Часть первая
Нина шла быстро, почти волокла Олю за руку, и злилась на себя за эту спешку. Свекровь позвонила в четыре, когда Нина ещё отмывала кисточкой позвонок ископаемого ящера, и голос у неё был такой, будто приглашали не в гости, а на срочную эвакуацию. Тётя Жанна приехала на один день, тётя Жанна хочет увидеть всех, тётя Жанна не молодеет.
— Мам, а у бабушки будет тот пирог? — Оля подпрыгивала на каждой второй плитке. — С вишней который.
— Будет, если тётя Жанна его по дороге не съела.
— А тётя Жанна большая?
— Тётя Жанна громкая. Это страшнее.
Телефон завибрировал в кармане куртки, и Нина, не сбавляя шага, поднесла его к уху. На экране горело «Галка», а Галка просто так не звонила — Галка звонила либо с новостями, либо с катастрофами.
— Ну? — сказала Нина.
— Тяпу сбили, — выдохнула Галя. — Во дворе, представляешь? Прямо у подъезда. Этот умник задом сдавал, музыку врубил, ничего не слышит, ничего не видит.
— Живая?
— Живая. Слава сейчас оперирует, таз в трёх местах. Он сказал — шансы есть, но недели две будет лежать пластом.
Нина перехватила Олину ладонь покрепче и мысленно прокляла всех, кто сдаёт задом под музыку. Галя нашла эту рыжую дворнягу три года назад в коробке у гаражей и с тех пор носилась с ней, как с наследной принцессой. Собака была единственным существом, которое Галю никогда не подводило.
— Слава — это тот, у которого клиника на Полевой? — уточнила Нина.
— Он самый. Золотые руки, желчный характер. Он мне сразу сказал: «Женщина, не рыдайте над столом, вы мне свет загораживаете».
— Нормальный мужик. В выходные приду, привезу вам чего-нибудь. И Тяпе, и тебе.
— Приходи, — сказала Галя. — Только не с сочувствием. С едой.
Нина сунула телефон в карман и выключила звук, потому что впереди уже громоздилось офисное здание — двенадцать этажей стекла, серое и самодовольное, как чиновник в новом костюме. Рабочий день кончился, и здание выплёвывало людей пачками, они текли к парковке, к остановке, к жизни. Егор всегда задерживался. Егор всегда говорил, что отдел неразрушающего контроля — это не то место, откуда уходят вовремя.
— Мам, а у папы там правда живут динозавры? — спросила Оля.
— У папы там живут трещины. Он ищет трещины в мостах, чтобы мосты не падали.
— А если он не найдёт?
— Тогда мост упадёт, — сказала Нина. — Поэтому папа очень внимательный.
Внизу за стойкой сидел Игорь, охранник, человек-справочник с вечной кроссвордом на коленях. Он поднял голову, увидел Олю и сделал такое лицо, будто в холл занесли новогоднюю ёлку.
— О, начальственная семья! — обрадовался он. — Егор Викторович ещё наверху, я его не отмечал.
— Мы за ним, — сказала Нина. — Пропустишь?
— Да заходите, все уже разбежались. На одиннадцатом тихо, как в подвале.
Лифт полз медленно, зеркально, показывая Нине женщину в сером пальто с уставшими глазами и с ребёнком в комбинезоне, разрисованном ящерами. Оля висела на её руке и считала этажи вслух. На восьмом кто-то вошёл, на девятом вышел, и дальше они ехали одни.
Одиннадцатый этаж встретил их выключенным светом в коридоре и рядом стеклянных стен. Стеклянные стены Нина ненавидела всегда — она реставрировала кости, а кости требуют полумрака и уединения, ей было дико работать в аквариуме. Оля дёрнула её за рукав и потащила смотреть на макет моста под колпаком.
— Мама, а это папин мост?
— Один из.
— А почему он такой маленький?
— Потому что настоящий не влез бы в кабинет.
Нина повернула к угловому кабинету, где горела единственная лампа, и остановилась. Через стекло было видно всё, до последней детали, до руки, которая держала женщину за талию. Егор стоял, прислонившись к своему столу, и целовал её так, как не целовал Нину года четыре — жадно, обстоятельно, никуда не спеша.
