Глазурь на изразце шла ровной кобальтовой волной, и Алиса держала дыхание, как держат нить — одно дрожание кисти, и плитка в брак. В мастерской печных изразцов брак вычитали из премии, а премия у Алисы была расписана на три месяца вперёд. Телефон завибрировал на верстаке, пополз к краю, и она поймала его локтем. На экране светилось: «Тамара Львовна».
— Алисочка, ты завтра к девяти подъедешь? — голос свекрови был бодрый, распорядительный, будто читали наряд на работы. — Мне к терапевту, потом талон к неврологу выбивать, потом рынок, а вечером девочки придут, надо салат порезать и стол накрыть.
— У меня завтра смена с восьми. У нас заказ на печь, двести сорок изразцов, срок горит.
— Ну ты же можешь попросить. Ты же не на заводе, у вас там глина, подождёт твоя глина.
— Не подождёт. Обжиг по графику, печь не переставишь.
— Вот как, значит, — тон сменился мгновенно, будто щёлкнули рычагом. — А холодильник мы кому покупали? Восемнадцать тысяч, между прочим. Я ведь не требую ничего, я просто прошу компанию.
Алиса положила кисть. Кобальт на изразце уже подсыхал неровным пятном — брак, двести рублей из премии, спасибо за звонок.
— Вы просите компанию с девяти утра до девяти вечера. Это не компания, это смена.
— Раньше ты так не разговаривала.
— Раньше я молчала.
***
Андрей вернулся в десятом часу, пропахший горячим стеклом и газом — он гнул неоновые трубки для вывесок, единственный на три района, кто ещё умел это делать руками, а не покупать китайские шнуры. Куртку повесил, разулся, прошёл, сел. Алиса стояла в коридоре и смотрела, как он сгибает и разгибает пальцы — после смены они всегда плохо слушались.
— Твоя мать звонила, — сказала она.
— Ну.
— Требует меня завтра на весь день. Поликлиника, рынок, гости, салат.
— И что?
— И то, что у меня обжиг.
Андрей поднял глаза. В них была не злость даже — тягучее раздражение человека, которого отвлекли от лежания.
— Алиса, она нам помогает. Холодильник, шторы… ну, карниз этот, тысячу на лекарства, когда ты болела. Пять тысяч в прошлом месяце.
— Я помню всё до рубля. Девяносто шесть тысяч за два года. Хочешь, покажу — у меня записано.
— Ты что, считаешь? — он даже присвистнул. — Мать тебе деньги даёт, а ты их в столбик?
— Я их в столбик, потому что она мне их в лицо. Каждый раз. «Мы вам холодильник, а ты кота не причесала».
— Она пожилой человек, ей скучно.
— Ей не скучно, Андрей. — Алиса шагнула к нему, и голос у неё встал ровно, как по линейке. — Давай честно, один раз. Твоя мать заплатила — и купила себе прислугу? Я жена или её должница по гроб жизни?!
— Не заводись.
— Я не завожусь, я спрашиваю. За девяносто шесть тысяч я отмыла ей квартиру одиннадцать раз, включая балкон и плиту. Я сидела с ней в очередях сорок с чем-то часов. Я выгуливала Лялю восемьдесят раз — по два раза в день, когда у неё «нога». Я причёсывала Персика, потому что у него шерсть колтунами, а ей «нагибаться нельзя». Я подавала чай её подругам и слушала, какая я худая и когда я уже рожу.
— Это мелочи.
— Это работа. Мелочи — это когда один раз. А когда по расписанию — это должность.
— Мама одна, — Андрей встал, и стало видно, что он выше её на голову и что он этим пользуется. — Ты можешь просто не перечить? Просто сделать и не спорить? Мне что, каждый раз между вами разрываться?
— Тебе не надо разрываться. Тебе надо выбрать, чья я жена.
— Ну ты и загнула.
