Лифт хрипел на третьем этаже уже вторую неделю, и Алиса привычно шла пешком, считая ступеньки. На площадке седьмого этажа стояли два чемодана размером с холодильник, перевязанные бельевой верёвкой. Рядом громоздились клетчатые сумки и картонная коробка, из которой торчал алюминиевый черпак.
Алиса остановилась. Ключ уже был в руке, и металл больно вжался в ладонь. Дверь её квартиры была приоткрыта, изнутри доносились чужие голоса — деловитые, хозяйские, обсуждающие, куда лучше поставить сервант.
— Родион, — позвала она с порога. — Это что за перевалочный пункт?
В коридор вышел он — в футболке, с виноватой полуулыбкой, которую она раньше считала милой. За ним, выставив вперёд подбородок, показалась женщина лет шестидесяти в плаще и в уличных ботинках на толстой подошве. Ботинки уже прошлись по светлому ламинату и оставили серые полукруги.
— Алисочка, — сказал Родион. — Ты только не начина… не волнуйся. Это Тамара Игоревна. Моя мать. И Жанна, сестра.
— Я вижу, что не соседи по даче, — ответила Алиса. — Я спрашиваю: почему они внутри, а я снаружи?
Тамара Игоревна оглядела прихожую так, как оценщик оглядывает лом цветного металла. Задержалась на зеркале, на вешалке, на стопке книг у стены. Потом посмотрела на Алису — сверху вниз, хотя была ниже на полголовы.
— Ну здравствуй, — сказала она. — Я приехала к сыну. К сыну, слышишь? Не к тебе. Так что не надо тут глазами сверкать.
— К сыну — это в его квартиру, — сказала Алиса. — Адрес я вам сейчас продиктую. Он такой: нигде.
Из комнаты выглянула Жанна — крупная, круглолицая, с телефоном в руке. Она уже сняла со спинки стула плед Алисы и накинула себе на плечи, будто мёрзла тут годами.
— Роди-ик, — протянула она. — А в дальней комнате диван раскладывается? А то я на узком не сплю, у меня спина.
— Спина у неё, — повторила Алиса. — Родион. В коридор. Немедленно.
Он вышел, прикрыв за собой дверь, и сразу заговорил быстро, глотая окончания. Про то, что не успел позвонить. Про то, что автобус был один, в шесть утра. Про то, что «ну не на вокзале же их оставлять».
— Разуться попроси свою мать, — перебила Алиса. — Она мне пол исполосовала.
— Алис, ну какой пол, тут люди без крыши.
— Люди без крыши стоят на площадке. А в квартире сейчас две женщины, которые уже делят мои комнаты. Я слышала через дверь. «Кабинет ей не нужен, пусть на кухне сидит». Это цитата, Родион. Дословная.
Он потёр шею и отвёл взгляд. И вот тогда Алиса поняла, что дело не в автобусе и не в шести утра.
***
Кухонный стол стал переговорной площадкой поневоле — просто больше сесть было негде: обе комнаты уже оккупировали чемоданы. Родион крутил в пальцах отвёртку, которую вечно таскал в кармане после смен: он налаживал кассовые терминалы и торговые весы, ездил по магазинам, чинил то, что пищало и не считало.
— Рассказывай, — сказала Алиса. — С начала. И без «ну ты понимаешь».
— Мать вложилась, — выдавил он. — В компанию одну. Обещали двадцать два процента в месяц.
— Двадцать два процента, — повторила Алиса. — В месяц. Она их в подвале печатала?
— Не иронизируй. Там всё было солидно, договоры, печати, менеджер приезжал на машине.
— И сколько она вложила?
— Всё. Гробовые, за корову, за огород… И полдеревни уговорила. Кузьмич отдал деньги за трактор. Ещё человек тридцать.
Алиса медленно положила ладони на стол. Не для эффекта — просто чтобы не размахивать руками, а она чувствовала, что вот-вот начнёт.
— То есть твоя мать — не жертва. Твоя мать — агитатор. Она ходила по домам и агитировала.
— Она сама поверила!
— Кузьмич тоже сам поверил. Ему от этого теплее?
Родион молчал, ковыряя отвёрткой край столешницы. Потом сказал глухо:
— Их искать начали. Окна побили. Написали на воротах слово, которое я не повторю. Возвращаться туда нельзя, Алис. Убьют — не убьют, но покалечат.
