыре. Скринами.
— У него дети.
— У тебя тоже могли бы быть, если бы мы не жили от акции до акции.
Он всё-таки поднял голову, и лицо у него было такое, будто она его оскорбила публично.
— Ты меня родней попрекаешь, — сказал он. — Каждый день. Ты знаешь, как это называется?
— Знаю, — сказала Вероника. — Это называется — жена заметила, что её обваровывают.
***
Коробку он отправил на следующий день. Утром, до смены, чтобы не сталкиваться с ней в коридоре.
Вероника узнала об этом по трек-номеру, который он забыл закрыть на экране, и по пустому месту у стены, где ещё вчера стояло девять восемьсот граммов их общего будущего. Она не сказала ни слова. Она просто зашла в приложение банка и посмотрела остаток: одиннадцать тысяч сорок рублей до пятнадцатого числа.
Через два дня посылка дошла. Тимофей ждал звонка весь вечер, держал телефон рядом с тарелкой, проверял сеть.
Написала Милана. Одно сообщение: «Куртка норм, но цвет не тот, я хотела пудровый».
— Прекрасная благодарность, — сказала Вероника. — Прямо до слёз.
— Она молодая, — сказал Тимофей. — Не умеет ещё.
— Твоей матери пятьдесят девять. Она умеет?
— Что ты имеешь против моей матери?
— То, что в феврале мы оба слегли с температурой тридцать девять, ты хрипел, я не могла встать, и я написала ей об этом. Она ответила: «Пейте больше жидкости» и попросила прислать крем для рук, который у нас в городе дешевле.
— И что тут страшного?
— Ничего, — сказала Вероника. — Абсолютно ничего. Как и в том, что двадцатого августа тебе исполнилось тридцать два, и ни один человек из твоей семьи не позвонил. Ни мать, ни брат, ни сестра. Ты весь день косился на телефон, а я делала вид, что не замечаю.
Тимофей сжал вилку и положил её обратно.
— Они забыли. Люди забывают.
— Артикул консилера они не забыли, — сказала она.
***
Тишина держалась три недели. Не мирная — рабочая: смены, стирка, счётчики, продукты по списку.
Потом Тимофей пришёл со работы, сел на табурет в прихожей и сказал в стену, не оборачиваясь:
— Милана переезжает к нам.
Вероника стояла с полотенцем в руках. Полотенце она сложила и положила на полку.
— На сколько?
— Пока не найдёт работу. Устроится, освоится — снимет своё.
— Это месяцы.
— Может, месяцы, — согласился он. — Ну и что? Она моя сестра. Ей надо начать где-то жизнь.
— Тимофей, — сказала Вероника. — Ты сейчас сообщаешь или спрашиваешь?
Он поднял глаза. И в этом взгляде было искреннее непонимание, чистое, как ключевая вода, — он действительно не видел разницы.
— Я говорю. Она уже билет взяла, на девятое.
***
Вероника прошла в комнату, села на край дивана и заговорила очень медленно, будто диктовала показания.
— У нас одна комната и кухня. У нас аренда двадцать восемь тысяч, коммуналка около пяти, у нас долг по карте, который закрывают мои родители. Мы полгода откладываем обследование, потому что планируем ребёнка, и оно стоит сорок. Где в этой картинке место для взрослой здоровой девушки, которую надо кормить?
— Она будет помогать по дому.
— Она у себя в комнате кружку не доносит до раковины, я видела видео с её дня рождения.
— Ты передёргива… — он осёкся, поискал другое слово. — Ты преувеличиваешь события.
— Я считаю, — сказала Вероника. — Плюс один человек — это плюс восемь-девять тысяч еды в месяц минимум. Это плюс вода, свет, стирка. Это минус наша спальня, потому что мы будем спать на кухне у холодильника. Ты это понимаешь?
— Понимаю. И считаю, что мы справимся.
— «Мы», — повторила она. — Замечательное слово. Справляться будем «мы», а решал «я».
Он встал, прошёл до окна, но не стал ничего разглядывать, только повернулся обратно.
— Значит, нет?
— Нет, — сказала Вероника. — Твёрдое нет. Я не открываю бесплатную гостиницу для избалованной девицы, пока мы сами тонем.
— Ты жёсткая, — сказал Тимофей тихо. — Я не думал, что ты такая.
— Я такая с тех пор, как научилась делить свою зарплату на тридцать один день.
