Настя держала в руках голову марионетки — деревянную, лысую, с наглым вздёрнутым носом — и вклеивала ей ресницы по одной, пинцетом. Телефон завибрировал на верстаке и пополз к краю, как таракан. На экране горело: «Людмила Егоровна».
Настя посмотрела на этот экран так, будто он предложил ей взять кредит под сорок процентов. Отложила пинцет. Взяла трубку двумя пальцами, чтобы не запачкать клеем.
— Слушаю.
— Настенька! — голос был сладкий, тянучий, как леденец, прилипший к зубам. — А я вот думаю, дай позвоню. Сколько мы не виделись? Я к вам сегодня загляну, часикам к шести. Ты не против?
— Против чего именно? — уточнила Настя.
— Ой, шутница. Всё, жди, я уже собираюсь.
Гудки. Настя положила телефон экраном вверх, аккуратно, будто он мог рвануть.
***
В цеху стучала швейная машинка, шипел клеевой пистолет, с потолка на нитках свисали три дракона в разной степени готовности. Снежана красила чешую крайнему дракону и косилась на подругу через плечо.
— Ну и лицо у тебя, — сказала Снежана. — Как у человека, которому налоговая прислала письмо счастья.
— Хуже.
— Куда хуже-то?
— Свекровь напросилась в гости, — сказала Настя и с силой воткнула пинцет в подставку. — Сама. Первый раз за шесть лет. Сама позвонила, сама назначила час.
Снежана отложила кисть.
— И что тут страшного? Ну придёт бабушка, посюсюкает, уйдёт.
— Снежан, ты со своей Аллой Борисовной живёшь как в санатории. У тебя не свекровь, у тебя фея-крёстная с пирожками и путёвками.
— Так у неё биография такая, — Снежана усмехнулась криво. — Её саму в двадцать три из дома выставили. С ребёнком и чемоданом, зимой. Свекровь тогдашняя сказала: «Иди, откуда пришла». Она с тех пор дала себе слово: у моего сына жена будет как дочь. И держит слово, представляешь? Человек из злости может стать святым. Редко, но бывает.
— А моя из злости стала виртуозом, — сказала Настя. — Она умеет улыбаться и одновременно пилить кость. Знаешь, как называется её жанр? Забота с ножовкой.
— Может, она подобрела? Годы, здоровье, старость на пороге.
— Снежана. Эта женщина не подобреет, даже если её положить в микроволновку.
***
Настя ушла с работы на сорок минут раньше — впервые за всю осень попросила отпустить, и мастер только рукой махнул. Она шла быстро, злая на саму себя за то, что вообще торопится.
В магазине она взяла виноград — тяжёлую тёмную гроздь, которая стоила как половина её вечерней гордости. Постояла у полки с тортами. Развернулась и пошла к кассе с одним виноградом.
— Подлизываться не буду, — сказала она вслух.
Кассирша посмотрела вопросительно.
— Это не вам, — сказала Настя. — Это мироустройству.
***
По дороге, на светофоре, память подсунула ей то, что она обычно держала в дальнем ящике.
Им было двадцать три и двадцать пять. Свадьба, две сумки вещей, чужая съёмная комната с диваном-книжкой, который складывался сам, без предупреждения, как капкан. И трёхкомнатная квартира Людмилы Егоровны, где она жила одна, где две комнаты стояли закрытыми, а в одной хранились банки.
— Мам, мы на полгода, — говорил тогда Кирилл, стоя в прихожей с ключами от чужой съёмной. — Только на ноги встать.
— Губу закатай, — ответила она. — Сам женился — сам и живи. Я своё отжила в общежитии, теперь моя очередь дышать.
Они дышали в съёмной три года. Платили аренду, которая съедала всё, экономили на зубном, чинили чужой холодильник за свой счёт. Мать Насти помочь не могла — у неё лежал отец, дед Насти, и все деньги уходили на сиделку и лекарства.
А через год после похорон Тамара Ивановна решилась и продала домик в посёлке. Всё до копейки отдала дочери. Хватило на однушку — зато в хорошем районе, с большой кухней и окном во двор, где росли три липы.
В этой однушке они жили до сих пор. Оформлена она была на Настю. Кирилл за шесть лет ни разу об этом не вспомнил. Ни разу.