Внутри у Нины что-то щёлкнуло, сухо и деловито, как замок кофра с инструментами. Она не стала считать до десяти, не стала отворачивать дочь, не стала отступать в темноту коридора. Она положила ладонь на дверную ручку и нажала.
Дверь открылась беззвучно, зато голос Нины прозвучал на весь пустой этаж.
— Не отвлекайтесь, — сказала она. — Продолжайте, я подожду.
Женщина отшатнулась так резко, что чуть не села на стол. Егор выпрямился, и лицо у него сделалось глупое, растерянное, как у школьника, которого поймали с сигаретой за стадионом. Он открыл рот, издал звук, похожий на «Нин», и замолчал.
— Пап, а что ты делал? — спросила Оля из-за маминой спины.
— Папа целовался, — ровно ответила Нина. — С этой тётей. Он потом сам тебе объяснит, зачем.
— Нина, послушай…
— Помолчи.
Она сделала три шага и оказалась вплотную к женщине. Та была моложе, тоньше, с прекрасными волосами и с ужасом в глазах, и от неё веяло тем самым коротким счастьем, которое длится ровно до момента, пока не откроется дверь.
— Это кто такая? — и её палец упёрся в грудь женщины. — Кто я спрашиваю?
— Я… Анастасия. Я работаю…
— Работаешь, — повторила Нина. — Вижу, как ты работаешь. С полной самоотдачей.
— Нина, прекрати, ребёнок же, — выдавил Егор.
— Ребёнок уже всё видел, — не поворачиваясь, сказала Нина. — Вопросы к тебе, не ко мне.
Настя рванулась было к двери, но Нина шагнула вбок и встала на пути. Она не трогала её, не хватала за рукав — просто стояла, и почему-то этого хватило, чтобы девушка застыла с сумкой, прижатой к животу.
— Стоять, — сказала Нина. — Ты в мою семью зашла без стука, так и выйдешь под мой счёт. Ты, я так понимаю, решила увести женатого мужчину.
— Я никого не уводила…
— Уводила, уводила. Тогда слушай, что ты выигрываешь. Ты знаешь, что такое быть замужем? Это не поцелуи в пустом офисе после шести.
— Я не…
— Это быт, — продолжала Нина спокойно, и от этого спокойствия у Насти дрожали губы. — Это его носки на батарее и его матери звонки по три раза в день. Это температура тридцать девять и семь в четыре утра, когда он говорит: «Ты же лучше знаешь, что делать». Это его настроение, которое надо угадывать по звуку ключа в замке.
— Хватит, — сказал Егор.
— Это, — Нина чуть повысила голос, — двенадцать лет, из которых пять — с ребёнком, который сейчас стоит у двери и смотрит на своего папу. Ты этого хочешь?
Настя рванулась к выходу второй раз, и на этот раз Нина отступила в сторону.
— Пошла вон, — сказала она в спину.
Дверь дёрнулась, каблуки простучали по коридору, вызов лифта пискнул трижды подряд — она долбила по кнопке. Оля с интересом смотрела ей вслед, потом задрала голову.
— Мам, а она плачет?
— Она торопится, солнышко. У неё много дел.
Егор всё ещё стоял у стола и почему-то держал в руке карандаш, которого минуту назад в руке не было. Нина открыла сумку, достала пачку салфеток, вытянула одну и протянула ему через стол — аккуратно, двумя пальцами.
— Вытри рот, — сказала она. — У тебя вся щека в помаде. Родная тётка приехала, ей это будет интересно.
— Какая тётка?
— Твоя. Жанна. На один день. Твоя мать звонила в четыре, просила привезти всех: тебя, меня и Олю. Она хочет видеть племянника, невестку и внучку. Мы едем.
Егор взял салфетку и стал тереть щёку, зачем-то глядя в тёмное стекло, как в зеркало. Нина застегнула Оле верхнюю пуговицу и поправила ей шапку.
— Нина, — сказал он тихо. — Ты…
— Мы опаздываем, — сказала она. — Ключи от машины у тебя в левом кармане, ты их всегда туда суёшь. Поехали.
Часть вторая
Настя вылетела из здания, как будто за ней гнались, и на крыльце едва не сшибла Зою. Та стояла с телефоном в руке, в короткой куртке и с той самой ленивой уверенностью, которую даёт человеку регулярная физическая нагрузка — Зоя третий год натаскивала взрослых на стрельбу из лука и умела смотреть в упор.