— Я ещё даже не начинала гнуть, — сказала Алиса. — Я по профессии как раз по глине. Гну холодное, потом обжигаю.
***
Отец позвонил в конце марта, и голос у него был странно лёгкий, будто человек снял с себя рюкзак, который таскал четырнадцать лет.
— Алиса, я дачу продал.
— Пап. Ты? Как?
— Я. Покупатели нашлись, семья, с детьми. Не торговался почти.
— Ты же там каждую доску сам…
— Каждую. И каждую ненавидел последние шесть лет, — Леонид Петрович усмехнулся. — Я туда ездил не работать, а числиться. «Дачник». Статус. А спина уже не дачник, спина у меня — бывший крановщик, тридцать лет на портальном.
— И сколько дали?
— Хватит на однушку. Не в центре, но с лифтом и не первый этаж. Я дарственную на тебя сделаю. На тебя, слышишь? Не на вас.
— Пап, Андрей обидится.
— Пусть обижается в своей квартире, — сказал отец. — Я не против него, он мужик рукастый. Но деньги от дачи — твои. Я так решил, и к нотариусу идём завтра.
Однушку нашли за шесть недель — на Кораблестроителей, восьмой этаж, свежий ремонт от предыдущих хозяев, вид на школьный стадион. Андрей носил коробки через две ступеньки, сиял, хлопал тестя по плечу, обнимал Алису на лестничной площадке. В первый вечер в новой квартире он сидел на матрасе посреди пустой комнаты и говорил, что Леонид Петрович — золотой человек.
— Вы нам, жизнь на двадцать лет вперёд перевернули, — сказал Андрей. — Я вам по гроб благодарен.
— Не надо по гроб, — отец вытер руки тряпкой. — Мне надо по субботам.
— В смысле?
— В прямом. Алиса, объясни.
***
Лист А4 Алиса распечатала в мастерской и прилепила магнитом к дверце холодильника — того самого, оплаченного Тамарой Львовной. Шрифт крупный, строчки пронумерованы, сверху заголовок: «Благодарность. График».
— Что это? — Андрей стоял перед холодильником, как перед объявлением о призыве.
— Твоя благодарность моему отцу. По пунктам.
— Ты шутишь.
— Читай вслух. Мне интересно, как это звучит в мужском исполнении.
— «Суббота. Десять ноль-ноль — приехать к Леониду Петровичу. Помочь в столярке: строгать доски, шкурить, выносить стружку», — Андрей читал, и голос у него мелел. — «Раз в две недели — рыбалка, сопровождение, тащить снасти, у отца спина». «Раз в неделю — магазин, нести сумки». «Апрель — снять зимние покрышки, отвезти в шиномонтаж». Алиса, это что вообще?
— Это ровно то, что твоя мать двадцать четыре месяца требовала с меня за девяносто шесть тысяч. Только у нас цена вопроса — квартира. Три миллиона двести. Посчитай коэффициент, ты в школе был по математике ничего.
— Так это ж родители! Твой отец не требует ничего!
— Правильно, он не требует. Требую я. От твоего имени. Ты же сам сказал — по гроб благодарен. Я тебе помогаю сдержать слово.
— Это подло.
— Это симметрично, — Алиса сняла с крючка фартук. — Не нравится симметрия — снимай лист. Но тогда и с холодильника снимается вся эта история с отработкой. Целиком. Вместе с Персиком и Лялей.
Андрей молчал долго, разглядывая свои обожжённые пальцы.
— Ладно, — сказал он наконец. — Съезжу. Отцу твоему помочь — не западло.
— Вот и хорошо. Первая суббота — послезавтра.
***
Три субботы Андрей отработал как штык. Возвращался в стружке, пил воду из-под крана, рассказывал, что Леонид Петрович показал ему, как выбирать доску по звуку, как точить стамеску на мокром камне. Привёз домой табуретку собственной сборки, кривоватую, но крепкую. Алиса даже начала думать, что обошлось.