***
Настя набрала мужа уже у подъезда, перекладывая виноград в другую руку.
— Кирилл, у нас гости. Твоя маман звонила, напросилась.
— В смысле — напросилась? — он даже не сразу понял. — Моя мать? К нам?
— Твоя. К нам. Сегодня. К шести.
— Она у нас в гостях была два раза за шесть лет. Оба раза мимоходом, стоя, в куртке.
— Значит, сегодня сядет, — сказала Настя. — Я купила виноград. Больше ничего не купила, и не проси.
— Настя, ты чего злая такая?
— Я не злая, я предупреждённая. Ты когда будешь?
— Через сорок минут. Я уже с площадки съезжаю, — сказал Кирилл. — Настя. Ты с ней… поаккуратнее, ладно?
— С ней невозможно поаккуратнее. С ней можно только в перчатках.
***
Кирилл сунул телефон в карман комбинезона и посмотрел на замерший «Вихрь» — карусель с облупленными лошадьми, которую он третью неделю приводил в чувство. Он налаживал аттракционы в городском парке: цепочки, качели-корабли, детскую железную дорогу. Умел заставить крутиться то, что давно должно было развалиться.
Мать. У них дома. Сама.
Он вытер руки ветошью и набрал сестру. Гудки. Ещё раз — гудки. Алиса не брала трубку уже второй месяц, и это тоже было странно.
Тогда он набрал её мужа.
— О, Кирюха! — Глеб отозвался бодро, на фоне гудел мотор. — Живой?
— Живой. Алиса где?
— С Тимуром на секции. Ты чего звонишь-то, случилось?
— Мать ко мне в гости идёт.
— Ну и правильно, чего ей одной сидеть, — хохотнул Глеб. — Слушай, а ты приезжай к нам как-нибудь. У нас теперь есть куда приехать.
— Куда — к вам?
— Так мы ж переехали. Дом за городом, посёлок Ольховка, знаешь? Второй месяц живём. Участок восемь соток, гараж, второй этаж под мансарду. И машину взяли, кроссовер, серый такой.
Кирилл медленно сел на ступеньку карусели.
— Погоди. Дом. Машина. Вы клад откопали?
— Да какой клад, — засмеялся Глеб, простодушный, как ватрушка. — Людмила Егоровна свою трёшку продала. Деньги в дом вложила, почти все. И ещё сверху дала, на машину. Расщедрилась тёща, я аж прослезился.
Мотор на том конце взревел, связь щёлкнула, пошли гудки.
Кирилл сидел на ступеньке дурацкой карусели с облезлой лошадью над головой и не понимал ничего.
Мать берегла свою трёшку, как дракон — сокровищницу. Не пустила родного сына с молодой женой пожить полгода. Сказала: «Сам женился — сам и живи». А теперь продала. Всю. И отдала дочери. На дом и на машину.
Что-то не сходилось. И он не понимал, что именно.
Он снова набрал жену.
— Настя.
— Ну?
— Ты только… будь с ней осторожнее. Не подписывай ничего, не говори лишнего.
— Кирилл, ты меня пугаешь. Что значит «не подписывай»?
— Я потом объясню. Я еду.
***
Настя убрала телефон в карман халата и обернулась.
Свекровь уже сидела за столом, разложив себя основательно: сумка на коленях, платок на плечах, взгляд обходит помещение, как инспектор пожарного надзора. Виноград она подвинула к себе поближе и смотрела на него выжидательно, будто он должен был сам себя помыть.
— Ты бы ополоснула, Настенька. Я с улицы всё боюсь.
Настя молча вымыла гроздь и поставила перед ней.
— Спасибо, деточка, — Людмила Егоровна оторвала ягоду, посмотрела её на свет и наконец произнесла то, ради чего пришла. Ласково. Как в мультфильме про добрую бабушку. — Слушай, а люди сказали, у тебя теперь двушечка? Ключики-то уже на руках?
Настя не поняла. Совсем. Секунды три её мозг честно искал в памяти хоть какую-нибудь двушку и не находил.
А потом она решила: если это шутка, пусть будет шутка знатная.
— Двушечка, — сказала Настя, садясь напротив. — Ну да. Есть немножко.
— Ой! — свекровь всплеснула руками. — Я так и знала! А где, в каком районе?
— Хороший район. Тихий. И, знаете, я думаю дальше идти.