***
Он не кричал. Он не хлопал дверьми и не спорил. Он просто перестал разговаривать — на четвёртый день это стало похоже на медленное затопление трюма.
Тимофей отвечал «да», «нет», «угу». Он ел, что она готовила, и уносил тарелку. Он ложился спиной и вставал раньше, чтобы не пересечься в коридоре.
Вероника пробовала на пятый день.
— Давай поговорим.
— О чём? Всё сказано.
— Ты обиделся.
— Я не обиделся. Я понял, что моя жена считает мою родню лишними людьми.
— Я считаю, что твоя родня считает тебя банкоматом.
— Спасибо, — сказал он и ушёл в душ.
***
Так прошло девятнадцать дней. Она отмечала их не назло, а чтобы не сойти с ума: девятнадцать дней в квартире, где живут два человека и одно обвинение.
Восьмого числа он сказал первую длинную фразу за три недели:
— Милана приезжает завтра в шесть двадцать. Я её встречу.
— Хорошо, — ответила Вероника.
Он посмотрел на неё с недоверием, ожидая продолжения. Продолжения не последовало.
— Ты не будешь ругаться?
— Нет.
— То есть ты передумала?
— Я всё продумала, — сказала Вероника. — Это разные глаго… — она остановилась и сказала иначе: — Я приняла решение. Не то, которое ты думаешь.
Он не стал вникать. Он был занят радостью.
***
Милана вошла в квартиру с двумя чемоданами и рюкзаком, оглядела прихожую и сказала:
— Ой, а тут маленько тесновато.
— Тридцать четыре метра, — подтвердила Вероника. — Раздевайся.
Сестра прошла в комнату, села на диван, вытянула ноги в белых кроссовках и достала телефон. Тимофей суетился вокруг, тащил чемоданы, спрашивал, не голодна ли она..
— Милана, — сказала Вероника. — Иди, покажу, где ты будешь спать.
Она подняла сиденье дивана, показала бельё, показала шкаф, где освободила две полки, показала, как открывается балконная дверь и где висит второе полотенце.
— Тут вот утюг, тут сушилка, — говорила она спокойно, как экскурсовод. — Мусор выносим по вечерам, контейнер во дворе слева. Ключ второй — на крючке, будешь брать, когда Тимофей на смене.
— А вы… вы где? — спросила Милана.
— А это уже не твоя забота, — ответила Вероника.
Тимофей сиял. Он подошёл к жене на кухне, тронул за плечо и сказал:
— Спасибо. Правда, спасибо. Я знал, что ты добрая.
— Знал, — согласилась она. — Иди, сестра тебя ждёт.
***
Утром он ушёл в шесть на смену — обслуживание канатной дороги начиналось с рассвета, тросы проверяли до первых пассажиров.
Вернулся он в семь вечера, уставший, с ноющими плечами. Милана открыла дверь и сказала, не выпуская из руки телефон:
— А твоя куда-то уехала. С чемоданом.
— Как уехала?
— Ну так. Собрала вещи, вызвала машину, попросила меня двери придержать. Даже не попрощалась почти. Сказала: «Всего доброго».
Тимофей прошёл в комнату. Шкаф был открыт наполовину — её сторона пустая, только вешалки. В ванной не было её зубной щётки, полотенца, флакона с волосяным маслом.
Обручальное кольцо лежало не на столе — это было бы слишком, — оно было надето на её палец, он вспомнил это точно: утром она мыла руки, кольцо было. Значит, она ушла в кольце. Это почему-то испугало его сильнее пустого шкафа.
— Она звонила? — спросил он.
— Мне-то? — Милана зевнула. — Нет. Слушай, а у вас есть что-нибудь поесть? Тут только капуста и какие-то замороженные штуки.
***
Он звонил ей весь вечер. Двадцать два звонка. Абонент был доступен, но не отвечал.
Он написал шестнадцать сообщений — от «ты где?» до «это уже некрасиво». Он позвонил её подруге Стасе, и Стася сказала, что не в курсе, и сказала это таким тоном, что было ясно: в курсе, но не скажет.
На третий день она взяла трубку.
— Слушаю.
— Вероника! — он выдохнул. — Ты вообще нормальная? Три дня!
— Что-то срочное?
— Срочное! — он сел на табурет. — Одиннадцатое сегодня. Аренда. Я жду твой перевод, четырнадцать тысяч. Хозяйке отдавать до тринадцатого.
