Алина вошла в квартиру и первым делом поставила пакет на тумбу, чтобы не смять содержимое. Пакет был лёгкий, почти невесомый, а тянул руку так, будто в нём лежала чужая жизнь. Ключи она бросила в блюдце, куртку повесила и только потом выдохнула.
Она весь день провела у Ксении. Ксения родила три недели назад, лежала на диване с торчащими ключицами, с синевой под глазами, и при этом улыбалась так, что хотелось её встряхнуть. Алина смотрела на неё и ловила себя на неприличном, кислом, царапающем чувстве.
— Ты бы себя видела, — сказала она тогда Ксении. — Тебя как будто через мясорубку прокрутили и обратно собрали.
— Собрали, — согласилась Ксения. — Криво, но собрали. Зато смотри, какая.
— Вижу. Орущая.
— Орущая, — кивнула Ксения. — Своя.
Вот это «своя» и застряло у Алины между рёбер. Она ехала домой в маршрутке, стиснув поручень, и злилась непонятно на кого — на Ксению, на себя, на весь февраль. По дороге зашла в детский отдел и накупила ерунды: два комбинезона, шапочку с завязками, пару крошечных боди в полоску.
Теперь она разложила это всё на столе в комнате и смотрела, как на улику. Артём вышел из ванной, вытирая руки, глянул на стол и хмыкнул.
— Это что за выставка?
— Ксюхе. Завтра завезу.
— Могла бы деньгами отдать.
— Могла бы, — сказала Алина. — Но деньгами она себе не купит вот эту шапку с завязочками. А без шапки холодно.
Артём взял в руки крошечный комбинезон, повертел, положил обратно. Сделал он это двумя пальцами, брезгливо, как будто трогал чужую мокрую тряпку.
— Артём, — сказала Алина. — А мы когда решимся?
— В смысле?
— В прямом. Мне тридцать четыре. Не двадцать. Я не для красоты спрашиваю.
Он сел на подлокотник, сложил руки на груди — и вот эта его поза, ленивая, снисходительная, уже начинала её раздражать.
— Ну и зачем тебе это? — сказал он. — Бессонные ночи, крик, сопли, поликлиника. Потом сад, потом школа, потом он тебе скажет, что ты его не понимаешь. И по кругу.
— Спасибо, познавательно.
— Я серьёзно. Ты сама говорила: намучилась с сестрой.
Тут он попал. Алина растила сестру фактически сама: разница семь лет, мать на двух работах, отец — воспоминание в виде почерка на алиментной квитанции. Косички, продлёнка, температура ночью, тетрадки в клетку, ссоры из-за юбки выше колена.
— Намучилась, — сказала Алина. — И что? Я же не говорю, что жалею.
— Ты говоришь, что устала.
— Я говорю, что была ей вместо матери в шестнадцать лет. Это разные предложения, Артём. Разные глаголы там стоят.
Он усмехнулся и ушёл в комнату к телевизору. Алина собрала детское обратно в пакет, аккуратно, каждую тряпочку отдельно, и вспомнила, что завтра надо будет докупить порошок и заплатить за интернет.
Она взяла с полки его кошелёк. Артём работал гравёром в мастерской при ритуальном бюро — резал буквы и портреты на граните, и деньги ему отдавали наличкой, каждую пятницу, купюрами, пахнущими чужим горем. Кошелёк всегда лежал на одном месте, и всегда там что-то было.
Она открыла — и увидела чек из шиномонтажа, дисконтную карту и монету в десять рублей.
— Артём! — позвала она. — Иди сюда.
— Что?
Он появился в дверях. Алина держала кошелёк двумя пальцами, за уголок, раскрытым, как рот.
— Где деньги? — она потрясла кошелёк. — Где я спрашиваю тебя?
***
Артём подошёл, забрал кошелёк из её рук резко, дёрнув, и это было первое, что ей не понравилось. Раньше он говорил: «Возьми сколько надо». Раньше он вообще не смотрел, сколько она берёт.