— И ты решил — а поселю-ка я их в чужую квартиру. Не в свою. В чужую.
— Она не чужая. Мы вместе живём.
— Мы вместе живём, — сказала Алиса ровно. — Семь месяцев. Квартира — родительская. Мама с папой умерли, я осталась одна в трех комнатах и в тишине, и это единственное, что у меня есть материального. Ты въехал сюда, потому что тебе подняли аренду. Помнишь? На восемь тысяч.
— Я плачу за интернет, — сказал он.
Она даже не сразу поняла. Переспросила:
— Что?
— За интернет плачу. И за свет иногда. Значит, тоже имею отношение.
— Родион, за интернет платят пользователи. Собственники платят налог на имущество. Это разные строчки в жизни, дорогой.
В кухню вплыла Тамара Игоревна. Не постучав — тут стучать некуда, но она умудрилась войти так, будто дверь была и она её распахнула ногой.
— Чего вы тут шепчетесь? — спросила она. — Родик, я решила: мы с Жанночкой займём большую комнату, она светлая. Ты с ней, — кивок в сторону Алисы, — в маленькой. А эта твоя каморка с книжками — это же не комната, это склад. Всё равно вывозить.
— «Эта твоя», — повторила Алиса. — Меня зовут Алиса.
— Да мне хоть Клеопатра, — сказала Тамара Игоревна. — Мне сейчас, деточка, не до имён. У меня жизнь порушена.
— У вас — жизнь. А у Кузьмича — трактор.
Тамара Игоревна прищурилась и села напротив, отодвинув стул с противным скрипом.
— Ты мне это не тычь. Меня саму обманули. Я честнее многих: я и себе взяла, и людям добро хотела.
— Добро, — сказала Алиса. — Вы, Тамара Игоревна, добро в кредит раздавали. Под чужой процент.
***
Разговор шёл по кругу третий час и с каждым витком становился злее. Жанна успела разобрать одну сумку, развесить вещи в шкафу Алисы, сдвинуть её платья к краю и объявить, что «плечиков не хватает».
— Родион, — сказала Алиса. — Скажи вслух: на сколько они приехали?
— На месяц. Максимум два.
— Уточни у матери.
Он не стал. Уточнила сама Тамара Игоревна, зашедшая как раз с пустой сумкой в руках:
— Куда мне через месяц, интересно знать? В поле? Долгов — до конца жизни. Люди заявления в полицию понесли, а спрашивают с меня, я же собирала. Так что мы теперь, миленькая, тут. Насовсем. Привыкай.
— Насовсем, — повторила Алиса и посмотрела на Родиона. — А ты говорил — два.
— Мать преуве… она нервничает.
— Она не нервничает. Она озвучивает план. Только план не её. — Алиса встала. — Пойдём в спальню. На два слова.
Спальня была последним местом в квартире, где ещё не лежало чужого барахла. Алиса прикрыла дверь и повернулась к нему.
— Семь месяцев, — сказала она. — Каждую неделю: «Мать тяжело живёт». «Сестре некуда деваться». «Дом старый, крыша течёт». Ты меня готовил, Родион. Как тесто подходить ставят.
— Что за глупости.
— Ты в марте спросил, можно ли твоей матери приехать «посмотреть город». В мае — «а если Жанна поживёт недельку, у неё работа в райцентре кончилась». Я оба раза сказала «нет». А ты не удивился. Ты кивнул. Люди, которые спрашивают всерьёз, удивляются отказу. А ты просто сделал пометку и пошёл дальше.
Он молчал. Стоял, вертел отвёртку и молчал, и в этом молчании было больше признания, чем в любом «да».
— Ты знал, что я не соглашусь, — сказала Алиса. — Поэтому не позвонил. Привёз и поставил перед фактом. Расчёт простой: при живых людях с чемоданами я не смогу отказать. Постесняюсь. Пожалею.
— Алиса, они мои родные, — сказал он наконец. — Ты что, зверь?
— Я не зверь. Я собственник. Пиши разницу, если запомнить не можешь.
Она открыла шкаф, вытянула его свитера, рубашки, спортивные штаны и понесла всё на кровать. Ворох рос. Родион шагнул за ней и схватил её за локоть — не больно, но крепко.
— Прекрати. Ты сейчас на эмоциях.