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы человек услышал сам себя.
— Я не живу в этой квартире, — сказала Вероника. — Я не оплачиваю эту квартиру. И еду я в неё тоже больше не покупаю.
***
— Как это ты не оплатишь аренду? — растерялся муж. — Ну живёт с нами сестра, и что такого?
— Ничего такого, — сказала Вероника. — Живёт. Пусть живёт. Только теперь это твоя квартира, твоя сестра и твои двадцать восемь тысяч.
— Мы женаты! Это общий бюджет!
— Общий бюджет был, когда я платила половину и ела капусту, — сказала она. — А ты на общий бюджет отправлял посылки на двадцать одну четыреста. Теперь бюджет у каждого свой. Как ты и хотел: «это мои деньги, я их заработал».
— Ты меня подставила, — сказал он. — Ты специально дождалась, пока она приедет.
— Я дождалась, пока ты сделаешь выбор, — сказала Вероника. — Ты его сделал. Двадцать один день молчал и сделал.
— И где ты?
— Там, где я плачу за себя сама.
— Вероника, я не потяну, — голос у него сорвался в другую тональность. — Двадцать восемь плюс коммуналка плюс еда на двоих. У меня остаётся семь тысяч на месяц. Семь!
— Продай кофе за три восемьсот, — сказала она. — Ой, прости. Ты его уже подарил.
Он отключился первым, потому что ему нужно было хоть в чём-то остаться главным.
***
Вероника в это время разбирала сумку в малосемейке на четвёртом этаже старого дома у трамвайного кольца. Восемнадцать метров, крохотная плита, эмалированная раковина, обои в бледных ромбах.
Хозяйку звали Зинаида Львовна, ей было семьдесят восемь, и она прожила в этой комнате сорок один год. Теперь она перебралась на дачу к сестре и сдавала жильё за девять тысяч плюс счётчики — просто потому, что ей нужен был живой человек, а не деньги.
— Ты только цветы поливай, — сказала Зинаида Львовна при передаче ключей. — И раму на кухне не открывай сильно, там шпингалет хитрый.
— Договорились.
— Муж выгнал?
— Себя вынесла, — ответила Вероника.
— Молодец, — сказала старуха. — Только не жалей потом. Жалость — она хуже нужды.
Девять тысяч и счётчики. Вероника пересчитала три раза и поняла, что дышит. Впервые за… она не стала додумывать эту мысль, просто повесила рабочую куртку на гвоздь и легла спать в одиннадцать вечера, а не в час.
***
Тимофей продержался семнадцать дней.
Сначала кончились деньги на еду, потом кончилось терпение. Милана не искала работу — она искала «что-то нормальное», а нормальное не находилось, потому что в вакансиях требовали опыт, а опыт требовал начать.
— Мне тут предлагали за двадцать шесть, — говорила она, разложив на диване вещи. — Ты представляешь? За двадцать шесть я лучше дома посижу.
— Милана, — сказал Тимофей. — Хозяйка поднимает плату с нового года. Я один эту квартиру не удержу. Я подал заявку на однушку, за двадцать одну, там кухня — совмещённая, спать будешь… короче, будем думать.
Сестра медленно отложила телефон.
— То есть я буду спать в проходной комнате?
— Ты будешь спать там, где есть место.
— Ты меня зачем позвал вообще? — она поднялась. — Ты говорил: приезжай, всё нормально, поживёшь, оглядишься. А теперь я в проходной, да ещё и по продуктам считаешь. Я вчера сыр взяла — ты мне про цену сказал!
— Я тебе сказал, что этот сыр стоит как мой обед на три дня.
— Знаешь, что? — Милана начала собирать вещи с дивана в кучу. — Я твоей нищеты не заказывала.
***
Она уехала через сутки, купив билет на деньги, которые ей мгновенно перевела мать. И, разумеется, позвонила домой ещё до вокзала.
Раиса Петровна набрала сыну в тот же вечер, и голос у неё был как трос под нагрузкой.
— Ты сестру выставил.
— Я не выставил. Я предложил ей другие условия.
— Она мне рассказала, как ты её кормил. Капуста и макароны. Ты кем стал, Тимофей?
— Я стал человеком, у которого нет денег, — сказал он. — Потому что все мои деньги шесть лет ехали к вам посылками.
— Не смей считаться!