— Ты чего лезешь в мой кошелёк? — сказал он.
— Прости, что?
— Что слышала. Мой кошелёк.
— Восемь лет он был не твой, а наш, — сказала Алина. — И вдруг за неделю стал твой. Что-то поменялось в законодательстве?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю простую вещь. Ты в пятницу получил. Сегодня вторник. Где деньги?
Он отвернулся, сунул кошелёк в карман куртки, висящей на крючке, и тем самым будто спрятал вещдок. Алина смотрела ему в затылок и считала про себя до пяти, чтобы не начать говорить громко.
— Я вчера заплатила за коммуналку, — сказала она ровно. — Шесть двести. Купила порошок, гель, чистящее, мешки. Забила холодильник на две недели. И закрыла последний платёж по кухне. У меня на карте осталось четыреста рублей и обещание премии в конце месяца.
— Молодец.
— Не «молодец», Артём. У меня триста грамм гордости и четыреста рублей. Я жду ответа.
— Я одолжил.
— Кому?
— Денису, — сказал он и почему-то посмотрел на потолок. — С работы. У него ситуация.
— Какая ситуация?
— Тебе прям всё расскажи.
— Мне прям всё расскажи, — согласилась Алина. — Я, знаешь, любопытная. У человека забрали мою кухню, мой холодильник и мою коммуналку, а он теперь спонсирует чужие ситуации.
— Это моя зарплата.
— А кухня, значит, моя? Хорошо. Тогда я завтра унесу из неё ящик со специями и буду есть отдельно.
Артём наконец повернулся. Лицо у него было раздражённое, но глаза бегали — не по комнате, а по ней, как будто он проверял, насколько она поверила.
— Ты нормальная вообще? — спросил он.
— Ненормальная. Я двенадцать часов в кабине провела, у меня спина как арматура. Я машинист башенного крана, а не следователь, чтобы вечером допросы вести. Мне это самой противно.
— Ну и не веди.
— Хорошо, — сказала она. — Не буду. Просто дай мне на днях пять тысяч. На мелочи. Прокладки, стиральный порошок, подарок Ксюхе, проездной. Пять. Не пятьдесят.
— Могла бы и свои иметь.
Алина медленно села на стул. Она даже губу прикусила, чтобы не сказать сразу.
— Свои, — повторила она. — Слушай меня, гравёр. Я свои потратила на дом, в котором живут двое: я и ты. Я не купила себе ни ботинок, ни куртки, ни кофе на вынос. Ты хочешь, чтобы я тебе смету принесла в трёх экземплярах?
— Да принесу я тебе твои пять тысяч, — буркнул он. — Чего ты завелась.
— Завелась. Потому что ты первый раз в жизни назвал кошелёк своим. Я это запомнила, Артём. У меня память хорошая, профессиональная. Я по памяти груз в окно завожу.
Он ушёл, хлопнув дверью в комнату. Она осталась сидеть, глядя на пакет с детскими вещами, и мысль пришла ехидная, злая: хорошо, что не своё покупала. Своё было бы жалко.
Через три дня он действительно принёс пять тысяч. Положил на тумбу, купюрами, аккуратно, даже разгладил.
— Держи. Довольна?
— Счастлива, — сказала Алина. — Прям как в кино.
И на две недели всё стало почти как раньше. Почти — потому что кошелёк теперь лежал не на полке, а в кармане куртки, а куртку Артём вешал так, чтобы карман был к стене.
***
Свекровь позвонила в пятницу, голосом человека, который делает одолжение.
— Алиночка, ты пальто заберёшь? Драповое, синее. Я его в третий раз мимо мусоропровода проношу.
— Заберу, Тамара Петровна. Мне девчонка с работы просила, у неё дача, там ходить не в чем.
— Вот и славно. Приезжай к шести.
Алина приехала к шести. Дверь открылась, и ей под ноги выкатился мальчик — лет четырёх, в вязаной жилетке, с машинкой в руке. Он посмотрел на неё снизу вверх, потом побежал в комнату.
