Пакет шуршал так громко, что Нике казалось, будто на неё сейчас обернётся вся набережная. Чайки на гранитном парапете, мамы с колясками, пожилой рыбак с ящиком на плече. Она прижала пакет локтем к боку и прибавила шаг.
Внутри лежала стеклянная баночка сыворотки с гиалуроновой кислотой, с золотистой крышкой и строгой белой этикеткой. Это был не жирный тюбик с жёлтым ценником из сетевого магазина, а настоящая, дорогая вещь. Ника купила её сама, на свои деньги.
Через два месяца эту баночку будет вертеть в пальцах человек, от которого Ника прятала её, как улику. А пока она свернула во двор и переложила покупку в старую холщовую сумку для сменной обуви. Сверху бросила варежки, чтобы выглядело так, будто она просто гуляла.
Петрозаводск в конце марта не обещал весны и не собирался её обещать. Онежское озеро лежало под серым, ноздреватым льдом. Сугробы вдоль проспекта осели и почернели по краям, как старые корки хлеба. Ветер с воды забирался под любой воротник.
Ника жила на Древлянке, в панельной девятиэтажке с жёлтыми балконами. Квартира была трёхкомнатная. Одну комнату занимала Нонна Аркадьевна, которая переехала к ним «на месяц, помочь с ребёнком» и осталась насовсем.
Дверь Ника открыла своим ключом. В прихожую тут же вылетел Тимоша в пижаме с динозаврами. Ему было пять лет, у него были вихры и щербинка на месте переднего зуба. Он врезался матери в колени.
— Мам! Ты где была? Бабушка сказала, ты потерялась!
— Я гуляла, Тимош. Смотрела, как ледокол стоит у причала.
— А он живой?
— Спит. Весной проснётся.
Из кухни выглянула Нонна Аркадьевна. Она была высокая и сухая, с седыми волосами, стянутыми в такой тугой пучок, что брови казались удивлёнными. Фартук на ней был накрахмален до хруста, а тонкие губы привычно складывались в линию, похожую на подпись под протоколом.
Тридцать лет она заведовала столовой при судоремонтном заводе. Повадки заведующей остались при ней навсегда: она знала цену каждой картофелине.
— Нагулялась? — Свекровь окинула взглядом холщовую сумку. — А Глебушка на смене до ночи. Стоит в морозильной камере при минус двадцати пяти, туши принимает. Мальчик мой в лёд вмерзает, чтобы вы тут в тепле жили.
Ника стянула сапоги и поставила их на коврик ровно, носок к носку. Так любила свекровь.
— Я знаю, Нонна Аркадьевна.
— Знать мало. Ценить надо.
Глеб работал начальником смены на хладокомбинате. Он был широкоплечий, с тяжёлой челюстью и аккуратным пробором, будто прочерченным по линейке. Наручные часы он заводил каждое утро в семь пятнадцать, ни минутой позже.
Деньгами в семье распоряжался только он. На холодильнике под магнитом в виде маяка висело меню на неделю, написанное круглым почерком Нонны Аркадьевны. Под ним был прикреплён список акций.
Вместо форели была килька в томате. Брокколи заменяла белокочанная капуста, «она полезнее, мы на ней выросли». Вместо манго покупали груши, а иногда и просто яблоки, если груши дорожали.
Когда делали ремонт, Ника мечтала об оливковых обоях. Наклеили «молочный кофе», потому что «практично и как у всех». На тридцатилетие она просила замшевые сапоги. Получила куртку-дутик с распродажи, грязно-синюю и бесформенную.
— Ты в деньгах как ёжик в тумане, — говорил Глеб, щёлкая пультом. — Положись на меня. Я знаю, как надо.
— Я тоже кое-что знаю.
— Ты знаешь, как рисовать буковки. А я знаю, сколько стоит жизнь.
Буковки Ника рисовала с детства. Она окончила художественно-графический факультет, её специальностью был шрифт. В дипломной работе она вручную расписала карельские руны на льняных свитках, и комиссия аплодировала стоя.