— Куда дальше-то?
— Эту однушку продам, — Настя откинулась на спинку стула и заговорила плавно, вкусно, как рассказывают сказки. — Двушку тоже продам, но потом, года через два, когда цены подрастут. Сложу вместе. Возьму трёшку. А лучше — не трёшку.
— А что лучше? — свекровь подалась вперёд.
— Дом. У моря. Небольшой, две спальни, терраса. Ева будет ходить в школу мимо кипарисов. Я найду там театр, а не найду — сама открою мастерскую, буду делать кукол на продажу, туристам. И курей заведу.
— Курей-то зачем? — растерялась Людмила Егоровна.
— Для настроения, — отрезала Настя.
Она сама себе поверила. Уже видела террасу и кипарисы. И, честное слово, ей это понравилось.
***
Телефон зазвонил. Мать.
— Настюш, — Тамара Ивановна говорила шёпотом. — Наша нагулялась, я её еле до дивана донесла, на руках уснула, прямо в куртке. Так что не переживай, спит.
— Мам, я перезвоню. У меня тут… гости.
Настя отложила трубку, посмотрела на свекровь и спросила без всякого мёда:
— Людмила Егоровна. А кто вам, собственно, про двушку напел?
— Так Алиска, — простодушно ответила свекровь, обсасывая ягоду. — Дочка моя. Она же наследницей должна была стать, ей квартира отходила.
— Какая квартира?
— Клавдии Фёдоровны, бабки. Матери бывшего моего, Виктора. — Свекровь скривилась так, будто ей вместо винограда подсунули лимон. — Отношения у нас с ней были — врагу не пожелаешь. Она меня двадцать лет ведьмой звала. Но Алиску любила, Алиска к ней ездила, полы мыла, лекарства носила. И старуха ей говорила: «Квартира твоя будет». А сама-то восемь месяцев как коньки отбросила.
Настя помнила. Восемь месяцев назад Кирилл ездил на похороны один. Она не поехала — Еве было пять месяцев, карапуз, сплошные колики и температура.
— И при чём тут я? — спросила Настя очень тихо.
— Так вот и я думаю — при чём? — свекровь снова сделалась сладкой и наклонилась через стол. — Настенька, ты пойми, тут ведь по справедливости надо. Тут ведь семья. Ты бы…
Замок щёлкнул. В прихожей загрохотала куртка, ботинки, ключи.
Свекровь замолчала так резко, будто ей перекрыли кран.
***
— Мам? — Кирилл появился в дверном проёме, всё ещё в рабочем комбинезоне, с чёрными полосами на руках. — Ты чего у нас забыла?
— И тебе здравствуй, сынок, — поджала губы Людмила Егоровна. — Уж и в гости зайти нельзя.
— Шесть лет было нельзя. А сегодня вдруг можно.
Свекровь посидела ещё минут десять, поговорила о давлении, о ценах на гречку, о том, что все нынче неблагодарные. Потом резко засобиралась, будто вспомнила про утюг, и ушла, унеся с собой полгрозди винограда — «Ева поест, а у меня внучек тоже есть».
Дверь закрылась. Настя прислонилась к ней спиной.
— Она пришла меня позлить, — сказала Настя. — Придумала какую-то двушку и пришла ткнуть. Больше я объяснений не вижу.
— Зато я вижу другое, — Кирилл сел прямо на пол в прихожей и стянул ботинки. — Настя. Моя мать продала трёшку.
— Что?
— Продала. Всё, целиком. Деньги отдала Алисе. Они купили дом в Ольховке и машину. Я узнал случайно, от Глеба, он не понял, что проболтался.
Настя медленно сползла на корточки напротив него.
— Она нам полгода угла не дала, — сказала Настя ровно.
— Не дала, — кивнул Кирилл. — Мы жили в съёмной, где обои отходили пластами. Я в двадцать пять лет считал мелочь на проезд. А сейчас у сестры гараж и мансарда.
— И ты злишься.
— Я не злюсь, я закипаю, — он поднял на неё глаза, и в них было что-то нехорошее, мутное. — Я тоже сын. Я. Почему мне ничего? Хоть бы копейку. Хоть бы стыд.
— Кирилл, а зачем она приходила-то? — Настя вдруг задумалась. — Слушай… а может, она деньги принесла? Может, ей всё-таки совестно стало, и она хотела тебе часть отдать? А тут ты влетаешь в дверь с криком «чего забыла» — она и сбежала.