— Я сейчас на своей территории, — сказала Алиса и высвободила руку. — Руки убери, мастер по весам. Ты меня взвешивать не будешь.
В дверном проёме уже стояли обе — мать и сестра, привлечённые шумом.
— Что она делает? — громко спросила Жанна. — Родик, она твои вещи трогает!
— Она их не трогает, — ответила Алиса. — Она их упаковывает. Слушайте меня внимательно, все трое. Даю час. Собираетесь и выходите. Прописки тут ни у кого нет, договора нет, ничего нет.
***
Тамара Игоревна оказалась быстрее сына. Она вошла в спальню целиком, встала посреди ковра и заговорила — громко, по-деревенски раскатисто, будто перекрикивая трактор:
— Ах ты пустая! Пустая ты, холодная! Ни детей, ни души, книжки свои гладишь! У тебя внутри вместо сердца папка с бумажками!
— С документами, — поправила Алиса. — Свидетельство о праве собственности. Отличная вещь, рекомендую всем.
— Родик, ты слышал? Ты слышал, как она с матерью твоей?!
— Слышал, — сказал Родион. — Алис, извинись перед ней.
Алиса засмеялась бы, если б умела в такие минуты. Но у неё внутри всё было сухое и злое, как наждак.
— Извиниться? За то, что мне в воскресенье вечером привезли трёх человек без предупреждения, испачкали пол, залезли в шкаф и назвали пустой? Нет, Родион. Извиняться будете вы. Все вместе. Хором. Только не мне — Кузьмичу.
— Ты не понимаешь ситуации, — сказал он. — Нам некуда идти. Совсем. У меня накопления есть, но снять квартиру сейчас, за один вечер…
— Есть накопления? Прекрасно. Значит, ты не нищий духом, ты просто нищий совестью. Снимешь завтра. Сегодня — гостиница, хостел, вокзал, у тебя же коллеги по магазинам, кто-нибудь пустит.
— В хостел? — взвилась Жанна. — Мать в хостел?! Она у тебя в квартире не помещается, а у тебя три комнаты!
— У меня три комнаты, — согласилась Алиса. — И одна жизнь. Обе мои.
Тамара Игоревна вдруг сменила регистр — заговорила тише, вкрадчиво, кладя ладонь на грудь.
— Алисонька. Ну месяц. Ну хоть три недели. Я готовить буду, я полы мою, я не белоручка. Ты и не заметишь нас.
— Заметила уже. За полтора часа вы распределили комнаты, вынесли мой рабочий стол в приговор и переселили меня на кухню. Через три недели вы поменяете замок и вызовете полицию на меня.
— Да как ты…
— Легко. Я редактирую словари, Тамара Игоревна. Я про значения слов знаю больше, чем вам хочется. «Временно» в вашем исполнении — это наречие с прицепом «навсегда».
Она достала телефон и вызвала такси. Назвала адрес вслух, чётко, чтобы все услышали: вокзал, южный вход. Потом посмотрела на часы.
— Машина через пятнадцать минут. Всё, что не унесёте, я выставлю на площадку. Родион, твои вещи на кровати. Всё кончено. Нищим пришёл — нищим и уйдёшь, и всю свою родню забери с собой сегодня же.
***
Они собирались молча, если не считать сопения и хлопанья замков на чемоданах. Жанна демонстративно долго складывала плед — не свой, а Алисин, — пока не получила его из рук хозяйки обратно, аккуратно и без слов.
Родион задержался в дверях последним. Сумка на плече, отвёртка всё ещё в руке, будто он собирался что-то тут ещё подкрутить.
— Ты правда так? — спросил он. — Вот так вот, по-живому?
— По-живому это когда без предупреждения три человека в моей прихожей, — сказала Алиса. — А у меня — по бумаге. Спокойно и по бумаге.
— Я тебя любил.
— В прошедшем времени говоришь. Правильно. Грамматика не врёт, Родион, врут люди.
Она закрыла дверь и не стала смотреть в глазок. Через минуту снизу донёсся звук — хлопнули дверцы машины, взревел двигатель. Он всё-таки обернулся тогда, у подъезда, поднял голову к её этажу — она узнала об этом позже, от соседки.
Раиса Фёдоровна с пятого этажа поднялась через полчаса, с крошечной кастрюлькой в руках.
— Алисочка, я всё слышала, — заявила она с порога. — У нас перекрытия картонные. Правильно сделала.