Потом были свадьба, Тимоша и Нонна Аркадьевна. Перьевые ручки и тушь переехали в коробку на антресоли.
Прошлой осенью в Петербурге объявили мастер-класс известного каллиграфа. Ника нашла его страницу и пересмотрела все работы. Вечером она подошла к мужу.
— Глеб, там курс на выходные. Я бы съездила. Это важно для меня.
— Сейчас? — Он даже не поднял головы от телефона. — Обождём. У Тимохи сад, у мамы зубы. Не до перьев.
Это «обождём» Ника слышала так часто, что оно стало её вторым именем. Ника-обождём. Обождём с сапогами, с отпуском, с новой кроватью для сына.
Через неделю, листая ленту, она наткнулась на объявление. Свадебное агентство «Белые ночи» искало каллиграфа для удалённой работы. Нужно было вручную подписывать именные карточки для рассадки гостей и пригласительные.
Она сняла с антресолей коробку и сфотографировала институтские работы на подоконнике при дневном свете. Отправила их и тут же пожалела. Ответ пришёл через сорок минут.
«Берём. Первый заказ — сто сорок карточек к субботе. Справитесь?»
Ника работала по ночам. Когда Глеб засыпал, а за стеной затихало шарканье свекрови, она садилась за кухонный стол с лампой на прищепке. Она подкладывала газету, чтобы не капнуть тушью на клеёнку.
— Чем ты там шуршишь до трёх часов? — спросил однажды Глеб, зевая в дверях.
— Лекции смотрю. По детской психологии.
— Ну смотри. Только свет не жги зря.
Деньги приходили на карту, которую Ника открыла в другом банке. Карта была тёмно-зелёная, и она прятала её в чехле от старых солнечных очков. Сумма росла, но тратить было страшно, будто деньги могли исчезнуть от одного прикосновения.
Начала она с малого. Купила альбом японской каллиграфии, о котором мечтала с третьего курса. Потом в торговом центре на Лесном проспекте увидела пальто горчичного цвета из мягкой шерсти, с широким воротником.
Пальто она отвезла своей подруге Даше и попросила подержать у себя. Даша покачала головой, но повесила его в шкаф рядом со своими куртками. Теперь к ним добавилась сыворотка.
За ужином Глеб ел котлету из минтая и говорил с набитым ртом.
— У мамы юбилей в апреле. Присмотри ей палантин. Только со скидкой, не вздумай брать по полной цене.
— Хорошо.
— И мои ботинки на распродаже выкупи. Я артикул тебе скинул. Акция до пятницы.
— Хорошо.
Нонна Аркадьевна одобрительно кивнула и подложила сыну ещё ложку пюре.
— Правильно, Глебушка. Деньги любят счёт. Я в столовой тридцать лет каждую ложку сметаны отчитывала. Ни одной ревизии не провалила.
Ника молча собрала тарелки. Под столом её пальцы сжимали край футболки так, что ткань собралась гармошкой.
На следующий день она отвела Тимошу в сад и пошла не в магазин с ботинками, а по проспекту Ленина. Там тянулись маленькие бутики с витринами в гирляндах, которые никто не снял после Нового года. Под ногами хлюпала каша из снега и песка.
В одном бутике висело шёлковое платье цвета морской волны, с открытой спиной. Ника примерила его. Продавщица, молоденькая девушка с пирсингом в брови, ахнула:
— Вам безумно идёт! Будто на вас шили!
Ника покрутилась перед зеркалом. Потом сняла платье и повесила его обратно на плечики.
— Не подошло? — расстроилась девушка.
— Подошло. Я просто хотела знать, что могу.
Девушка не поняла, но улыбнулась.
Ботинки Ника пошла выкупать только к вечеру. Акция закончилась днём. Она постояла у кассы, потом достала из чехла зелёную карту и доплатила разницу.
Вечером Глеб покрутил ботинок в руках, понюхал подошву и проверил шов.
— Со скидкой брала?
— Конечно.
— Молодец. Видишь, можешь, когда хочешь.