— Ты чего такая? — спросила Зоя. — Красная вся, как из бани.
— Меня застукала жена Егора.
— Кошмар, — сказала Зоя без всякого кошмара в голосе. — Прям в кабинете?
— Прямо в кабинете. Со стеклянными стенами, представляешь? Мы там… а она с дочкой. С дочкой, Зой! Пять лет девочке, она смотрела на меня снизу вверх и спрашивала, что папа делает.
— Ну всё, — заключила Зоя. — Потеряла ты мужика.
— Да при чём тут мужик! — Настя дёрнула сумку на плече. — Она мне пальцем в грудь тыкала. Пальцем! И сказала: «Пошла вон». Как собаке. Я стояла и не могла ни слова сказать, у меня язык отнялся.
— А чего ты хотела? Что она тебе стихи прочитает?
— Я вообще ничего не хотела. — Настя вытерла ладонью щёку. — Мне теперь как на работу идти? Он же мой начальник. Начальник отдела, у меня допуск через него подписывается, командировки через него, всё через него.
— И что?
— А то, что он меня в другой отдел переведёт. Или уволит вообще, чтобы под ногами не путалась. Мужики так и делают, я знаю. Проще выкинуть, чем каждый день видеть напоминание.
Зоя усмехнулась и качнула головой.
— Пусть попробует. Не имеет права. Ты по трудовому договору работаешь, а не по договору поцелуев. У тебя разряд, у тебя допуски, у тебя аттестация по ультразвуку — где он тебе замену найдёт за две недели?
— Он найдёт.
— Не найдёт. И вообще — что тут такого? — Зоя пожала плечами. — Вас было двое, а не ты его в подсобку затащила. Он взрослый мужик, начальник с кабинетом. Никто ему рот не зажимал, никто руку не выкручивал. Связь обоюдная. Вот пусть теперь обоюдно и расхлёбывает.
— Ты не понимаешь. Она даже не кричала.
— Ну и дура, что не кричала. Кричала бы — легче было бы.
— Вот именно, — сказала Настя. — Легче.
Она пошла к остановке быстрым злым шагом, а Зоя осталась на крыльце и посмотрела ей вслед. «Ну и ну, — подумала она. — Вляпалась подруга по самое некуда». Телефон в руке ожил, и на экране вспыхнуло короткое: «Артур».
Зоя оглянулась по сторонам прежде, чем ответить, — быстро, привычно, как оглядываются люди, у которых есть что прятать. Оглядываться было незачем: Олег ушёл на вахту одиннадцать дней назад и вернётся не раньше двадцатого, между ними полторы тысячи километров и плохая связь.
— Да, — сказала она в трубку. — Освободилась. Ага. Через сорок минут, у тебя? Ладно, привезу. Всё, еду.
Она сунула телефон в карман, поправила ремень сумки и пошла к парковке ровным шагом человека, которому не в чем себя упрекнуть.
***
В машине Оля пела песню про мамонта, а взрослые молчали. Егор дважды порывался что-то сказать и дважды закрывал рот, потому что Нина смотрела прямо перед собой, спокойно и внимательно, как будто ехала не с мужем, а с таксистом, которому не доверяет.
Тётя Жанна встретила их в дверях, распахнув руки, и первым делом сгребла Егора.
— Егорка! Господи, какой стал! Плечи-то, плечи! А худой почему? Алла, ты его что, не кормишь?
— Он в командировках вечно, — сказала свекровь Алла Сергеевна, вытирая руки о полотенце. — Мосты его.
— Мосты! — восхитилась тётка. — Мальчик мой мосты проверяет! А если он не проверит?
— Тогда мост упадёт, — солидно сказала Оля из-за маминой ноги.
Тётка ахнула и переключилась на неё, и следующие полчаса Оля была тискана, поднимаема, кружима и допрашиваема на предмет любимого цвета, любимого мультика и наличия жениха в детском саду. Нина сидела с краю и отвечала, когда спрашивали, ровно столько, сколько требовалось.
— Нин, а ты всё со своими костями? — спросила тётка.
— Всё с ними.
— И не страшно? Мёртвое же.
— Мёртвое не врёт, — сказала Нина. — Кость показывает всё, как было. Где перелом, где болезнь, где голодал, где дрался. Сорок миллионов лет прошло, а всё написано.