— Спасибо, Раиса Фёдоровна.
— К моей племяннице так же вот заселили. Свекровь с внуками. Три года выселяла через суд, зубов половину потеряла на нервах. А ты — за пятнадцать минут. Молодец. Самостоятельная девушка сама решает, кого в дом пускать.
— Замки завтра поменяю.
— Сегодня меняй, — отрезала старуха. — Мастер мой знакомый, Толик, придёт к десяти вечера, ему всё равно, он сова.
Толик пришёл в десять и работал сорок минут. Алиса стояла рядом, держала фонарик и слушала, как скрежещет металл. Когда он ушёл, она распахнула окна на обеих сторонах квартиры — просто чтобы сквозняк прошёл насквозь и выдул из комнат чужие голоса.
Потом достала из ящика письменного стола старый отцовский ключ — тяжёлый, латунный, от давно снесённого гаража. Отец звал его талисманом и говорил: пока ключ у тебя, дом твой. Алиса сжала его в ладони и не почувствовала одиночества. Только тишину, в которой можно было наконец разобрать собственные мысли.
***
Родион снял трёшку в панельке через двадцать дней. До этого были две недели в хостеле, где Тамара Игоревна ругалась с администратором из-за общей кухни, а Жанна жаловалась на верхнюю полку.
Двушку смотреть отказались обе.
— Родик, ты что, — сказала мать. — Мы с Жанночкой в одной комнате? Мне шестьдесят два года. У меня давление.
— Мам, трёшка — это на восемь тысяч дороже. Плюс залог.
— Ты на нас экономишь? На матери экономишь?
Он не экономил. Он платил. Накопления, собранные за четыре года — на машину, на инструмент, на первый взнос когда-нибудь потом, — растаяли за три месяца, как соль в кипятке. Залог, аренда, две кровати, холодильник, стиральная машина, посуда, шторы для комнат, лекарства, продукты на троих.
— Жанна, ты работу нашла? — спросил он однажды вечером, стоя в дверях её комнаты.
Сестра лежала на новом диване, листая телефон.
— Ищу.
— Ты полтора месяца ищешь. В городе кассиров берут везде. Уборщиц берут. Курьеров берут.
— Я уборщицей не пойду, — сказала Жанна. — У меня диплом по бухучёту.
— Так иди по бухучёту.
— Меня не берут без опыта.
— А опыт откуда возьмётся? Из воздуха?
Из кухни отозвалась Тамара Игоревна:
— Родик, не дави на девочку. У неё стресс. Мы всё потеряли.
— Мы, — повторил он. — Мам, потеряла ты. И я вместе с тобой — я потерял всё, что было. И ещё женщину потерял, если ты забыла.
— Эту-то? — фыркнула мать. — Ой, велика потеря. Найдёшь себе нормальную, покладистую. Эта тебя за человека не считала.
Он ушёл в свою комнату и сел на пол у батареи, потому что стула там не было — стулья купили в кухню, шесть штук, «чтоб гостей принимать».
***
Осенью стало хуже. Магазины сокращали обслуживание, объезд занимал двенадцать часов, а денег не прибавлялось. Родион считал в блокноте, как в детстве считал сдачу: аренда, коммуналка, еда, лекарства матери, кредит на стиральную машину.
— Мам, — сказал он в субботу. — Надо съезжать в двушку. Или в комнату.
— Нет.
— Что «нет»? У меня нет денег.
— Значит, ищи вторую работу. Ты мужик. Отец твой на двух работах пахал.
— Отец пил, а не пахал, — сказал Родион. — И умер в сорок девять.
— Не смей! — Тамара Игоревна поднялась. — Ты мать в комнату переселить хочешь? После всего? Я тебя растила, я тебе последнее отдавала!
— Ты последнее отдала мошенникам, — сказал он. — И Кузьмича с трактором отдала. И полдеревни.
— Опять! Опять эта твоя грамотейка тебе в уши налила! Это она, она тебя настроила! Как выгнала нас, так ты и переменился!
Жанна выглянула из комнаты:
— Родик, между прочим, мне пуховик нужен. Зима скоро.
Он посмотрел на них обеих — на мать, стоящую руки в боки посреди чужой съёмной кухни, на сестру с телефоном и списком желаний. И понял очень простую вещь: они не собираются устраиваться. Никогда. Им уже удобно. Они нашли то, что искали — шею, и шея была его.