Кирилл замер. Потом уронил лицо в ладони.
— То есть я сам себя… — он не договорил. — И что теперь делать?
— Завтра иди к ней. Сядь. И спокойно спроси. Без «чего забыла».
— Спокойно, — повторил он. — Ладно.
Он не пошёл. Утром сказал, что смена, что «Вихрь» не запустят без него, и уехал.
А Настя, отпросившись на два часа, поехала совсем в другую сторону.
***
Нотариальная контора была в трёх кварталах от дома покойной Клавдии Фёдоровны — Настя нашла адрес по старым записям в телефоне мужа, пока он мылся. Немолодая женщина за столом посмотрела паспорт, потом посмотрела на Настю, потом снова в паспорт.
— Ромашова Анастасия Игоревна?
— Да.
— Вас разыскивали. Дважды отправляли уведомление на адрес, указанный в завещании. Он у нас записан со слов наследодателя, видимо, с ошибкой в номере квартиры.
— Что-что? — переспросила Настя.
— Завещание. Клавдия Фёдоровна Ерохина, составлено год и два месяца назад. Двухкомнатная квартира завещана вам. Полностью. Без обременений.
Настя села. Стул оказался кстати.
— Мне? Я эту женщину видела раз десять за всю жизнь. Может, восемь.
— Это уже не моя компетенция, — сухо ответила нотариус. — Моя компетенция — воля наследодателя. Она была оформлена при видеофиксации, с двумя свидетелями и со справкой от врача о дееспособности. Всё чисто. Вам осталось подать заявление, шесть месяцев уже прошло, срок вы не пропустили — есть основания для восстановления, у нас зафиксированы попытки уведомления.
— А другие? Внучка её, Алиса…
— Внучка приходила неделю назад, — нотариус чуть заметно усмехнулась. — Ей был дан тот же ответ, что и вам. Только с другим настроением на выходе.
Настя подала заявление. Руки были ледяные, а голова — на удивление ясная.
Она вышла на улицу и постояла у дверей.
«Почему мне? Не сыну её сына. Не внучке, которая полы мыла. Мне, чужой бабе с ребёнком».
Ответа не было.
***
Дома её встретило злое лицо.
Кирилл стоял посреди комнаты, руки на поясе, желваки ходят.
— Пришла? Прекрасно. Давай сразу, без театра. Ты отдашь мне наследство.
— Здравствуй, Кирилл, — сказала Настя, снимая пальто.
— Здравствуй. Отдашь?
— Ты откуда узнал?
— От сестры! — он рубанул воздух ладонью. — Алиса позвонила первый раз за два месяца. Она, оказывается, пошла бумаги подавать — бабка ей обещала, ты понимаешь? Обещала! А ей там говорят: пролетели, гражданочка. Старуха начудила и отписала квартиру матери своей правнучки. Тебе!
— Мне, — согласилась Настя.
— И знаешь, что сказала Алиса? — Кирилл заговорил быстро, взахлёб, повторяя чужие слова с чужой интонацией. — Что это справедливо! Что мать из-за неё скандал устроила и трёшку продала, дом ей купила, машину — а мне ничего. А теперь всё сходится: Алисе деньги, мне двушка. Пусть и через жену. Все довольны!
— Все, кроме тебя, — заметила Настя.
— Кроме меня! — заорал он. — Потому что двушка не у меня, а у тебя! Опять у тебя! Однушка — твоя, теперь двушка — твоя, а я кто? Мебель?
Настя повесила пальто, аккуратно расправила рукав.
— Кирилл. Я узнала об этом сегодня в одиннадцать двадцать. Я эту женщину видела раз десять. Я не знаю, почему она так сделала. Я не просила.
— Ой, не просила она! — он засмеялся неприятно. — Полы, значит, Алиса мыла, а квартиру — тебе. Само упало, да?
— Само упало.
— Мать не пустила нас жить! — он начал загибать пальцы, и голос его срывался. — Три года съёмных углов. Потом сестрица — дом, гараж, машина. Потом мать — ни копейки родному сыну. А теперь ещё и бабка с причудами, отписала жене, а не внуку! Ты хоть понимаешь, каково это? Меня как будто вычеркнули из семьи карандашом и сверху написали «Настя».