— Это кто у нас? — спросила Алина, разуваясь.
— Соседский, — быстро сказала Тамара Петровна. — С пятого этажа. Мать в смену, я иногда посижу. Мне не тяжело, а ей копейка.
— Понятно.
Пальто лежало на кресле, свёрнутое, с оторванной вешалкой. Алина разложила его, проверила подкладку, карманы, пуговицы. Мальчик тем временем возил машинку по ковру и вдруг поднял голову.
— Баба Тома, а папа скоро придёт?
— Скоро, зайчик, скоро, — на автомате ответила свекровь и тут же кашлянула. — Мультик тебе включить?
Алина не придала этому значения. Мало ли, ребёнок спрашивает про своего отца, а бабушка подхватывает. Она свернула пальто, затолкала в сумку, и в этот момент в замке провернулся ключ.
Вошёл Артём. Снял ботинки, повесил куртку — и мальчик сорвался с ковра, побежал по коридору, обхватил его ногу и заорал на всю квартиру:
— Папа! Папа пришёл!
В прихожей стало очень тихо. Тамара Петровна возникла из кухни с полотенцем в руках и заговорила слишком быстро.
— Ой, да они все такие, — затараторила она. — Для них любой мужчина папа. Он и почтальона так зовёт, честное слово. И слесаря звал.
— Странно, — сказала Алина. — Племянники Артёма, Пашка с Данькой, зовут его «дядя Тёма». Двое суток он с ними сидел на даче — и «дядя Тёма». А тут за пять секунд — папа. Слесарю, наверное, тоже приятно.
— Ну не выдумывай.
Алина присела на корточки, спокойно, как перед грузом, который надо аккуратно завести в проём. Мальчик стоял, держась за штанину Артёма.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Мирон, — сказал он.
— Мирон, а это кто? — она показала пальцем.
— Папа, — ответил мальчик громко и радостно.
— Так, всё, всё, пойдём, я тебе печенье дам, — Тамара Петровна подхватила ребёнка под мышки и утащила в комнату, дверь закрылась.
Алина выпрямилась. Колени хрустнули.
— Спасибо тебе, Мирон, — сказала она в закрытую дверь. — Ты единственный честный человек в этой квартире. И самый смелый.
***
— Ты чего устроила? — процедил Артём.
— Я? Я стояла с пальто. Спектакль тут не мой.
— Дети говорят что попало. Что с них взять.
— Артём. — Алина взяла сумку. — Подумай ещё раз. Соберись и дай мне честный ответ. Один. Прямо сейчас, пока я в ботинки не влезла.
— Я тебе уже дал. Пацан соседский, матери моей его подкидывают. Нечего цепляться к словам ребёнка.
— Хорошо, — сказала Алина. — Расклад такой. Твоя мать сначала соврала слишком быстро, потом слишком долго объясняла, потом унесла свидетеля из зала. Ты стоишь красный и злой. И ты правда думал, что сможешь вечно прятать его от меня?
— Ты сумасшедшая.
— Я наблюдательная. Это в моей работе главное.
Она вышла. Лифт не стала ждать, пошла по лестнице, и на площадке между этажами услышала, как наверху свекровь говорит сыну:
— Ну и что теперь делать будешь?
Что ответил Артём, Алина не расслышала — он выругался, коротко и грязно, потом загремела дверь. Он догнал её у подъезда, схватил за рукав.
— Стой. Не злись.
— Убери руку.
— Да послушай ты. — Он отпустил, но встал перед ней. — Всё не так. Это ребёнок Жанны. Жанна — моя одноклассница, живёт в нашем подъезде, в шестой квартире. Её муж бросил, ушёл. Денис. Тот самый, помнишь, я говорил, что одолжил.
— Помню. Значит, ты одолжил не Денису, а от Дениса?
— Я помогаю ей, — сказал он с нажимом. — У неё никого. Родители в Кургане, продали тут всё, уехали. У неё однушка и всё. Мать моя с пацаном сидит, потому что Жанне работать надо, у неё багетная мастерская, там смены по двенадцать.