Четвёртая суббота началась плохо. Андрей проснулся в девять, посмотрел на потолок, посмотрел на лист на холодильнике и лёг обратно.
— Я не поеду.
— Почему?
— Потому что я отработал неделю по двенадцать часов, у меня руки как чужие, и я хочу лежать. Имею право.
— Имеешь. Отец тебя ждёт к десяти, он доски уже вытащил.
— Пусть заносит обратно. Алиса, я тебе не раб, — Андрей приподнялся на локте. — Я мужчина, а не подёнщик по твоему графику. Хватит.
Алиса стояла в проёме и не повышала голоса. Она вообще его почти не повышала — она держала его, как кисть с кобальтом.
— Не хочешь — как хочешь, — сказала она. — Никто тебя цепью не вёл.
— Вот. Спасибо. Наконец-то по-человечески.
— Наконец-то, — согласилась она. — Только правило теперь общее. Деньги родителей не покупают чужой труд. Ни моего отца деньги, ни твоей матери.
— Ну и прекрасно. Договорились.
— Договорились, — Алиса кивнула. — Ты запомни эту минуту, Андрей. Тебе она через семь часов понадобится.
***
Тамара Львовна позвонила в шестнадцать двадцать.
— Алисочка, слушай, у меня Ляля не гуляла с утра, я ногу подвернула. И Персик весь в колтунах, и надо к аптеке за давлением. Приезжай, часа на два всего.
— Нет.
Пауза была такая, что стало слышно, как у свекрови на коленях мурлыкает кот.
— Как — нет?
— Обыкновенно. Нет. Я не приеду.
— Ты понимаешь, с кем ты разговариваешь?
— С человеком, который два года конвертировал восемнадцать тысяч за холодильник в двести часов моего времени. Тамара Львовна, курс закрыт. Обменник не работает.
— Я твоему мужу сейчас позвоню!
— Позвоните. Он рядом лежит, у него как раз выходной по убеждениям.
Через двадцать минут свекровь стояла в коридоре новой квартиры — доехала на такси, с тростью, которой раньше никто не видел. Трость била в пол ритмично, как метроном.
— Андрей! Ты видишь, что твоя жена устроила?
— Мам, подожди…
— Я тебя вырастила, я вам холодильник, я вам шторы, я пять тысяч давала на коммуналку! А она мне «нет»!
— Правильно говорите, — Алиса вышла из комнаты, сложив руки за спиной. — Именно «нет». По-русски, один звук. Хотите — напишу вам на бумаге, чтобы не забывалось.
— Ах ты!.. Андрей, ты слышишь?
— Мам, давай сядем.
— Я стоя скажу! — трость снова ударила в пол. — Я никогда ничего не требовала! Я просила помощи! Родной матери!
— Вы требовали, — сказала Алиса. — Каждый раз с прейскурантом. «Мы тебе холодильник, а ты салат не порезала». «Мы тебе тысячу, а ты Лялю не вывела». Я вам не соцработник и не сиделка. А главное — вы не благотворитель, вы кредитор. Только процент вы брали с меня, а тело долга записывали на сына.
— Это семейная поддержка!
— Тогда давайте по-семейному. — Алиса достала из кармана сложенный вдвое лист — тот самый, с холодильника. — Мой отец дал нам на квартиру три миллиона двести тысяч. Дарственная на меня, но живём мы вдвоём. По вашей логике ваш сын теперь обслуживает моего отца до пенсии. До своей, не до отцовской. Строгает доски, носит сумки, сопровождает на рыбалку. Почти сто восемьдесят раза по цене вашего холодильника.
— Это не одно и то же!
— Это абсолютно одно и то же, только с другим нулём на конце. Вот график. Ваш сын сегодня отказался его выполнять. Слово в слово: «я не раб». Тамара Львовна, я взяла его слова и приложила к себе. Мне тоже подошло по размеру.