— Ужас какой, — с удовольствием сказала тётка. — Егорка, а ты чего молчишь весь вечер? Женился и онемел?
— Устал, — коротко сказал Егор.
— Все вы устали, — вздохнула Алла Сергеевна и подложила ему добавки.
Нина посмотрела на мужа через стол и подумала, что впервые за много лет видит его точно, без своих домыслов, — как отпрепарированный образец. Начальник отдела, тридцать шесть лет, костюм, кабинет, восемнадцать человек в подчинении. И сидит, как двоечник у директора, и не может проглотить кусок.
Домой ехали в темноте, Оля спала на заднем сиденье, пристёгнутая, с открытым ртом. Нина отнесла её в комнату, раздела, уложила и вышла в коридор. Егор ждал там, привалившись к косяку.
— Нин, слушай. Это недоразумение.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Согласна, — сказала Нина. — Недоразумение.
— Ты издеваешься?
— Я соглашаюсь. Ты сказал — я согласилась. Что тебе ещё нужно?
Он потоптался, поискал слова и не нашёл ни одного, которое не звучало бы жалко. Нина прошла мимо него в ванную и закрыла дверь, а Егор ещё минуты три стоял в тёмном коридоре, и ему было стыдно так, как не было со школы. Его, руководителя, при подчинённой отчитали, ткнули пальцем и приказали ей выйти вон — и он не сказал ни слова.
Часть третья
Неделя прошла тихо, и от этой тишины Егор нервничал. Нина готовила, водила Олю на танцы, вечерами разбирала фотографии рёбер какого-то плезиозавра и разговаривала с мужем ровно и вежливо. Ни упрёка, ни намёка, ни одного лишнего взгляда.
В субботу вечером она вышла из спальни в тёмно-зелёном платье, которое надевала два раза в жизни, с уложенными волосами и с помадой. Егор оторвался от телевизора и посмотрел на неё снизу вверх.
— Ты куда?
— К Славику.
— К кому?
— К Славику, — повторила Нина, застёгивая ремешок на туфле. — Не только же ты имеешь право на любовницы. Я тоже имею. Оля в своей комнате, поужинала, спать в девять. Мультик один, не три.
— Нина.
— Что?
— Ты сейчас пошутила?
— Я сейчас ухожу, — сказала она и закрыла за собой дверь.
Егор сидел на диване и слушал, как в тишине работает холодильник. Первые минуты он честно принимал это за дурацкую шутку: ну не может человек вот так, при муже, при дочери, назвать имя и уйти. Потом он посмотрел на часы, потом ещё раз, и внутри стало горячо и мутно.
Он написал ей. «Ты где?» — не прочитано. «Немедленно ответь» — не прочитано. Через сорок минут злость дошла до горла и встала там комом, и когда телефон зазвонил, он схватил его, не глядя.
— Егорушка, — сказала мать. — Я тут пирог сделала, завтра приезжайте с утра. А как там Нина?
— А Нина, — сказал он, — пошла к любовнику.
— Что?
— К любовнику пошла. Славик у неё. Мне дочь подкинула и ушла.
Он нажал отбой и швырнул телефон на диван, и телефон мягко утонул в подушке.
***
Алла Сергеевна посмотрела на замолчавший экран и не поняла ровным счётом ничего. Звонить невестке было нелепо: что она спросит — «Нина, ты правда у любовника?». Она подождала минуту, потом набрала сына снова.
— Объясни толком, — потребовала она. — Вы поругались?
— Не ругались.
— Тогда что за бред ты мне сказал?
— Она не скрывает даже, — сказал Егор, и голос у него дрогнул от злости. — Мам, она оделась, как на праздник, накрасилась, и в дверях мне сообщила: иду к Славику. Прямым текстом. Дочь на меня оставила и пошла.
— Какой Славик? Откуда взялся?
— Откуда я знаю, откуда он взялся! Ниоткуда! Из воздуха!
— Так, — сказала мать. — Никуда не уходи.
Через полчаса она стояла у него в прихожей, в пальто, с сумкой на локте, и в глазах у неё было следствие, суд и приговор одновременно.
— Рассказывай, — сказала она, проходя в комнату. — С самого начала. Не может так быть, чтобы женщина на пустом месте завела любовника. Двенадцать лет жила, а на тринадцатый ей приспичило?