— И деньги ушли туда.
— Да. Туда. Я не мог смотреть, как ребёнок в одних колготках зимой ходит.
Он достал телефон, полистал, сунул ей экран. На фотографии стояли трое: молодая женщина в красной куртке, мужчина в очках и на его руках — Мирон, годовалый, толстощёкий.
— Вот. Жанна, Денис, Мирон. Семья. Была семья.
Алина смотрела на фотографию долго. Потом вернула телефон.
— Ладно, — сказала она. — Прости, что сорвалась.
— Вот и хорошо.
— Хорошо, — повторила она. — Только в другой раз, когда будешь отдавать наши деньги чужому ребёнку, скажи мне. Я не зверь. Я бы и от себя добавила.
Вечером она позвонила Ксении. Та говорила шёпотом, потому что дочка наконец уснула.
— Ксюш, я сегодня чуть с мужем не развелась.
— Из-за чего?
— Из-за мальчика. В общем, у свекрови ребёнок бегает, оказалось — соседкин, одноклассницы Артёма. Он ей помогает, деньги давал. Я такой скандал закатила, аж стыдно.
— Погоди, — сказала Ксения. — А почему мальчик его отцом называет?
Алина замолчала.
— Что?
— Ну ты говоришь: он его папой назвал. Мирон этот. Алин, дети «папой» кого попало не зовут. Мою Соньку через месяц спроси — она деда от дяди отличит. Он его так зовёт, потому что кто-то его этому научил. Или потому что он его так видит каждый день.
— Артём сказал: дети путают.
— Артём сказал, — хмыкнула Ксения. — Артём много чего сказал. А ты, между прочим, кран водишь, у тебя мозги как штангенциркуль. Ты сама себе веришь?
Алина сидела на табурете в коридоре, с телефоном у уха, и чувствовала, как внутри поднимается ровная, холодная, деловая злость.
— Нет, — сказала она. — Не верю.
***
Егора она встретила случайно, у входа в парк, — он там работал оператором канатной дороги, гонял кабинки над оврагом. Стоял в оранжевой жилетке, курил, увидел её, махнул рукой.
— О, Алина! Тёмка где?
— Работает. Егор, вопрос есть.
— Валяй.
— Ты Жанну знаешь? Одноклассницу его. Живёт в доме его матери.
Егор затянулся, прищурился.
— Жанку? Знаю. И Дениса знаю, мужа её. Точнее, бывшего.
— Он её бросил?
— Ушёл, — сказал Егор. — Так-то они пара были хорошая, я даже удивился. А потом выяснилось, что она загуляла. Он узнал, собрал вещи и всё, до свидания.
— С кем загуляла?
— А вот этого не скажу. Не в курсе. Он не орал на весь двор, не тот человек. Просто ушёл.
— Егор. — Алина смотрела ему прямо в лицо. — Артём с ней встречался?
Егор поперхнулся дымом, помотал головой.
— Не знаю. Честно. Мы с Тёмкой не про то говорим обычно. Про машину, про рыбалку. Ты чего, подозреваешь?
— Я не подозреваю. Я собираю данные.
— Ты как в кино прям.
— В кино красивее, — сказала Алина. — В кино героине хотя бы кофе приносят.
Она шла домой и раскладывала по полочкам, как груз на площадке. Жанну бросил муж, потому что она была с кем-то. Артём отдаёт деньги в эту квартиру. Свекровь нянчит ребёнка, будто он свой, и врёт, не задумываясь. Мальчик зовёт Артёма папой не из вежливости, а по привычке.
Оставался один вопрос — чей мальчик. И на этот вопрос давно научились отвечать без свидетелей.
В четверг она позвонила Тамаре Петровне сама, сладко, как медовая ловушка.
— Тамара Петровна, я вам витамины принесу, помните, вы про суставы говорили? Куплю и завезу.