Свекровь развернулась к Андрею так резко, что трость поехала по линолеуму.
— Ты отказался? Родному тестю?
— Мам, у меня руки…
— А у неё, значит, не руки! У неё крылья!
— У меня глина, обжиг и премия, — сказала Алиса. — И ещё у меня терпение закончилось. Оно, знаете, как глазурь: один раз перегрел — и пошло пузырями.
***
После её ухода Андрей сидел на табуретке своей сборки и разглядывал пол. Алиса грела воду для риса и не трогала его вопросами — знала, что человека в такой момент трогать нельзя, он как горячее стекло, лопнет.
— Значит, она с тебя правда всё это тянула, — сказал он наконец.
— Двадцать четыре месяца.
— И ты ходила.
— Ходила. Потому что муж просил не перечить. «Просто сделай и не спорь». Твоя формулировка, между прочим. Я её помню.
— Я не знал, что это столько.
— Ты не хотел знать. Это дешевле.
Андрей поднял голову.
— Я сам буду. С этого дня — всё сам. Поликлиника, рынок, Ляля, Персик, гости, уборка. Ты не ездишь вообще. Никогда.
— Договорились, — Алиса всыпала рис в кипяток. — Только давай уговор: не жаловаться. Я два года не жаловалась. Ну, почти.
***
Он держался четыре дня. В понедельник простоял в поликлинике с восьми утра — час за талоном, потом два в очереди к неврологу, потом аптека, где не оказалось нужного препарата, потом вторая аптека. Во вторник был рынок: свекровь выбирала помидоры поштучно, обнюхивая каждый, и спорила с продавцом о шестнадцати рублях, а Андрей стоял с четырьмя пакетами и чувствовал, как отваливаются плечи.
В среду он гулял с Лялей — приземистой, злобной, пятнадцатилетней, которая шла ровно так медленно, как хотела, и садилась в самых грязных местах. Потом расчёсывал Персика, и Персик пропахал ему по кисти три борозды. Потом мыл окно на кухне, потому что «девочки придут в четверг, а окно — как в казарме».
В четверг пришли девочки. Их было три, и они сидели три часа.
— Андрюшенька, подай варенье. Андрюшенька, чайник. Андрюшенька, а ты почему в стекле работаешь, это же вредно? Тамара, а невестка-то что не с нами?
— Невестка занята, — отвечала свекровь тоном человека, у которого болит зуб. — У неё, знаете, глина.
— Глина! — восхитились девочки. — Это она из глины лепит?
— Она её расписывает, — сказал Андрей. — Двести сорок изразцов на печь. Между нами: я так руками не умею.
— Андрей! — оборвала мать.
— Что, мам? Я варенье подал. Могу ещё сахарницу.
Домой он приехал в половине одиннадцатого, сел на пороге прямо в обуви, стянул кроссовки и зашвырнул их под вешалку. Алиса вышла, посмотрела, ничего не сказала.
— Я всё понял, — сказал Андрей. — Я всё понял, Алиса, и мне от этого понимания хочется завыть.
— Скажи вслух. Я подожду.
— Она меня расписала на неделю, как график дежурств. Я не сын, я функция. И тебя она расписывала точно так же, только я считал, что это нормально, потому что расписывали не меня.
— Продолжай.
— И ещё, — он посмотрел на неё, и глаза у него были злые, но злость была чужая, не на Алису. — Она эти деньги не давала. Она их вкладывала. Под ставку.
— Под очень хорошую ставку. Жаль, что в банке такой нет.
***
В субботу Тамара Львовна пришла сама, нарядная, с сумочкой, и Андрей встретил её вежливо. На чай сели за новый стол — единственную приличную вещь в квартире. Свекровь щёлкнула замком сумочки, достала пять тысяч одной купюрой и положила на скатерть, аккуратно разгладив её ладонью.
— Вот. Вам на первое время. Знаю, что тяжело, коммуналка, то-сё.