— Пуховик, — сказал он. — Хорошо. Записал.
***
Он ушёл в понедельник утром. Собрал сумку с одеждой, забрал документы, оставил на столе конвертик — то есть просто сложенные вдвое купюры и записку в шесть слов: «Аренда оплачена до пятнадцатого. Дальше сами».
Телефон он не выключал два дня, потом выключил. Мать звонила сорок один раз. Жанна написала: «Ты предатель». Потом: «Верни карту». Потом: «Мама плачет».
Он снял койко-место у знакомого водителя, спал на раскладушке, работал по четырнадцать часов и всё думал, кто виноват. Сначала выходило, что мать. Она вложила, она агитировала, она вцепилась.
Потом выходило, что Жанна. Тридцать один год, здоровые руки, диплом, и ни дня работы за три месяца.
А потом — и это была самая удобная мысль, самая гладкая, — выходило, что Алиса. У неё же две комнаты. Просторные, светлые. Всем бы хватило места. Пожили бы месяц-другой, мать бы успокоилась, Жанна бы устроилась, он бы не влез в аренду за сорок тысяч, не спустил бы накопления, не сбежал бы от родной матери, как последний человек.
Это она их выгнала. И его в придачу. Значит, она и виновата в его крахе.
Он повторял это себе, пока не поверил, а потом набрал её номер.
***
Тамара Игоревна пришла раньше.
Она стояла у подъезда в том же плаще, только грязном по подолу, и караулила Алису с восьми утра. Алиса узнала её не сразу — женщина как будто сдулась, стала меньше и суетливее.
— Алисочка! — кинулась она. — Родненькая! Ты его не видела?
— Кого?
— Родика! Он ушёл! Бросил нас! Записку оставил, деньги оставил, а сам — как в воду! Телефон отключен, на работе говорят «уволился», а куда — не знают!
Алиса поставила сумку на асфальт и посмотрела на неё внимательно.
— Когда?
— Три недели! Три недели, Алисочка! Мы с Жанночкой в квартире сидим, за квартиру платить нечем, хозяин выгоняет пятнадцатого! Я к тебе — вдруг он тут, вдруг вы помирились…
— Не помирились. Он ко мне не приходил.
Женщина заплакала — некрасиво, тяжело, вытирая лицо рукавом плаща.
— Как же так, а? Родного человека — бросить. Я его одна… я ему всё… а он…
— А он бросил, — сказала Алиса. — Да. Бывает.
— Ты не понимаешь, каково это!
— Понимаю. — Алиса подняла сумку. — Только у меня, Тамара Игоревна, вопрос другой. Вы Кузьмичу за трактор отдали? Или тоже — как в воду?
Тамара Игоревна отшатнулась, будто её толкнули в грудь. И ничего не ответила.
— Всего доброго, — сказала Алиса и пошла к подъезду. — И не ждите меня тут больше.
***
Родион позвонил вечером того же дня. Алиса ответила на втором гудке — специально, чтобы не тянуть.
— Алис. Это я.
— Слушаю.
— Я… — Он запнулся, потом заговорил быстро, как тогда, в прихожей. — Я всё понял. Я ошибся. Я их вывез в город, я снял им квартиру, я вбухал все деньги — и ничего, ноль. Они сидят и ждут. Мать сказала, что двушка её унижает. Понимаешь? Унижает!
— Понимаю.
— Я ушёл от них. Совсем. Я один теперь, сплю на раскладушке у мужика из ремонтников. Алис, пусти меня. Хоть на ночь. Хоть на неделю, я работу нормальную найду, я отдам всё…
— Нет.
— Что «нет»? Ты даже не подумала!
— Я подумала. Три недели назад, когда ко мне приходила твоя мать. Она стояла внизу и рыдала, что сын её бросил.
В трубке стало тихо.
— Она наглая, — сказал он наконец. — Она бесстыжая. Ты не представляешь, что она мне устроила. Она деньги мои растащила, она…
— Она мать, — сказала Алиса. — Наглая, бесстыжая, виноватая — но мать. И ты бросил её в самый тяжёлый момент. Тихо, с запиской.