— Значит, приспичило.
— Егор.
— Что «Егор»? Мам, ты меня допрашивать пришла или ей адвоката искать?
— Я пришла разобраться. Ты что-то сделал?
Он мог сказать. Он даже начал — «мам, тут такое дело» — и остановился. Перед глазами встало стекло, коридор, палец в чужую грудь и слово «вон», и рассказывать это матери было выше всяких сил.
— Ничего я не сделал, — сказал он. — Работаю. Деньги ношу. Мост на Ветлужской сдали на два месяца раньше срока, я месяц дома почти не бывал.
— Вот, — подхватила мать. — Может, в этом и дело? Не бывал.
— То есть я виноват?
— Я не говорю, что виноват. Я говорю — думай.
— Я думаю! — Егор вскочил и заходил по комнате. — Я целую неделю думаю, что она какая-то не такая. Ходит, улыбается, разговаривает вежливо. Я её двенадцать лет знаю, она так себя не ведёт, если всё нормально. Значит, было куда ходить, было о чём молчать.
— И ты сразу — любовник.
— А ты дай другое объяснение!
Он схватил телефон, нашёл в контактах «Галка (подруга Н.)» и нажал вызов. Мать привстала:
— Ты кому?
— Подруге её. Уж эта-то в курсе всего.
Галя ответила почти сразу, и по голосу было слышно, что она где-то в дороге.
— Егор? Случилось чего?
— Где Нина?
— В смысле — где? — удивилась Галя. — Почём я знаю, где твоя жена. Она мне не отчитывается.
— Про Славика знаешь?
Возникла пауза. Галя явно соображала, и в этой паузе Егор услышал всё, что хотел услышать: она тянет время, она сочиняет, она прикрывает.
— Ну… — сказала Галя. — Знаю, конечно.
Он нажал отбой и повернулся к матери с таким лицом, будто выложил на стол выигрышную карту.
— Вот. Доказательство. Подруга знает.
— Егорушка, не горячись.
— Я не горячусь. Я в понедельник иду и подаю на развод.
— Ты поговори сначала!
— Я наговорился, — сказал он. — Двенадцать лет наговорился.
Ключ повернулся в замке, и оба замолчали. Нина вошла в прихожую, поставила на пол пакет, стянула туфли и только потом, выпрямившись, посмотрела в комнату.
— О, — сказала она. — Алла Сергеевна. Здравствуйте. Чай будете?
— Нина, — свекровь встала. — Ты мне честно скажи. Ты завела любовника?
Нина медленно перевела взгляд с неё на мужа и обратно.
— А откуда такая интересная информация?
— От меня, — сказал Егор. — Ты сама, у двери, час назад что сказала? Слово в слово повторить? Ты сказала: иду к Славику.
— Сказала.
— Ну вот!
— Оля! — позвала Нина, не повышая голоса. — Иди сюда, солнышко. Только тапки надень.
Оля прошлёпала из своей комнаты, обняла бабушку за ногу и выжидающе задрала голову.
— Оль, — сказала Нина. — Расскажи бабушке и папе, кто такой дядя Слава.
— Дядя Слава — ветеринар, — с готовностью сообщила Оля. — Он лечит собачку тёти Гали. Собачку зовут Тяпа, её машина стукнула, и у неё тут всё сломалось. Дядя Слава ей туда железочки поставил, а она их грызёт, и на неё надели воротник как у клоуна.
Алла Сергеевна выдохнула так, что качнулась бахрома на скатерти, и села обратно.
— Господи, — сказала она. — Ветеринар.
— Ветеринар, — подтвердила Нина. — Клиника на Полевой, работает до одиннадцати, потому что все катастрофы случаются вечером. Я возила Гале деньги и еду, а потом мы сидели у Тяпы, и Слава объяснял, как её выхаживать. У Гали руки трясутся, ей одной страшно.
— Могла сказать! — рявкнул Егор.
— Я сказала. Я сказала ровно то, что ты услышал. Ты услышал то, что хотел.
— Ты специально это подстроила!
— Оль, — Нина погладила дочь по голове. — А теперь расскажи бабушке про тётю в папином кабинете.
— Нина! — Егор шагнул вперёд. — Не смей. Оля, иди в комнату.
— Про ту тётю, с которой папа целовался? — уточнила Оля.