Андрей посмотрел на купюру. Потом на мать. Потом отодвинул деньги обратно, ровно на её половину стола.
— Не возьму.
— Как это — не возьму?
— Мам, я всю неделю разбирался, за что ты платишь. И понял: ты не помогаешь, ты покупаешь. Раньше покупала Алису. Теперь, значит, меня.
— Да ты с ума сошёл! Я по матерински хочу…
— Матерински — это без счётчика. А у тебя счётчик. Ты положила пять тысяч и уже прикинула, что в среду я с Лялей, в четверг с девочками, а в пятницу мою балкон.
— Я ничего не прикидывала!
— Прикидывала. Ты и сейчас прикидываешь, — Андрей встал. — Забери деньги, мам. Пожалуйста.
Свекровь взяла купюру двумя пальцами и сунула в сумочку так, что замок клацнул злобно.
— Значит, я тебе не нужна.
— Нужна. Даром нужна. Только даром.
— Это она тебя научила.
— Это ты меня научила. Двадцать четыре месяца, каждый звонок. Просто я поздно перевёл на себя.
***
Через день она пришла снова — Андрея не было, он тянул сверхурочную вывеску для аптеки, четыре метра красного неона. Алиса открыла дверь и увидела на площадке две сумки: курица, гречка, три пачки масла, сыр, печенье с маком.
— Я не с деньгами, — сказала Тамара Львовна с нажимом. — Я с продуктами. Продукты — это не деньги, это забота.
— Заносите, — сказала Алиса. — Но я вас заранее предупреждаю: за эту курицу я никуда не поеду.
— Я тебя и не прошу.
— Пока.
Свекровь ушла через двадцать минут, обиженно поджав губы. Андрей вернулся в девять, посмотрел на пакеты, на продукты, разложенные на столе, и медленно снял с крючка куртку, которую только что повесил.
— Куда ты?
— К матери. Отнесу.
— Андрей, там курица за восемьсот рублей. У нас в холодильнике яйца и капуста.
— Значит, у нас будут яйца и капуста, — сказал он. — Алиса, я двадцать девять лет думал, что она просто заботливая. Я не хочу больше у неё есть. Мне невкусно.
Он сложил всё обратно, довёз на автобусе и поднялся на четвёртый этаж без лифта. Мать открыла в халате, увидела сумки и всё поняла раньше, чем он открыл рот.
— Мам, садись. Я один раз скажу, потом повторять не буду.
— Говори стоя, я в своём доме.
— Хорошо. Если ты хочешь помогать — помогай. Просто так. Дал и забыл. Не вспоминаешь, не пересчитываешь, не звонишь через два дня с поручением. И никогда — слышишь, никогда — не говоришь Алисе «мы вам холодильник». Ни ей, ни мне.
— А если мне нужна помощь? Я что, не могу попросить?
— Можешь. Отдельно. Без привязки к деньгам. Позвонила, попросила, я приехал, если могу. Не могу — приеду в другой день.
— Значит, я теперь буду ждать милости.
— Ты будешь просить по-человечески. Как все люди. Как я прошу бригадира подменить смену.
— Я тебе не бригадир, я тебе мать!
— Именно, — сказал Андрей. — Потому и говорю прямо, а не увиливаю. Продукты я оставил. Если через неделю окажется, что за курицу надо выгулять Лялю — я больше не приду вообще. Вот это уже без вариантов.
Она стояла в дверях, и трость на этот раз не стучала — она держала её, как держат ружьё, которое некуда направить.
— Иди, — сказала она. — Иди к своей глиняной.
***
Тамара Львовна обижалась три недели профессионально: не отвечала на звонки, потом отвечала односложно, потом сообщила по телефону Юле, что «сын отрёкся». Она перебрала весь разговор с Андреем по словам, и постепенно в её голове сложилась картина, удобная и гладкая, как новая плитка: сын нормальный, сына испортили.