Прошло два месяца. В конце мая лёд на Онего наконец потрескался и пошёл к северу тяжёлыми белыми плитами. На набережной зацвела черёмуха, ветер стал мягче. Пальто Ника забрала у Даши ещё в апреле и спрятала в чехол в глубине своего шкафа, за зимними вещами.
В тот день она была в агентстве на Онежской набережной. Обсуждала новый заказ: шестьдесят пригласительных на бересте для свадьбы в карельском стиле. Телефон завибрировал.
«Вероника, где у тебя чехлы для одежды? Затеяла разбор шкафов, пора зимнее убирать. Твой шкаф тоже разберу, не благодари».
Ника вскочила так резко, что на столе подпрыгнула банка с кистями.
— Простите, мне срочно надо домой!
Троллейбус полз по проспекту, как сонная муха. Ника стояла у дверей и считала остановки. На последней она выскочила и побежала через двор, мимо качелей и бабушек на скамейке.
Она опоздала.
На кровати в спальне было разложено горчичное пальто, расправленное, как на витрине. Рядом стояли сыворотка, флакон духов, набор кистей из колонка и альбом японской каллиграфии. Нонна Аркадьевна сидела в кресле у окна, держа двумя пальцами зелёную карту. Чехол от очков лежал у неё на коленях.
— Явилась, — сказала она тихо. — А я тут ревизию провела. Тридцать лет недостачи ловила, у меня глаз намётан.
— Положите карту, Нонна Аркадьевна.
— Положу. Когда объяснишь, откуда это всё. Кредиты набрала? Микрозаймы? Или ухажёр завёлся, подарочки таскает?
— Это не ваше дело.
— Моё! — Свекровь выпрямилась, и пучок на затылке будто стал ещё туже. — Мой сын в морозилке здоровье оставляет, а жена за его спиной шуб накупила!
— Это пальто.
— Да хоть телогрейка! За чьи деньги?
В прихожей хлопнула дверь. Глеб вернулся со смены раньше обычного.
Он вошёл в спальню прямо в рабочей куртке с логотипом комбината на груди. Увидел кровать, мать в кресле и карту. Его лицо застыло, как вода на морозе.
— Объясни, — сказал он.
Нонна Аркадьевна протянула ему карту, будто передавала вещественное доказательство.
— Вот, сынок. Полюбуйся. Я так и знала, что тут нечисто.
Ника стояла в дверях. Ещё минуту назад у неё колотилось сердце и пересохло во рту. А теперь вдруг стало легко, как бывает, когда долго несёшь тяжёлую сумку и наконец ставишь её на пол.
— Это мои деньги, — сказала она. — Я работаю. Подписываю свадебные карточки и приглашения для агентства. Вручную, тушью. По ночам.
— Какие ещё карточки? — Глеб нахмурился. — Ты же лекции смотрела.
— Я врала. Как и про ботинки, кстати. Акция кончилась, я доплатила со своей карты.
Нонна Аркадьевна охнула и прижала ладонь к груди.
— Глебушка, ты слышишь? Врала! В глаза!
Глеб снял куртку и бросил её на стул. Голос у него стал ниже и глуше.
— Я тебя не обеспечиваю? У тебя крыша над головой, еда в холодильнике, у сына всё есть. Чего тебе не хватает?
— Мне? — Ника шагнула в комнату. — Мне не хватает груш! Не яблок, а груш, Глеб! Мне не хватает своей баночки крема, а не того, что твоя мама по жёлтому ценнику принесла! Мне не хватает права сказать «хочу» и не услышать в ответ «обождём»!
— Не кричи.
— Буду кричать! Я пять лет жду! Я жду сапоги, а получаю куртку, в которой только на льду с удочкой сидеть! Я жду курсы, а получаю список акций на холодильнике! Я жду, что ты хоть раз спросишь, чего хочу я!
Нонна Аркадьевна поднялась из кресла.
— Вероника, опомнись. Вы же на образование Тимофею откладываете! Это важнее твоих кремов и пальто. Мы с отцом Глеба всю жизнь…
— На ваше важное! — Ника повернулась к ней. — Всё ваше всегда важное! Ваши зубы, ваш юбилей, ваш палантин со скидкой! А моё для вас ничего не стоит!