— Ты же сама говорила, что она…
— Я говорила, что ей не место в моей квартире. Это не значит, что ей место на улице, а тебе — на раскладушке героя. — Алиса помолчала. — Родион, тут простая арифметика. Если человек в трудную минуту бросает мать, он бросит и жену. Ты уже показал, как ты решаешь проблемы: привёз, поставил перед фактом, а когда не вышло — исчез.
— Я не исчез! Я не мог больше!
— Вот именно. Ты не можешь больше — и тебя нет. Я такого мужчину в доме не держу.
— Пусти переночевать, — сказал он глухо. — Одну ночь. Я на полу лягу.
— Нет.
— У тебя три комнаты!
— И одна дверь. Она закрыта.
Он задышал в трубку тяжело, и голос его стал злым, как в тот вечер:
— Ты меня погубила, знаешь? Ты. Если бы ты тогда не выставила нас, ничего бы этого не было. Ни аренды, ни долгов, ни этого всего. Ты жила бы себе спокойно, мы бы месяц перекантовались…
— Два. Максимум два, — сказала Алиса. — Так ты говорил. А мать твоя сказала «насовсем». В одном коридоре, с разницей в час.
— Ты просто жадная.
— Я просто хозяйка. — Она посмотрела на телефон, на счётчик минут. — И вот что, Родион. Ты сейчас перекладываешь на меня свой выбор. Ты выбирал за меня — привезти. Ты выбирал сам — снимать трёшку, потому что мать не соглашалась на меньшее. Ты выбирал сам — сбежать. Три раза выбирал ты. А виновата почему-то женщина, которая не пустила чужих людей в свой дом.
— Я тебя любил, — сказал он. — По-настоящему.
— Может быть, — согласилась Алиса. — Только любовь у тебя, как та компания твоей матери: проценты обещаны, вложение принято, а по адресу — пустой офис.
— Алиса…
— Не звони больше. Номер я заблокирую.
Она положила трубку и сразу же заблокировала — чтобы не тянуть и тут.
***
На кухонном полу, в картонной коробке, застеленной старым полотенцем, шевелился комок.
Котёнку было три недели, он был рыжий, тощий и слепой на один глаз. Подруга Алисы отдавала помёт по знакомым и этого, самого мелкого, брать никто не хотел: мать-кошка погибла под машиной, малыш не сосал бутылочку, чихал и почти не рос.
— Возьми любого другого, — уговаривала подруга. — Вон, посмотри, какой боец! А этот… Алис, он не выживет, я честно говорю.
— Выживет, — сказала Алиса. — Давай мелкого.
— Ты себе проблем ищешь.
— Я себе своих ищу. Не чужих. Свои — они хотя бы по моему выбору.
Она кормила его из шприца каждые два часа, вставала ночью, грела смесь до нужной температуры, взвешивала на кухонных весах и записывала граммы в блокнот. За первую неделю он прибавил четырнадцать граммов. За вторую — сорок.
Раиса Фёдоровна приходила смотреть на процесс и качала головой:
— Хилый. Помрёт.
— Не помрёт, — отвечала Алиса. — Он упрямый. Смотрите, как палец сосет.
— Весь в хозяйку, — усмехалась старуха. — Как назовёшь?
— Мякиш.
— Господи, что за имя.
— Хорошее имя, — сказала Алиса. — Мягкое. У меня и так в жизни было слишком много твёрдого.
***
К декабрю Мякиш научился залезать на подоконник и сбрасывать оттуда карандаши. Он тяжелел, наглел и орал по утрам так, что Раиса Фёдоровна стучала снизу по батарее — но по-доброму, для порядка.
Алиса работала в тишине, разбирала словарные статьи, спорила с автором о толковании слова «семья» — там было три значения, и все три казались ей теперь подозрительно широкими.
Иногда, поздно вечером, она вынимала из ящика тяжёлый латунный ключ и держала его в ладони.
Дом был её. Замки были её. И завтрашний день — тоже.
А где-то в городе, на съёмной кухне, за которую скоро перестанут платить, сидели две женщины и ждали, что их кто-нибудь спасёт. И ходил по магазинам мастер по кассовым терминалам, у которого не осталось ни накоплений, ни матери, ни женщины, ни квартиры — только отвёртка в кармане и очень удобная мысль о том, что во всём виновата чужая жадность.
Мякиш прыгнул ей на колени и вцепился в рукав всеми четырьмя лапами.
— Тише, — сказала Алиса. — Свои.