В комнате стало очень тихо. Алла Сергеевна медленно повернула голову к сыну, и лицо у неё сделалось незнакомое, каменное.
— Да, солнышко, про неё, — сказала Нина. — Оль, иди досматривай мультик, я сейчас приду.
Девочка ушла, шлёпая тапками. Свекровь сидела, положив руки на колени, и смотрела на Егора снизу вверх, а он стоял посреди комнаты, и деваться ему было решительно некуда.
Часть четвёртая
— Мам, — сказал он наконец. — Это случайно вышло.
— Случайно, — повторила Алла Сергеевна.
— Ну да. Задержались, замотались, вечер, отчёт по мосту. Оно само как-то. Что тут такого-то? Все живы.
— Действительно, — сказала Нина. — Что тут такого?
Она сложила руки на груди — нет, не сложила, просто опустила их вдоль тела и стояла босая, в зелёном платье, посреди своей комнаты.
— Раз ничего такого, то и я имею полное право, — продолжила она. — Я, собственно, поэтому и решила завести себе любовника. Как ты — случайно. Замотаюсь, вечер, кости, отчёт по плезиозавру, и оно само как-то.
— Ты с ума сошла? — сказал Егор.
— Нина, ты сейчас шутишь или как? — спросила свекровь.
— А как вы думаете?
Алла Сергеевна помолчала секунд десять, глядя то на невестку, то на сына, и вдруг усмехнулась, коротко и невесело.
— Зеркало, — сказала она. — Ты ему зеркало поставила.
— Поставила.
— И правильно. — Свекровь хлопнула ладонью по колену. — Егор, слышишь? Правильно! Что тут такого, а? Если муж себе позволяет целоваться с подчинённой при живой жене, то и жена имеет полное право. Один закон на двоих.
— Мам, ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты на её стороне?
— Я на стороне справедливости, — отрезала мать. — Ты мне час доказывал, что она гулящая. Ты мне подругу её обзванивал, как участковый. Ты развод собрался подавать в понедельник! А сам ходил и молчал про свой кабинет. Ты кого позоришь, дурень? Меня позоришь.
— Я не хотел, чтобы ты знала.
— Так теперь знаю. И внучка знает. Ей пять лет, и она это будет помнить в тридцать, вот увидишь.
Она поднялась, застегнула пальто и остановилась перед Ниной.
— Нин. Прости меня, старую. Я в дверях с допросом на тебя пошла.
— Вы не знали.
— Не знала, — сказала свекровь. — Он мне сказал, я и поверила. Мать всегда сыну верит, дура такая. — Она задержалась в дверях и обернулась. — Ты только сгоряча ничего не делай.
— Не буду, — сказала Нина. — Я вообще ничего не делаю сгоряча. У меня работа такая: одно неверное движение — и на кости трещина, которую никто уже не заклеит.
Дверь закрылась. Егор стоял у стены и тёр ладонью затылок.
— Ну и что теперь? — сказал он. — Что дальше делать будем? Разводиться?
— А ты как хочешь?
— Я не хочу. — Он шагнул к ней. — Нин, клянусь: этого больше не повторится. Никогда. Слышишь? Я всё прекращу, я её из отдела уберу, я…
— Стоп. — Нина подняла ладонь. — Не бросайся словами. Ты уже один раз клялся. На нашей свадьбе, при семидесяти свидетелях, ты говорил про верность, и говорил очень красиво, у тебя даже голос дрожал. Я помню. Вот результат стоит передо мной и трёт затылок.
— Я…
— Я не буду за тобой следить, — продолжила она. — Не буду проверять телефон, вынюхивать, ездить к твоему офису и караулить у лифта. Мне это неинтересно. И верность твоя мне больше не нужна.
— Как это — не нужна?
— Так. Она у тебя дырявая. Я двенадцать лет держала эту конструкцию, а держать надо было вдвоём. Ты своё плечо убрал.
Егор опустился на стул, потом снова встал.
— Нин, прости меня. Я правда…
— Не надо, — сказала она. — Не извиняйся. Я теперь знаю цену твоим словам, и она невысокая. Надеюсь, ты понимаешь, что должен будешь сделать. Не заставляй меня говорить это вслух.