— Понимаю, — сказала она. — Тебя обошли. Три раза. Это подло. Я тебе сочувствую.
— Не нужно мне сочувствие, — он подошёл ближе. — Завтра идём к нотариусу. Ты пишешь отказ.
— Что?
— Отказ. От наследства. Пусть достаётся кому положено, я потом разберусь по-человечески, по-семейному.
Настя посмотрела на него долго.
— Ты слышишь себя? — спросила она. — Хорошо, давай посчитаем. Я пишу отказ. Что происходит дальше? Наследство по закону. И первый в очереди — кто? Твой отец. Виктор. Сын покойной. Он живой, здоровый, в Пскове, женат вторым браком.
Кирилл осёкся.
— Отец… он не полезет.
— Он полезет, — жёстко сказала Настя. — Он первым и полезет, ему квартира сама в руки прыгнет. Потом подтянется Алиса — она уже пыталась, она в теме, она злая. И в лучшем случае у нас будет не двушка, а половина двушки в общей долевой собственности с людьми, которые тебе даже не звонят. А в худшем — вообще ничего, зато с судом на два года.
Он молчал. Логика была железная, и он это чувствовал кожей.
— Ладно, — сказал он наконец. — Хорошо. Ты вступаешь. Оформляешь. А как получишь — сразу переписываешь на меня. Дарственная. Один день, один нотариус, и всё по-честному.
— Нет, — сказала Настя.
Слово упало между ними, как гантель на паркет.
— Что?
— Нет, — повторила она. — Квартира останется на мне. Она завещана мне. Мы живём вместе, я не собираюсь тебя ни от чего отрезать — но переписывать я не буду. Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь про то, чего ещё нет.
— Ты… — он задохнулся. — Ты у меня её крадёшь. Как все. Как мать, как Алиска. Все крадут, а теперь и ты.
— Кирилл, остынь.
— Переписывай!
— Нет.
Он ударил её.
Не сильно, наотмашь, тыльной стороной руки по скуле. Настя качнулась, схватилась за косяк. В голове стало пусто и очень тихо, будто выключили радио, игравшее шесть лет.
Кирилл секунду смотрел на свою руку. Потом схватил куртку и вышел, хлопнув дверью так, что в прихожей подпрыгнули ключи на крючке.
***
Настя стояла минуты две. Потом пошла в ванную, посмотрела на скулу — краснота, к утру будет синеть.
Потом достала спортивную сумку.
Она сложила документы, зарядку, две смены белья, рабочие инструменты и коробку с недоделанной марионеткой. Вызвала такси. Написала матери: «Мам, я к тебе на несколько дней. Не спрашивай сразу».
Тамара Ивановна открыла дверь, посмотрела на скулу дочери и не спросила ничего. Только сказала:
— Ева спит. Разувайся тихо.
***
Кирилл вернулся через сутки. Пусто. Шкаф наполовину разорён, зубной щётки нет.
Ну и не надо.
Он сел на диван и стал ждать в себе сожаления. Сожаление не пришло. Пришла обида, толстая и тёплая, как старое одеяло: сама виновата, довела, украла у него двушку, стояла и говорила «нет» ему в лицо, ему, который третий год без отпуска, который каждую весну ставит на ход эти проклятые качели.
Он прикинул: а если она в двушку теперь уйдёт, то однушка-то на кого? На неё. Тоже на неё.
«Надо забрать хотя бы однушку», — подумал Кирилл, и мысль показалась ему разумной и даже благородной.
Он набрал жену.
— Настя, есть разговор. Всё по-честному: тебе двушка, мне однушка. Разъедемся культурно, без юристов, и…
Он говорил ещё секунд двадцать, прежде чем понял, что говорит в гудки.
***
Время прошло глухо, как проходит зима на закрытом аттракционе.
Настя вступила в наследство. Всё было чисто до звона: видеозапись, где Клавдия Фёдоровна, сухонькая, в кофте с брошью, говорит в камеру фамилию и адрес; двое свидетелей; справка от врача; печати.
Ключи ей отдала соседка, Зоя Марковна, — маленькая, прямая, с руками в старческой гречке.
— Значит, вы, — сказала соседка, впуская её в квартиру. — Я ж свидетелем была у нотариуса, а вас в глаза не видела ни разу.