— Ой, Алиночка, вот спасибо. Ты заходи, я тебе как раз варенье…
— Зайду.
В аптеке она купила витамины. В лаборатории на соседней улице взяла стерильную пробирку с ватным зондом и распечатку с инструкцией. Женщина в регистратуре спросила, для чего.
— Установление отцовства, — сказала Алина.
— Материал отца есть?
— Будет.
Мирон был в квартире, как она и рассчитывала. Свекровь ушла на кухню греметь банками, а Алина села к мальчику на ковёр.
— Мирон, играем в доктора?
— Играем!
— Открой рот и скажи «а-а-а». Я посмотрю горлышко.
— А-а-а-а!
— Умница какой. Сейчас ложечкой пощекочу, потерпишь? — Она провела зондом по внутренней стороне щеки, раз, другой. — Всё. Здоровый. Богатырь.
— А укол не будет?
— Не будет. Уколы у нас взрослым положены.
Она убрала пробирку в сумку и застегнула молнию. Из кухни донеслось:
— Алиночка, чай-то будешь?
— Не буду, Тамара Петровна. Мне на смену рано.
Зубную щётку Артёма она срезала в тот же вечер — щетину, аккуратно, ножницами, положила в отдельный пакетик. Он в это время смотрел футбол и кричал на судью.
— Ты чего там шуршишь? — крикнул он из комнаты.
— Аптечку разбираю. У нас всё просрочено.
— Выкинь.
— Обязательно, — сказала Алина. — Всё просроченное выкину.
***
Две недели она работала как заведённая: смена, дом, смена. И всё это время держала в голове дату.
Результат пришёл на почту, и она открыла его в кабине крана, наверху, где никто не мешает. Прочитала сначала строчку с цифрами, потом вывод, набранный сухими казёнными словами: вероятность отцовства — 99,99 процента.
Внизу, на площадке, бригадир махал руками и что-то орал в рацию.
— Алина, ты уснула? Плита висит!
— Не уснула, — ответила она в рацию. — Считаю.
— Чего считаешь?
— Проценты, Слав. Опускаю.
Вечером Артём пришёл в хорошем настроении, даже мандарины принёс.
— Слушай, — сказал он, разуваясь. — Тут такое дело. Жанна нас в гости зовёт. Тебя и меня, как жену.
— С какой стати?
— Так у неё Денис вернулся. Помирились. Он прощения попросил, вещи перевёз. Они теперь опять вместе.
— Прекрасно, — сказала Алина. — Институт семьи торжествует.
— Ну вот, она и говорит: приходите, познакомимся нормально, а то у тебя, мол, жена меня в лицо не знает.
— Артём, скажи мне ещё раз. Кто такая Жанна в твоей жизни?
— Господи, ну сколько можно. Друг. Одноклассница. Друг детства.
— А Мирон?
— Ребёнок моей одноклассницы, которому я помогаю. Всё. Ты мне это будешь до пенсии припоминать?
— Возможно, — сказала Алина. — До пенсии — это оптимистично.
Он посмотрел на неё с подозрением, но она улыбалась, и он расслабился. Хорошая женщина, спокойная, кран водит, за квартиру платит.
В субботу они вышли из подъезда его матери — заходили за тем самым вареньем — и во дворе, у детской площадки, стояли трое. Женщина в красной куртке, мужчина в очках и Мирон в комбинезоне на молнии.
— О, а вот и они! — обрадовался Артём. — Знакомьтесь. Это Алина, моя жена. Это Жанна, это Денис.
— Очень приятно, — сказала Жанна с той особой приторностью, с которой женщины смотрят на жён. — Наконец-то. Тёма про вас столько рассказывал.
— А про вас — почти ничего, — ответила Алина. — Буквально в последний момент.
Денис пожал ей руку. Рука была сухая, крепкая, а взгляд очень внимательный — взгляд человека, который недавно вернулся туда, откуда ушёл, и до конца не уверен, что правильно сделал.
— Мирон, поздоровайся, — сказала Жанна.