Он смотрел на неё и не понимал. В голове толкались варианты, один хуже другого: съехать из её квартиры — квартира была Нинина, от бабушки, и это всегда лежало между ними невысказанным; подать на развод самому; уволить Настю; отдать деньги; согласиться, что теперь у жены будет своя личная жизнь; уехать на время к матери. Каждый вариант был как удар по пальцу.
— Скажи прямо, — попросил он.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я устала объяснять взрослому мужчине очевидное, — сказала Нина и пошла в комнату к дочери. — Спи в проходной. Постель в шкафу.
Она остановилась в дверях и добавила, не оборачиваясь:
— Завтра в семь. Кафе «Пастила» на Кузнечной. Приведёшь её.
— Кого?
— Настю свою. Я тоже приду. Поговорим.
— Зачем? — Он даже руками развёл. — Всё кончено, я с ней завтра же…
— Я не прошу, — сказала Нина. — Я настаиваю.
Часть пятая
Олю Нина отвезла к своей матери в пять, наврала что-то про рабочую встречу, поцеловала и уехала. В кафе она пришла первой, села у стены, заказала воду и стала ждать, положив телефон на стол.
Егор с Настей появились в семь ноль пять и вошли, как заходят в кабинет к стоматологу. Настя была в чёрном, без косметики, с прямой спиной и мёртвым лицом. Егор шёл на полшага позади и от этого казался ниже.
— Садитесь, — сказала Нина. — Давайте познакомимся нормально. Я Нина. А вас как?
— Настя, — сказал Егор.
— Я у неё спросила.
— Анастасия, — сказала девушка.
— Очень приятно. — Нина отодвинула стакан. — Я не буду кричать. Я уже отработала своё в кабинете. Я просто хочу задать вам два вопроса, и вы на них ответите честно, потому что врать здесь бессмысленно — все всё видели.
— Хорошо, — тихо сказала Настя.
— Вам нравится Егор?
Настя посмотрела на него, потом на скатерть, потом опять на Нину.
— Мне неловко.
— Мне тоже неловко, — сказала Нина. — Но я сижу, не дерусь, не швыряюсь, разговариваю с вами вежливо. Вы видите. Так что отвечайте.
— Да, — сказала Настя. — Нравится.
— Хорошо. Второй вопрос. Вы хотели бы быть его женой?
— А это… возможно? — вырвалось у Насти.
— Да или нет.
— Да, — сказала она. — Хотела бы.
Егор дёрнулся на стуле.
— Так, стоп. Настя, ты чего? Нин, это цирк какой-то.
— Помолчи, — сказала Нина, не глядя на него. — Настя, вы понимаете, что он вам не сказал ни слова о разводе за все ваши… сколько там? Полгода?
— Четыре месяца.
— Четыре месяца. — Нина кивнула. — И он говорил вам, что любит?
— Говорил.
— И что жена его не понимает?
— Что вы… заняты своими костями, — Настя опустила глаза. — Что вам ничего не нужно.
— Замечательно, — сказала Нина. — Мне действительно ничего не нужно. Особенно теперь.
Она взяла телефон, разблокировала, открыла приложение и повернула экран к мужу. Егор наклонился, прочитал и медленно поднял глаза.
— Ты подала?
— Подала. Сегодня в четыре. Осталось твоё подтверждение — вот тут кнопка. Ты подтвердишь его сейчас, при мне и при ней, и заберёшь её к себе. Только не в мою квартиру. Шустро это делай, у меня ребёнок у бабушки.
— Я не буду.
— Будешь.
— Нина, я никуда не поеду. — Он говорил громко, но глаза у него бегали. — Я сказал, что всё прекращаю. Настя, скажи ей.
Настя молчала. Она смотрела на Егора спокойно и внимательно, и в этом взгляде было куда больше вопроса, чем поддержки.
— Смотри, какая ситуация, — сказала Нина. — Ты сейчас неловок дважды. Передо мной — потому что оказался бесхребетным. И перед ней — потому что она вслух сказала, что хочет за тебя замуж, а ты жмёшься, как школьник у доски. Останься мужчиной хотя бы в этой мелочи.
— Это не мелочь.
— Для тебя — мелочь. Ты же говорил: что тут такого. Вот и здесь — что тут такого. Одно нажатие пальцем.
Он взял свой телефон. Подержал. Посмотрел на Настю — она не отвела глаз. Посмотрел на Нину — она ждала, положив ладони на стол, спокойная, как хирург.