— Буду, — зло сказал Тимофей, и что-то в нём наконец сдвинулось. — Буду считаться. Аркадий взял сто двадцать тысяч и не вернул. Милане я куртку, духи, сапоги, консилеры эти. Вам витамины и мёд обратно везли — не смешно? Вы клубнику продаёте, а я вам витамины покупаю на кредитке.
— Мы тебя вырастили!
— А потом я шесть лет платил за это подписку, — сказал он. — И ни разу за шесть лет никто не спросил, чем я живу. У меня жена ушла. Из-за вас. Вы даже не знаете, как её зовут по отчеству.
— Ах, из-за нас! — Раиса Петровна повысила голос. — Из-за нас, значит! Так, может, ты сам виноват, что взял такую?
— Почему вы Милане не помогли деньгами? — спросил он. — У вас две машины и теплицы. Почему она поехала ко мне, а не сняла себе комнату в своём городе?
— Потому что брат должен помогать.
— Брат помогал, — сказал Тимофей. — Брат больше не может.
Она сказала ему на прощание что-то про чёрствое сердце и отключилась. Он сидел на табурете один в тридцати четырёх метрах, которые больше не мог оплачивать.
***
Он искал Веронику как умел — плохо.
Она уволилась из парусной мастерской в конце месяца, забрала документы и не оставила нового адреса. Мастер сказал в трубку:
— Хорошая закройщица была. Руки золотые, шов держала лучше всех. Куда ушла — не докладывала.
— А телефон?
— Телефон у вас и так есть, — усмехнулся мастер. — Она сказала, если муж придёт — говорить, что не знаю. Я и не знаю.
Стася отвечала однообразно:
— Не в курсе.
— Стася, я просто хочу поговорить.
— А она не хочет. Странно, да?
— Она моя жена!
— Она человек, — сказала Стася. — Это иногда важнее.
Он ходил к бывшей квартире, стоял у подъезда, звонил на её номер, слушал длинные гудки. Он написал письмо на восемь абзацев и удалил его. Он написал новое, на две строки: «Я был неправ». Она прочитала, но не ответила.
***
В начале декабря позвонил Аркадий.
— Дед умер, — сказал брат. — В ночь. Похороны в четверг.
Деда звали Емельян Игнатьевич, ему было восемьдесят четыре, и он всю жизнь чинил ткацкие станки на комбинате, а на пенсии — швейные машинки всему кварталу, за пирожки и уважение.
Тимофей приехал, стоял в мёрзлой земле, кинул горсть. Мать плакала громко, Милана снимала цветы на телефон, Аркадий распоряжался, кто куда садится.
Через девять дней позвонил юрист.
Емельян Игнатьевич оставил завещание, составленное четыре года назад, и в нём была двухкомнатная квартира на улице Кузнечной, сорок восемь метров, второй этаж, с новыми трубами и старыми, но крепкими дверями.
Всё — одному внуку. Тимофею. И больше никому.
***
Скандал был громче похорон.
— Это несправедливо! — Раиса Петровна кричала в трубку так, что он слышал, как она ходит по комнате. — У Аркадия двое детей! У Миланы ничего нет! А тебе — квартиру?!
— Так решил дед.
— Дед был старый!
— Дед был в порядке, — сказал Тимофей. — Он всё понимал лучше всех вас. Он один раз спросил меня, почему я в тридцать лет снимаю комнату, и я тогда не смог ответить.
— Ты обязан разделить! По совести — на три части!
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Значит нет, — повторил он. — Ни одной части. Ни одного квадратного метра. Ни рубля.
Аркадий отобрал у матери телефон.
— Тимофей, ты в своём уме? Я тебе брат.
— Ты мне брат, — согласился Тимофей. — Верни сто двадцать тысяч, брат. С мая прошлого года. Верни — и поговорим о совести.
— Ты сейчас серьёзно про деньги?
— Как ты в мае про две тысячи. Четыре напоминания, помнишь? Я до сих пор помню, там ещё смайлик был.
— Ты жадный стал.
— Пусть, — сказал Тимофей. — Всё, что вы получили от меня за шесть лет, — оставьте себе. Считайте, что это была ваша доля наследства. Она вышла больше, чем эта квартира.
Милана прислала голосовое, длинное, злое, где было слово «предатель» четыре раза. Он выслушал его один раз и не стал слушать второй.