— Это она, — объясняла свекровь дочери. — Она первая отказала. Первая сказала мне «нет» по телефону. Всё оттуда пошло. Он бы никогда сам не догадался.
— Мама, он взрослый мужик, — отвечала Юля. — Он неон гнёт, у него руки в шрамах по локоть. Он не догадаться не может.
— Он мягкий. Она его накрутила. У неё и отец такой — дачу продал, деньги дочери, а не в семью.
— В семью — это в твой карман?
— Юля!
— Мама, я тебе один раз задам вопрос, — голос у дочери был спокойный. — Те деньги, что ты им давала. Восемнадцать за холодильник, пять, тысяча, ещё пять. Это чьи деньги?
— Мои! Я с пенсии откладывала!
— Мама. Я перевожу тебе десять тысяч каждый месяц. С октября позапрошлого года. На лекарства и на массаж. Двадцать шесть переводов, у меня всё в приложении.
— И что? Я имею право распоряжаться!
— Имеешь. Ты распоряжалась так: брала мои деньги, отдавала их Андрею с Алисой как свои и требовала за них, чтобы Алиса мыла тебе балкон. Ты вообще понимаешь, как это выглядит?
Пауза. Капающий кран. Персик где-то мяукнул.
— Ты меня в чём-то обвиняешь?
— Я тебя информирую. Переводы прекращаю. Лекарства буду покупать сама и привозить сама, по чекам. Массаж оплачу напрямую в центр. А наличных ты от меня больше не увидишь ни рубля.
— Ты… ты меня со свету сжить хочешь!
— Я хочу, чтобы тебе больше нечем было платить за людей, — сказала Юля. — Потому что ты не помогать любишь, мама. Ты нанимать любишь.
***
Николай, друг Андрея по мастерской, узнал всю историю на перекуре, среди стеклянной трубки и баллонов с аргоном, и хмыкнул с видом знатока жизни.
— Слушай, а ты не перегнул? Мать всё-таки. Пусть бы жена сходила пару раз, что ей, жалко?
— Коль, ты в поликлинике за талоном стоял?
— Ну, было дело.
— Сорок с чем-то часов за два года. Плюс одиннадцать генеральных уборок. Плюс собака два раза в день. Ты бы так за восемнадцать тысяч отработал?
— За восемнадцать? — Николай прикинул. — Да я за восемнадцать даже кота чесать не буду. У меня смена дороже стоит.
— Вот и всё. А жена, значит, должна.
— Слушай, — Николай затянулся и посмотрел в сторону. — А я ведь тебе год назад говорил: жена должна уважать мать. Ну, я в общем-то и сейчас так думаю. Только теперь понимаю, что уважать — это не то же самое, что отрабатывать.
— Дошло, — сказал Андрей. — Мне тоже дошло. Только мне дороже стоило.
***
Галя приехала в субботу — посмотреть квартиру, притащила кактус и торт. Она работала лаборантом-дозиметристом на комбинате, в жизни разбиралась через приборы и потому говорила прямо.
— Ну ты дала, конечно, — сказала она, разглядывая изразец, который Алиса повесила над выключателем. — Ты ей график на холодильник, она тебе трость. Ничья?
— Нет, Галя. Не ничья.
— А как?
— Я выиграла. Только я не радуюсь громко, чтобы не сглазить.
— Расскажи по пунктам, я люблю по пунктам.
— Пункт первый: я больше туда не езжу. Ни разу за полтора месяца, — Алиса ставила кактус на подоконник, поворачивая его удобной стороной. — Пункт второй: муж ездит сам, когда его просят по-людски, и уже дважды сказал «не сегодня». Пункт третий: он от денег отказался, и это он сам, я его за язык не тянула. Пункт четвёртый: Юля перекрыла ей наличные.
— Ого.
— Ага. Оказалось, щедрость была не её. Она моей работой оплачивала подарки, купленные за деньги собственной дочери. Такой оборот, что в мастерской бы за это уволили.