— Я вас тоже, — призналась Настя.
Квартира была чистая. Прибранная, как перед приходом гостей. Кровать застелена покрывалом с кистями, на подоконнике — герань и алоэ, на серванте — фотографии в рамках. На одной — Кирилл, лет восьми, в матроске.
— Умерла она здесь, — буднично сказала Зоя Марковна. — Ночью, во сне, тихо. Я цветы поливала всё это время. И кота кормила.
— Кота?
Из-под кровати вышел кот. Крупный, серый, с наглой мордой и порванным ухом. Посмотрел на Настю с выражением «ну наконец-то, где вас носит».
— Барон, — представила соседка. — Восемь лет. Характер тяжёлый, как у хозяйки был.
Настя присела на корточки. Кот подошёл и боднул её в колено.
— Зоя Марковна, а почему я? — спросила Настя. — Я же чужая.
Соседка поджала губы.
— Она про вас говорила. Один раз только, но говорила. Сказала: «Внучка ко мне ездит, полы моет и в глаза смотрит, ждёт, когда я помру. Сын не звонит. Невестка бывшая — гадюка. А есть жена внука, я её видела на поминках мужа, она мне тогда воды подала и села рядом, и ни разу ни про что не спросила. У неё девчонка. Пусть у девчонки будет стены».
Настя молчала.
— Что сделано, то сделано, — заключила Зоя Марковна. — Вы цветы не выбрасывайте только. Герань она сорок лет держала.
***
Настя вернулась в свою однушку — забрать зимние вещи и дочкины сапоги. Ева пока оставалась у бабушки, там был двор, качели и Тамара Ивановна, которая кормила её оладьями.
Кирилла дома не было. Зато через двадцать минут в дверь позвонили.
Свекровь стояла на пороге, будто почуяла. Может, и правда почуяла — такие чуют.
— Настенька! А я мимо шла.
— Заходите, — сказала Настя. — Только я ненадолго.
Людмила Егоровна прошла и села, и Настя увидела, что за эти недели свекровь как-то съёжилась. Платок тот же, а плечи меньше.
— Ты знаешь, как оно всё повернулось? — начала свекровь без предисловий. — Я ведь квартиру продала. Всё Алиске отдала, всё до копеечки. Дом, машина, живите, детки.
— Я в курсе.
— А теперь у нас отношения — хуже некуда, — голос дрогнул, но глаза остались цепкие. — Она мне не звонит. Глеб — тот вообще: «Людмила Егоровна, вы бы не вмешивались». За жену стоит, как забор. А она против меня. Родная дочь. Против матери.
— Из-за чего?
— Не скажу, — отрезала свекровь. — Это семейное.
— Понятно, — сказала Настя. — То есть по существу.
— Настенька, — свекровь наклонилась вперёд и заговорила тем самым сладким голосом. — У тебя же теперь двушечка. Хорошая, я знаю, я тот дом помню. А я, получается, живу у дочери во времянке, при кухне. Мне много не надо, я тихая. Комнатку бы.
— Нет, — сказала Настя.
— Что «нет»?
— В двушку я вас не пущу.
Свекровь заморгала.
— Я мать твоего мужа.
— Вы мать моего мужа, которому вы не дали угла на полгода, когда у нас не было ничего. Вы сказали: «Сам женился — сам и живи». Я эту фразу шесть лет ношу с собой, как удостоверение. Так вот: вы сами продали трёшку — сами и живите.
— Так это ж другое!
— Это то же самое, только с вашей стороны стола, — сказала Настя. — И ещё новость. Эту однушку я продаю.
Людмила Егоровна привстала.
— Как продаёшь? Тут же Кирюша живёт!
— Квартира моя. Куплена на деньги моей матери, которая продала дом, где родилась. Оформлена на меня. Кирилл в ней прописан, но это ненадолго.
Свекровь схватилась за телефон. Пальцы у неё тряслись, но набрала она быстро.
— Кирюша! Кирюша, срочно домой! Тебя на улицу выкидывают! Жена твоя квартиру продаёт!
***
Кирилл приехал через десять минут — видимо, был где-то рядом.
Он влетел в квартиру и увидел два раскрытых чемодана. Настя укладывала в них не его вещи. Свои. И детские.
— Что здесь происходит?