— Здрасьте, — буркнул мальчик и полез на горку.
Артём и Жанна отошли на два шага, заговорили о какой-то раме и багете, о том, что заказчик козёл и не платит. Денис остался.
Алина сунула руку в сумку, достала сложенный вчетверо лист — копию, которую держала при себе третий день, — и вложила ему в ладонь.
— Что это? — спросил он тихо.
— Думаю, вы сами разберётесь, что к чему, — сказала она. — Только прочитайте не при ребёнке.
— Вы кто вообще?
— Я жена вон того гравёра. Всего доброго.
Она развернулась и пошла к дороге. Артём догнал её у арки, запыхавшись.
— Ты чего, даже не попрощалась?
— Попрощалась. По-своему.
***
Дома она сняла куртку, вымыла руки и достала подлинник — плотный бланк с печатью лаборатории. Положила на стол перед Артёмом, который развалился с телефоном.
— Читай.
— Что это?
— Буквы. Ты же гравёр, тебе не привыкать.
Он взял, посмотрел, нахмурился. Потом побледнел, и это было заметно даже при жёлтом свете лампы.
— Откуда…
— Оттуда, — сказала Алина. — Ватная палочка, щека Мирона, твоя зубная щётка. Четырнадцать дней. Девять тысяч восемьсот рублей, между прочим, из моей премии.
— Ты у ребёнка мазок брала?! — Он вскочил. — Ты вообще нормальная? Это подло! Могла бы просто спросить!
— Я спрашивала. — Алина стояла напротив, не отступая ни на сантиметр. — Первый раз — в прихожей у твоей матери. Второй раз — у подъезда. Третий — позавчера, про Жанну. Ты трижды соврал мне в лицо и ещё фотографию показал, семейную. Это, по-твоему, честно?
— Ты копалась за моей спиной! Как… как крыса!
Рука пошла сама. Алина ударила ладонью — не так, как бьют в кино, а так, как бьют люди, которые каждый день держат рычаг и знают вес железа. Голова Артёма мотнулась в сторону, он отлетел, зацепился ногой за угол стола и приложился бровью о косяк.
Из носа пошла кровь, губа лопнула. Он схватился за лицо, замычал, посмотрел на ладонь — а ладонь была красная. Лицо у него стало неопрятное, разбитое, будто по нему прошлись гранитной крошкой.
— Ты… ты…
— Стой ровно и слушай, — сказала Алина, и голос у неё был спокойный, ровный, тот самый, каким она диктует стропальщикам. — Ты не просто изменил мне. Ты подсунул мне своего ребёнка как чужого. Ты влез в чужую семью и разломал её. Ты втянул в это враньё свою мать и втянул четырёхлетнего пацана, который зовёт тебя папой шёпотом, чтобы тётя не услышала. Ты не изменник, Артём. Ты подлец и ничтожество.
— Да я…
— Собирай что можешь и выметайся из моей квартиры. Она моя. Досталась мне от бабки до тебя, и слава богу.
Он размазал кровь по подбородку, шагнул к ней.
— Ты руки не распускай! Пацан вообще ни при чём! И я тебе, между прочим, муж!
Вторая пощёчина прилетела с другой стороны, симметрично. Он охнул и попятился в ванную. Зашумела вода.
***
Алина села на стул, достала телефон и нашла в списке номер, который переписала себе ещё во дворе, пока Жанна диктовала Артёму «на всякий случай».
— Алло. Жанна? Это Алина. Жена Артёма. Пока ещё жена.
— Да? — голос был настороженный.
— Я хочу, чтобы вы узнали от меня, а не потом. Я сделала тест ДНК вашего сына. И копию отдала вашему мужу. Сегодня, во дворе.
Секунду было тихо. Потом трубка взорвалась.
— Ты что сделала?! Ты вообще соображаешь?! Как ты посмела?!