Он нажал.
— Поздравляю, — сказала Нина. — Как получишь документы, можете идти в загс, там сейчас очередей нет. Но, милый, с этой минуты ты мне никто. Ночуешь где хочешь. Вещи твои я в понедельник отправлю к твоей матери, я с ней договорюсь, она женщина здравая.
— Нина, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты натворила?
— Понимаю, — сказала она, вставая. — Я сделала то, что ты сделал неделю назад. Просто оформила документально. Ты же любишь, когда всё по инструкции.
Она вышла, не оглядываясь на столик, и дверь мягко закрылась за ней.
***
Настя выдохнула и вдруг улыбнулась.
— Ты чего радуешься? — зло спросил Егор. — Ты зачем это сказала? Про жену.
— А что я должна была сказать?
— Что ничего не хочешь! Что это было временно! Она бы отстала!
— Ты сам говорил, что любишь меня, — сказала Настя. — Причём говорил не один раз, а красиво, с подробностями. А двоих одновременно любить нельзя. Это уже не любовь, это самообман с двумя адресами.
— Ты не понимаешь, что произошло. Я семью потерял. Дочь.
— Понимаю, — сказала она и стала надевать куртку. — И ещё я поняла, что ты мне не нужен.
— Что?
— Не нужен. — Настя встала. — Я правда хотела. Я даже сегодня шла и думала: пусть будет скандал, пусть, зато потом всё честно. А потом я посмотрела, как ты нажал пальцем на экран. Двенадцать лет, ребёнок, женщина, которая тебя вытаскивала из всего — одно движение. Секунда.
— Меня вынудили!
— Тебя попросили остаться мужчиной, — сказала Настя. — И ты остался ровно тем, кто ты есть. То же самое ты сделаешь и со мной. Только быстрее — у нас всего четыре месяца и никакой дочери.
— Настя.
— В понедельник напишу заявление на перевод, — добавила она. — Сама. Чтобы ты не мучился с формулировками.
Она вышла, и он остался за столиком один, с двумя нетронутыми чашками и счётом на блюдце.
***
Егор сидел долго. Официантка два раза подходила и два раза отходила. Он крутил в голове последние две недели, и с каждым кругом картина складывалась всё удобнее.
Виновата жена. Пришла без предупреждения, поднялась на одиннадцатый, открыла дверь — да кто вообще так делает? Позвонила бы, написала бы, подождала бы внизу. Не увидела бы — и не было бы ничего.
Виновата жена, потому что оделась и заявила про любовника. Спровоцировала. Он неделю ходил, как по стеклу, а она устроила спектакль с ветеринаром и собакой. И матери потом всё вывалила, через ребёнка, при бабушке.
Виновата жена, потому что притащила его в это кафе. Всё же кончилось! Он извинился, он поклялся, он собирался убрать Настю из отдела. Нет — надо было сделать красиво, показательно, чтобы он сам нажал кнопку.
Да, целовался. Да, было и больше. Но он же признал, он же не отпирался, он же был готов всё исправить. А ему не дали. Ему просто не дали шанса, и теперь он сидит в кафе один, и домой ему идти нельзя, потому что домой сказали не приходить.
Он оплатил счёт, вышел на улицу и остановился на тротуаре, потому что впервые за много лет не знал, в какую сторону идти.
***
Нина дошла до угла, свернула и заплакала. Она держалась в кабинете, держалась при свекрови, держалась в кафе, держалась ровно до этого поворота — а тут её отпустило, и слёзы пошли сами, злые, крупные, неудобные.
Она не думала, что кончится так. Она проверяла: встанет он на сторону семьи или предаст снова. Хотела услышать не «клянусь» и не «прости», а одно-единственное — «нет, я никуда не пойду и никого не заберу, и делай со мной что хочешь». Одна фраза.
Он нажал кнопку.
Нина остановилась у аптечной витрины, достала салфетку — ту самую пачку, из которой на прошлой неделе подавала ему салфетку в кабинете, — и вытерла лицо.
— Всё, — сказала она вслух. — Хватит ныть по прошлому.
Она высморкалась, выбросила салфетку в урну и пошла к остановке. Кто предал один раз, тот предаст и второй — это не мудрость, это статистика. А статистику Нина уважала.
Телефон в сумке завибрировал. На экране горело: «Алла Сергеевна».