— Собираюсь, — сказала Настя, не разгибаясь. — Повторю для тебя то же, что сказала твоей матери. Однушку я продаю. Тебя выписываю, имею право, я собственник. В двушку тебя не пущу. Почему — ты знаешь.
Она повернулась к нему. Скула уже давно зажила, но оба помнили.
— Развод, — продолжила Настя, — заявление у меня готово. Подумаю ещё несколько дней. Не потому что сомневаюсь, а потому что не хочу подписывать в раздражении.
— Кирюша! — влезла свекровь. — Ты слышишь, что она говорит? Она нас обоих на улицу!
Кирилл повернулся к матери, и лицо у него стало нехорошее.
— Иди отсюда.
— Что?
— Иди, говорю, — он взял её под локоть и повёл к двери. — Не мешайся сейчас. У меня семья рушится, а ты со своими комнатками.
— Сынок, я…
— Домой иди. К Алисе своей. В дом, который ты ей купила.
Он вывел мать за порог и закрыл дверь.
Настя смотрела на это молча и думала одно: «Родную мать, за локоть, на лестницу». Если так — то нас с Евой вынесет как пыль.
Она стала складывать быстрее.
***
— Настя, — Кирилл сел на корточки рядом с чемоданом. Голос сделался мягкий, домашний. — Настюш. Слушай. Ну хватит, а? Ну психанули оба.
— Оба?
— Ну я. Я психанул. Меня трясло, я неделю не спал, у меня мать деньги сестре отдала, ты пойми…
— Понимаю.
— Так давай жить, — он попытался взять её за руку. — Двушку сдадим, будет доход. Я на «Вихре» премию получу…
— Нет.
— Да почему нет?!
— Потому что ты меня ударил, — сказала Настя и выпрямилась. — Не из-за квартиры. Квартира — это бумажка. Ты ударил меня в моём доме, за слово «нет». А потом сутки где-то ходил и, судя по лицу, ни разу не подумал, что был неправ.
— Я думал!
— Ты придумывал, как забрать однушку, — она застегнула молнию рывком. — Ты мне сам позвонил и предложил: «Тебе двушка, мне однушка». Это была твоя первая мысль после того, как ты меня ударил. Не «прости». Не «как ты». А раздел имущества.
Кирилл встал. Загородил дверь.
— Никуда ты не пойдёшь.
Настя подошла вплотную. И ударила его ладонью по щеке — звонко, коротко.
Он отшатнулся больше от неожиданности, чем от боли.
— Это тебе, — сказала она, — чтобы ты знал, как это ощущается. Один раз. Больше не буду, я не ты. А теперь отойди и найди в себе мужество остаться мужчиной хотя бы на сорок минут. Разбери детскую кроватку. Если нет — не надо, я сама, я умею, у меня отвёртка в сумке.
Он отошёл. Кроватку не тронул.
— Ты специально, — заговорил он ей в спину, и голос уже дрожал от злости. — Ты всё это подстроила. Ты к старухе ездила, да? Воды ей подала, разжалобила! Мать — гадина, Алиска — воровка, бабка — сумасшедшая, а ты — самая умная. Всё к тебе стеклось. Всё!
— Кроватку разберёшь? — спросила Настя, не оборачиваясь.
— Проклятая семейка!
— Значит, не разберёшь.
Она разобрала сама, за пятнадцать минут, аккуратно сложив винтики в пакетик. Потом вынесла вниз, по одной вещи: чемодан, чемодан, три пакета, борта кроватки, коробку с куклой.
Такси стояло у подъезда с включённой аварийкой. Водитель помог с кроваткой.
Кирилл стоял на балконе третьего этажа, держась за перила, и не спустился ни разу. Из принципа.
***
Дверь захлопнулась, и стало очень тихо.
Кирилл прошёл по квартире. Пустой угол, где была кроватка. Голая полка, где стояли Настины книжки по анатомии кукол. Крючок в прихожей без её сумки.
Он сел на диван и стал считать, кто виноват.
Мать — за то, что не пустила их жить, а потом отдала всё дочери и даже не позвонила. Алиса — за то, что молчала про дом, молчала про машину, а сама побежала к нотариусу первой. Мать — второй раз, за то, что не сказала про наследство, хотя знала. Клавдия Фёдоровна — за то, что померла с фокусом. Отец — просто за то, что живёт в Пскове.