— А ты как посмела спать с женатым? — спросила Алина. — Рожать от женатого, водить его ребёнка к его матери, брать деньги из моего дома? Ты думала, это сойдёт с рук? Ты думала, все вокруг слепые, а ты одна любовница святая?
— Ты дрянь!
— Я жена. Была. До свидания.
Гудки.
Жанна медленно опустила телефон. Денис сидел за столом, и перед ним лежал развёрнутый лист.
— Ну вот теперь всё встало на места, — сказал он тихо. — А ты меня уверяла, что не изменяла. Клялась. Плакала. Я, идиот, вернулся.
— Денис, ты его отец! — Жанна кинулась к нему. — Ты! Ты его растил, ты ему велосипед покупал!
— Я подам в суд, — сказал Денис. — Проведут официальную экспертизу. И я подам заявление об оспаривании отцовства. Пусть алименты платит тот, чья кровь.
— Это подделка! Это его жена мстит! Она психованная, она мне сейчас звонила и орала!
— За что она мне мстит? — Денис снял очки и потёр глаза. — За то, что её муж спал с тобой? Так я ей благодарен. Она мне за пять секунд объяснила то, что ты четыре года объяснить не могла.
— Денис!
— Не ори. Ребёнок спит.
***
Артём вышел из ванной через полчаса — умытый, с прижатой к брови салфеткой, в чистой футболке. Телефон в его кармане зазвонил, и он ответил на автомате.
Алина слышала половину разговора и не слышала — по лицу и так всё читалось.
— Что? Какой тест? Она… когда?.. Жанна, тише… Он что подаёт?..
Он оторвал телефон от уха и пошёл на неё. Быстро, набычившись, с этой мужской уверенностью, что сейчас всё решится само, если громко.
— Ты сдала нас?! Ты ему бумагу отдала?!
Третья пощёчина оказалась лишней для его брови: рассечение снова открылось. Но в этот раз Алина не остановилась. Она перехватила его за волосы на затылке — крепко, как берут стропу, — и потащила к двери.
— А-а-а! Пусти! Больно! Пусти, ненормальная!
— Иди, иди.
Он извернулся, попытался ударить локтем, попал в плечо. Она даже не почувствовала — двенадцать лет крана и гантели по вечерам дают своё. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и Артём вылетел на площадку, приложившись коленом о порог.
— Куртка твоя, — сказала Алина и выкинула куртку следом. — Ботинки. Кошелёк — вон он, твой личный, как ты и хотел.
— Открой дверь! Это и моя квартира тоже!
— Это квартира моей бабушки, дурень. Ты в ней прописан не был. Соседям привет.
Дверь закрылась. Он колотил минут пять, потом стало тихо, потом заскрипел лифт.
***
Через час Артём сидел у матери. На диване, поджав ноги, сидела Жанна — зарёванная, с потёкшими ресницами и злым, сухим ртом. Тамара Петровна увела Мирона в комнату и включила ему мультфильм погромче.
— Это ты виноват! — зашипела Жанна, едва свекровь вышла. — Ты! «Не переживай, я всё улажу, она ничего не узнает». Уладил?!
— А кто пацана к моей матери таскал каждый день, а? — рявкнул Артём. — Кто его научил меня папой звать при людях?!
— Он тебя папой зовёт, потому что ты его отец! Ты!
— А ты Дениса зачем обратно пустила? Помирились они! Семья восстановилась!
— Потому что мне жить на что-то надо! На твои подачки?! Пять тысяч в месяц, герой!
— Я тебе последнее отдавал!
— Последнее он отдавал. Жена твоя тебе морду разбила — вот это последнее.
Тамара Петровна вышла из комнаты и встала в дверях.
— Хватит, — сказала она. — Хватит грызться. Виноватого искать далеко не надо. Это всё она. Алина.
Они оба замолчали и посмотрели на неё.
— Она, — повторила свекровь с нажимом. — Не могла жить спокойно, полезла, шпионила, ребёнка использовала. Кто у чужого малыша слюну ворует, а? Нормальная женщина? Ей бы промолчать, да и дело с концом. Все бы жили.