— А пятый пункт есть?
— Есть, — Алиса усмехнулась, и усмешка вышла кривая, злая. — Пятый: она теперь ненавидит меня в три раза сильнее, чем раньше. Считает, что я всё это устроила. И знаешь, Галя? Пусть считает. Ненавидеть меня бесплатно — это единственная услуга, которую я ей ещё разрешаю.
***
В воскресенье приехал Леонид Петрович — помогать собирать шкаф, купленный в рассрочку на восемь месяцев. Разложил детали по полу в правильном порядке, разобрал фурнитуру по кучкам, показал Андрею, как размечать под эксцентрик, чтобы не сорвать плиту.
— Держи вот здесь и не дыши. Дунешь — уйдёт на два миллиметра, и дверь будет тереть.
— Понял, Леонид Петрович.
— И шуруповёрт на первую скорость, тебе не гонки.
Они возились четыре часа. Отец не сказал ни слова о даче, о дарственной, о трёх миллионах двухсот тысячах — ни намёка, ни полунамёка. Вкрутил последнюю полку, проверил уровнем, постучал по боковине.
— Стоит.
— Леонид Петрович, я вам должен, — сказал Андрей, отирая лоб. — По-серьёзному.
— Ты мне должен чаю, — отец убрал уровень в сумку. — Крепкого. Больше ничего.
— И всё?
— И всё. Андрей, запомни: если человек помогает, а потом выставляет счёт — он не помогал. Он торговал и не сказал цену заранее. Я так не умею, мне лет много, переучиваться некогда.
Андрей поставил чайник и долго молчал, а потом сказал в сторону, будто себе:
— Я бы раньше этого не понял.
— Раньше тебе было удобно не понимать, — сказал Леонид Петрович. — Это простительно. Непростительно — не понять после.
***
Тамара Львовна позвонила ещё раз, в конце апреля. Голос был подготовленный, с трещинкой.
— Алиса. Я, может быть, где-то была резка.
— Может быть.
— Ты моя невестка всё-таки. Давай не будем как враги.
— Не будем. Я вам не враг, Тамара Львовна. Я вам просто не работник.
— Я и не прошу! — быстро сказала свекровь. — Я просто… мне бы в четверг к глазному. Одной страшно.
— Позвоните Андрею. Если он сможет — поедет. Если не сможет — есть социальное такси и сопровождение, я вам номер скину, там триста рублей в час.
— Триста рублей! Ты понимаешь, что это дорого?
— Понимаю, — сказала Алиса. — Вот и я всё это время понимала, что дорого. Только платила не деньгами.
В трубке щёлкнуло. Алиса положила телефон на стол экраном вверх, сняла с гвоздика фартук и пошла разбирать коробку с новой партией пигментов. В доме было пусто, шкаф стоял ровно, деньги кончались к двадцать пятому, в холодильнике лежали яйца, капуста и полкурицы, купленной на свои.
И это было лучше любой курицы, принесённой в долг под отработку.
***
Андрей вернулся поздно, с обмотанной кистью — ожог от горелки, второй за месяц.
— Мать звонила тебе?
— Звонила. Просила в четверг к глазному.
— Я поеду. У меня как раз смена смещается.
— Езжай, — сказала Алиса. — Только без меня и без счёта.
— Без счёта, — он кивнул и сел на табуретку своей сборки, кривоватую, крепкую. — Слушай… а тот лист. С графиком. Он ещё у тебя?
— В ящике. Зачем?
— Оставь. Пусть лежит. Чтобы я помнил, как это выглядит с другой стороны.
— Хорошо, — Алиса выключила свет в коридоре. — Только знай: я его больше не достану. Мне он не нужен. Он был не оружие, он был зеркало.
— Я в нём отражался неприятно.
— Все отражаются неприятно, Андрей. Вопрос только в том, кто после этого меняет лицо, а кто разбивает зеркало.