— Как ты со мной разговариваешь?
— Так, как вы этого заслуживаете. Вежливо и на «вы».
Глеб стоял посреди комнаты. Потом взял с кровати альбом, полистал его и положил обратно. Сел на край кровати, прямо рядом с пальто.
— Ты… рисовала? Всё это время?
— Писала. Каллиграфия — это когда пишут, а не рисуют.
— А пальто сколько стоило?
— Сорок тысяч.
Глеб присвистнул протяжно, как чайник. Нонна Аркадьевна всплеснула руками.
— Сорок! Да на эти деньги можно полгода семью кормить!
— Вашими кильками — да, — ответила Ника. — Хоть год.
Глеб поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни командирской уверенности. Он выглядел как человек, который зашёл в собственную морозильную камеру и не узнал её.
— Я не знал, что тебе так плохо.
— Ты никогда не спрашивал.
Нонна Аркадьевна постояла ещё секунду, будто ждала, что сын её поддержит. Он не поддержал. Тогда она положила чехол от очков на тумбочку и вышла из комнаты, не сказав ни слова.
Ника достала из сумки планшет и открыла папку с фотографиями работ. Там были карточки с вензелями, пригласительные на бересте, свадебные меню, расписанные золотой тушью. Она протянула планшет мужу.
Глеб листал медленно. На одной фотографии он задержался. Это было приглашение, где буквы сплетались в ветку черёмухи. Казалось, они шевелятся от ветра.
— Это ты сделала?
— Я.
— Красиво. — Он помолчал. — Очень красиво, Ник. Я не думал, что ты так умеешь.
— Я так умела ещё до тебя. Ты просто ни разу не смотрел.
Он поднял голову. В его взгляде появилось что-то новое, чего Ника не видела за все годы брака. Это было уважение, настоящее и немного растерянное.
— Прости меня, — сказал Глеб. — Я правда думал, что так правильно. Мама всегда говорила, что деньги должны быть в одних руках.
— В руках у твоей мамы, — уточнила Ника. — Ты ведь её меню на холодильник вешал, а не своё.
Глеб поморщился, но спорить не стал.
— Давай вместе сядем и распишем бюджет. По-человечески, вдвоём. И будет отдельная графа. «Личные расходы Ники». Без отчётов.
— Без отчётов, — повторила она. — И без «обождём».
— Без «обождём».
Вечером Глеб зашёл на кухню, снял с холодильника листок с меню и аккуратно сложил его вчетверо.
— Мам, это твоё. Забери себе.
— Глебушка, я же для вас старалась…
— Знаю. Только у нас не столовая, а дом. Мы теперь сами решим, что едим.
Нонна Аркадьевна взяла листок двумя пальцами. Губы у неё дрогнули, но она промолчала.
Свекровь ещё долго ворчала. Она называла покупки невестки «нерациональными тратами» и демонстративно вздыхала, когда в холодильнике появлялись груши и упаковка форели. При соседке она жаловалась, что «молодые совсем деньги считать разучились». Соседка кивала, но, кажется, больше из вежливости.
Глеб по старой привычке вздрагивал, когда видел ценник на новой кожаной сумке жены. Он открывал рот, потом вспоминал про графу в бюджете и говорил только:
— Тебе идёт.
В июне Ника съездила в Петербург на мастер-класс. Глеб сам купил ей билет на «Ласточку» и проводил на вокзал. Тимоша махал с перрона и кричал, чтобы мама привезла ему «настоящее перо, как у волшебника».
Перо она привезла: стальное, с тонким носиком, в бархатной коробочке. А ещё — приглашение от петербургской студии вести у них онлайн-занятия.
Вечером над Онего долго не темнело. Ника сидела на балконе с листом плотной бумаги и выводила тушью своё имя, медленно, с завитками и тонкими волосяными линиями. Теперь у неё было право на своё «хочу». И впереди у неё было ещё очень многое.