***
Веронику он нашёл случайно и глупо — через фотографию.
Она выложила в закрытом профиле снимок: раскроенный парус на длинном столе, кусок стены и календарь с логотипом мастерской. Другой мастерской, в другом районе. Стася лайкнула, Стася не подумала.
Он приехал туда в субботу, в девять утра, и ждал в переулке два часа. Она вышла в рабочей куртке, с термосом, увидела его и остановилась в пяти шагах.
— Уходи, — сказала Вероника.
— Три минуты.
— У меня смена.
— Три минуты, — повторил он. — Потом уйду и не приеду больше, если скажешь.
Она посмотрела на часы. Потом кивнула.
— Говори.
***
— Дед умер, — начал он.
— Соболезную, — сказала Вероника. — Емельян Игнатьевич был единственным нормальным человеком в вашей семье.
— Он оставил мне квартиру. Двушку, на Кузнечной, сорок восемь метров. Мою. Без аренды, без хозяек, без «до тринадцатого числа».
— Поздравляю. Живи.
— Мать требует разделить. Аркадий требует. Милана требует.
— И ты приехал спросить у меня разрешения? — она усмехнулась. — Опоздал на год.
— Я приехал сказать, что я отказал. Всем. Наглухо.
Вероника молчала. Он достал из кармана связку и протянул ей — два ключа на стальном кольце, с бумажной биркой, где рукой деда было выведено «Кузнечная».
— Возьми.
— Зачем?
— Потому что там нужен человек, который со мной был, когда у меня было семь тысяч на месяц, — сказал Тимофей. — А не те, кто был, когда я платил.
***
— Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал? — спросила она. — Я вышла из своей квартиры с чемоданом, потому что моё место занял человек, которого я не приглашала.
— Понимаю.
— Ты не понимаешь. Я три месяца жила на восемнадцати метрах у трамвайного кольца и была там счастливее, чем с тобой в последний год. Вот это ты понимаешь?
Он опустил голову.
— Я двадцать один день не разговаривал с тобой, — сказал он. — Я считал тебя расчётливой. Я всем рассказывал, какая ты. А потом семнадцать дней прожил с Миланой и понял, что ты просто умела считать раньше меня.
— Она тебе хоть спасибо сказала?
— Она сказала, что не заказывала мою нищету.
Вероника кивнула, будто получила подтверждение диагноза.
— Я не верю тебе, — сказала она. — Не потому, что ты плохой. Потому что ты слабый. А слабый предаст ещё раз, просто потому что не сможет отказать.
— Проверь, — сказал Тимофей.
***
Она вернулась через одиннадцать дней. Не сразу, не бегом: сначала пришла посмотреть квартиру, потом привезла две сумки, потом договорилась с Зинаидой Львовной, оставила ей деньги за месяц вперёд и цветы поливала ещё две недели, пока старуха не нашла новую жиличку.
В квартире деда пахло… — нет, там просто было тихо, толстые стены, никаких соседских телевизоров. На стене висел портрет Емельяна Игнатьевича в костюме, с медалью комбината. Под ним — старая швейная машинка на чугунной станине.
— Он мне на ней рубашки перешивал, — сказал Тимофей. — Я был худой, всё висело.
— Оставим, — сказала Вероника, и это было первое «мы» за долгое время.
Они поставили её стол у окна в маленькой комнате, потому что раскрой требовал света. Он повесил полки сам, кривовато, но крепко. Аренда закончилась как понятие — осталась только коммуналка и еда.
***
На восьмой день в дверь позвонили.
Тимофей открыл. На пороге стояла Милана с теми же двумя чемоданами и рюкзаком, в куртке не пудрового цвета.
— Привет, — сказала она бодро. — Я подумала и решила ещё раз попробовать. Тут же теперь метров много. Я в маленькой лягу, мне много не надо.
— Нет, — сказал Тимофей.
— Что «нет»?
— Ты здесь не живёшь.
Милана шагнула вперёд, но он не отступил и придержал дверь ладонью.
— Ты меня не пустишь? — она даже засмеялась, но смеяться было не над чем. — Я твоя сестра. Я с поезда. У меня чемоданы.
— В восьми минутах хостел, — сказал Тимофей. — Восемьсот в сутки. Могу проводить.
— Это она тебя настроила!
— Это я предупреждал, — сказал он. — Дословно: «В моей квартире больше никто не живёт». Ты слышала это от матери. Значит, ты знала и всё равно приехала.