Но больше всех — жена. Которая заграбастала чужую квартиру. Его квартиру. По праву — его.
Телефон пиликнул.
Уведомление из суда: подано исковое заявление о расторжении брака.
Кирилл прочитал два раза. Потом позвонил телефон. Мать.
— Ну что, доволен? — заголосила Людмила Егоровна. — Мать за локоть, на лестницу, при чужой женщине! Где мне теперь жить, ты подумал? Где?
— Не знаю, — сказал Кирилл.
— Как это не знаешь?!
— А так. Я не знаю, где буду жить сам.
Он отключился. Впервые в жизни ему было абсолютно всё равно, где будет жить его мать.
***
Ночью пришло сообщение от Насти. Сухое, деловое, как накладная:
«Вариант. Ты остаёшься в однушке. Платишь мне аренду по среднему рынку, договор, счёт, чеки. Это дешевле, чем снимать в этом районе. Если нет — я выставляю квартиру на продажу. Ответ жду до утра».
Кирилл сидел до трёх ночи.
И вдруг подумал очень простую вещь, от которой стало муторно: а чего он, собственно, взбесился? Шесть лет он жил в этой однушке и ни разу не вспомнил, что она не его. Ни разу не сказал: «Настюш, давай долю оформим». Ему было хорошо. Ему было удобно.
А потом появилась квартира, которой не было, — и он за неделю перегрыз всё, что строили шесть лет.
Платить жене аренду он не мог. Не финансово — морально. Каждый месяц переводить деньги женщине, которую ударил, и получать чек. Он представил это и почувствовал, как под рёбрами что-то сворачивается в узел.
Но оставалась надежда. Она же всё-таки жена. Мать его дочери. Ну куда она денется, подумал он, — и тут же одёрнул себя: как раз денется, у неё теперь есть куда.
Он не ответил до утра. Решил: пусть подождёт, пусть подёргается, пусть сама позвонит.
***
К обеду пришло уведомление. Ссылка на объявление.
«Продаётся 1-комн. квартира, 38 м², хороший район, большая кухня, вид на липы. Свободная продажа, один собственник, документы готовы. Возможен быстрый выход на сделку».
Двенадцать фотографий. На одной — угол, где стояла кроватка.
Кирилл зарычал — низко, по-звериному, так, что сам испугался собственного голоса.
Значит, всё-таки. Мать кинула. Сестра кинула. Бабка кинула. И жена — кинула.
Он остался один в чужой квартире, посреди своей правоты, которая не стоила ни рубля.
***
А Настя в это время открывала дверь двухкомнатной квартиры на четвёртом этаже.
Она поняла всё ещё тогда, в прихожей, схватившись за косяк: семьи нет. Есть дочь. Есть она сама. И есть две квартиры, которыми она не пожертвует ни ради обиженного мужчины, ни ради чужой справедливости.
Ева вошла первой — маленькая, в красных сапожках, — и осторожно пошла по комнатам, трогая ладошкой стены, будто проверяя, настоящие ли.
Тамара Ивановна поставила сумки и присела на стул у стены, тихо наблюдая за внучкой.
— Мам, ты чего молчишь?
— Смотрю, — сказала Тамара Ивановна. — Мой дом продали, а внучка в квартире ходит. Значит, не зря продали.
Из-под кровати выбрался Барон. Потянулся, зевнул во всю пасть и пошёл знакомиться.
Ева взвизгнула от восторга так, что зазвенела люстра, и села прямо на пол, раскинув руки.
Кот подумал секунду — и сел ей на колени, как будто всю жизнь только этого и ждал.
Настя стояла в дверях, разглядывала герань на подоконнике и думала: злость — плохое топливо, но иногда только на нём и выезжаешь. Она обязательно потом разберётся, что с этим делать. Потом. А сейчас у дочери есть стены, кот и бабушка.
— Ева, — позвала она. — Выбирай комнату.
— Эту! — не задумываясь, крикнула дочь. — Тут котик живёт!
— Логично, — сказала Настя. — С котами не спорят.
И впервые за долгие недели ей захотелось не кричать, а сварить кофе и включить свет во всех комнатах сразу.
Всё к лучшему. Даже если добираться до этого «лучшего» пришлось с двумя чемоданами по лестнице, пока муж смотрел с балкона и не спустился.