— Точно, — сказала Жанна. — Она мне звонила. Специально. Наслаждалась.
— Она мне лицо разбила, — добавил Артём, трогая бровь. — Я на смену в понедельник как выйду? Я с людьми работаю, с заказчиками.
— Вот-вот, — кивнула Тамара Петровна. — Из-за неё все и пострадали. Сергей… Денис твой в суд идёт, отказываться будет. Мальчишка без отца останется по бумагам.
— Он и так без отца, — буркнула Жанна.
— Не при мне, — оборвала свекровь.
Она села в кресло и вдруг поняла простую арифметику, от которой у неё поджались губы. Невестка каждый месяц привозила продукты, платила за её лекарства, чинила ей стиральную машину и покупала уголь для дачи. Теперь всего этого не будет.
— И жить нам теперь весело, — сказала она в пустоту. — Сын на моей шее, ты подо мной этажами, и мальчика придётся официально внуком признать. А это значит — родня. Свадьбы, похороны, разговоры во дворе.
— Мам, ты чего? — не понял Артём.
— Ничего, — сказала Тамара Петровна. — Радуюсь. За тебя платила квартиру восемь лет. А теперь ты в моей комнатушке на раскладушке.
***
Алина собирала его вещи до полуночи. Складывала в мешки методично, без спешки: рубашки, свитера, инструмент, спортивную сумку, коробку с гравировальными фрезами, дурацкую статуэтку с рыбалки.
Она вынесла всё в коридор, сложила стопкой у двери и села на пол, привалившись к стене.
Потом позвонила по объявлению.
— Здравствуйте. Мне нужно поменять личинки, две двери, входная и тамбурная. Срочно. Да, ночью. Двойной тариф — согласна.
Мастер приехал в час. Работал сорок минут, ворчал, что заказчица нервная, и уехал с деньгами. Алина проверила новые ключи, повернула их несколько раз и положила запасной комплект в ящик.
Потом открыла на телефоне госуслуги и заполнила заявление на расторжение брака. Детей нет, имущество не делится, квартира добрачная. Всё оказалось быстрее, чем оформить справку для санатория.
Уже в третьем часу она набрала Ксению. Та ответила сразу — с ребёнком не спят.
— Алин? Ты чего в такое время?
— Выгнала я его, Ксюш.
— Как выгнала?
— Руками, — сказала Алина. — За волосы до площадки. Мальчик оказался его. Тест на руках. Копию отдала мужу той женщины.
Ксения помолчала, потом выдохнула в трубку.
— Ты как?
— Злая. Очень злая. Уборку сделала, замки поменяла, заявление подала.
— А он?
— У матери, наверное. Они там сейчас втроём решают, что во всём виновата я. Пусть решают. Мне уже всё равно, что с ним.
— Алин, — осторожно сказала Ксения, — а ты… не жалеешь ничего?
— Жалею, — ответила Алина. — Комбинезончики жалею. Я ведь себе такие же присматривала, в полоску. Думала, вот через год скажу ему — и всё, начнём.
— Ещё скажешь. Кому-нибудь другому.
— Может быть. — Алина посмотрела на мешки у двери. — Знаешь, что самое противное? Он ведь не запутался. Он всё аккуратно устроил. Дом на мне, ребёнок на матери, женщина в шестой квартире. Три отдельные комнаты, и все двери закрыты. Гравёр. Точная работа.
— Дуй спать.
— Сейчас. Ксюш.
— Что?
— Скажи Соньке спасибо. Если бы не она, я бы эти ползунки не покупала. И вопрос бы не задала.
Она положила телефон на стол — не экраном вниз, а как попало, потому что теперь было всё равно, кто ей звонит. Дверь была заперта на новый замок. В коридоре стояли восемь мешков чужой жизни.
А в другой квартире, через три остановки, четырёхлетний Мирон уснул под мультфильм, не зная, что взрослые уже второй час делят его между собой, и что ни один из них не спросил, чего хочет он.