***
Он достал телефон и набрал мать при сестре, включив громкую связь.
— Раиса Петровна, — сказал он, и мать даже задохнулась от отчества. — Милана у моей двери с чемоданами. Я её не впускаю. Я говорил вам месяц назад: никто в этой квартире жить не будет. Забирайте её обратно, билет оплатите сами.
— Ты выгоняешь родную сестру на улицу!
— Я не пускаю в свой дом взрослую женщину, которая приехала без приглашения, — сказал он. — Улица тут ни при чём, у неё карта с вашими деньгами.
— Бессердечный!
— Возможно, — согласился Тимофей. — Зато платёжеспособный впервые в жизни.
Милана крутилась рядом, тянула трубку к себе, потом плюнула словами:
— Ты об этом пожалеешь, — и покатила чемоданы к лифту.
Он закрыл дверь, повернул замок и постоял, держась за ручку. Потом отпустил.
***
Мать позвонила ещё раз, вечером.
— Значит, так, — сказала она. — Я поняла. Милана рассказала, кто у тебя в квартире.
— Моя жена.
— Она! — Раиса Петровна выговорила это местоимение как обвинение. — Она вернулась, как только узнала про наследство. Дождалась, пока квартира появится, и вернулась. Ты слепой?
— Она вернулась, когда я перестал вас содержать, — сказал Тимофей. — Это разные события, мама, и они произошли в разном порядке.
— Она тебя настроила против семьи!
— Меня настроил дед. Завещанием.
— Ты пожалеешь, — сказала мать. — Останешься с ней один, без родни, никому не нужный.
— С ней — не один, — сказал он и попрощался.
Потом он выключил звук у телефона до утра — не назло, а чтобы поспать.
***
Аркадий написал через неделю: «Слушай, ну хоть треть. По-человечески».
Тимофей ответил: «Сто двадцать тысяч, май прошлого года. Как вернёшь — обсудим человеческое».
Аркадий больше не писал.
Раиса Петровна перестала звонить сама и начала звонить по праздникам, коротко, сухо, каждый раз с оттенком того, что её обидели навсегда. Милана заблокировала брата в трёх местах, но следила через чужие профили.
На дни рождения Тимофей теперь отправлял открытки. Обычные, бумажные, с подписью от руки — «Здоровья. Тимофей». Ни витаминов, ни курток, ни кофе за три восемьсот. Ни рубля.
Вероника видела, как он клеит марку, и спросила один раз:
— Не тяжело?
— Тяжело было раньше, — сказал он. — Тогда я платил и всё равно был плохим. Теперь не плачу и плохой. Разница в двадцати одной тысяче четырёхстах рублях в месяц.
***
Они закрыли кредитку в феврале. Полностью, до нуля, и Вероника сфотографировала экран с нулём и отправила отцу.
Илья Матвеевич перезвонил сразу.
— Молодцы. Может, вам подкинуть на обследование?
— Не надо, папа, — сказала Вероника. — Мы сами. Первый раз — сами.
— А он как?
— Он теперь дверь держит, — сказала она. — С той стороны.
Отец помолчал и сказал то, что говорят люди, которые сторожат водозабор тридцать лет:
— Это самое сложное, дочка. Держать дверь против своих.
***
В марте Тимофей взял отгул и они пошли в консультацию. Он ждал в коридоре, вертя в руках связку с бумажной биркой «Кузнечная», написанной дедовой рукой.
Вечером Вероника перешила чехол на старое кресло Емельяна Игнатьевича — руки помнили парусный шов, и получилось так крепко, что кресло переживёт их обоих.
— Знаешь, чего я боюсь? — сказала она, не поднимая глаз от работы.
— Скажи.
— Что однажды позвонит твоя мать и заплачет. Не потребует — заплачет. И ты поедешь.
— Поеду, — сказал Тимофей. — Если заболеет — поеду и заплачу за врача. Это не то же самое, что кофе и консилер.
— А если она попросит квартиру продать и поделить?
— Тогда я напомню, кто сидел рядом, когда у меня было семь тысяч и никто не звонил, — сказал он.
Вероника закусила нитку, оборвала её и посмотрела на мужа так, как не смотрела почти год: без счётов, без ножа под рёбрами, без подсчёта дней.
Судьба их семьи всё ещё висела на одном стежке — но стежок держал.
