Багажник не закрывался: надувной матрас упирался в крышку, и Матвей утрамбовывал его локтями с видом человека, который возводит плотину. Полина уже сидела на заднем сиденье, обложившись пакетом сушек и книжкой про драконов. Утро было светлое, ветреное, из тех, когда даже светофоры кажутся приветливыми.
— Матвей, если матрас лопнет, поплывёшь на своём оптимизме, — сказала Светлана.
— Он не лопнет! Он неубиваемый!
— Неубиваемы только очередь в поликлинике и слухи про соседей.
Глеб сел за руль, положил телефон в держатель, тронулся. До «Рябинки» было сорок минут, и дети всю дорогу спорили, кто первым добежит до речки. Светлана слушала их и улыбалась, потому что этот шум ей нравился больше любой музыки.
— Мать вчера сказала, забор с северной стороны ходит, — заметил Глеб. — Прикручу, там пары саморезов не хватает.
— Прикрути, — согласилась Светлана. — Хорошее дело — забор. Он честно показывает, где чьё.
— Ты о чём?
— О заборе, Глебушка. О чём же ещё.
Нина Егоровна встретила их у калитки, в панаме и с секатором, которым ничего не резала — держала как знак власти. Дети получили по щеке поцелуй и разрешение бежать. Глеб полез в сарай за инструментом.
— Светлана, у меня давление с пяти утра, — объявила Нина Егоровна. — Голова как чугун. Земляника на дальнем поле уже сходит, послезавтра будет труха. Сходи, наберёшь.
— Далеко это ваше дальнее поле?
— За березняком, потом вдоль канавы. Ведро возьми большое, малое стыдно.
— Стыдно приходить с малым ведром — это, конечно, новая заповедь. Ладно. Только давление у вас, а спина будет у меня. Странная арифметика, но пусть.
Поле оказалось не полем, а склоном, выжженным до звона, где земляника прятала ягоды под листом, будто издевалась. Светлана сидела на корточках, потом на пятках, потом просто на земле. Солнце стояло прямо над головой, и воздух дрожал, как над раскалённым асфальтом.
Мимо, с бидоном, прошла соседка Рита, полная, обстоятельная, в косынке до самых глаз.
— Ты одна? — удивилась она.
— Со мной ведро. Отличная компания, молчит и не спорит.
— А Нина-то Егоровна?
— У неё давление.
Рита хмыкнула и переставила бидон.
— Знаешь, чего я не пойму. Уже седьмое лето наблюдаю: как только работа тяжёлая — у неё давление. Как гости с шашлыком — она первая у мангала, и голос звонче моего. Ты не серчай, я не сплетничать. Просто у нас в «Рябинке» все давления по расписанию.
— Расписание — великая вещь, — отозвалась Светлана. — Особенно чужое, составленное на моё имя.
— Ты б хоть слово сказала.
— Слова я говорю, Рита. Просто пока говорю вежливо, а вежливое слово тут считают за согласие.
К обеду ведро было заполнено едва до половины. Светлана вернулась, поставила его на скамейку и разогнулась, слушая, как хрустят колени. Нина Егоровна вышла, посмотрела внутрь и поджала губы так, будто ей принесли счёт за чужой праздник.
— И это всё? У людей вёдра с горкой.
— У людей и панамы шире, — сказала Светлана. — Хотите с горкой — берите второе ведро, вдвоём наберём вдвое. Математика беспощадная штука.
— Мне бы твои годы!
— Так они у вас были. Вы их прожили. Мои, к сожалению, тоже уходят на ваш склон.
Глеб как раз вышел из бани с прутом и мотком проволоки, довольный, в саже по локоть.
— Труба была забита наглухо, — сообщил он. — Прочистил. Теперь тянет как надо.
— Молодец, сынок, — сразу потеплела Нина Егоровна. — Хоть один делом занят.
Светлана пересыпала ягоду в таз, вымыла руки под уличным краном и пошла ставить обед: картошку, зелень, котлеты, которые лепила утром дома. Через час все сидели за столом под яблоней, и Нина Егоровна, накладывая внуку добавку, сказала гордо:
— Ешь, Матвейка, бабушкина стряпня.
— Бабушкина картошка, моя стряпня, — уточнила Светлана. — Давайте уж делить справедливо, вы же за справедливость.
— Ты будешь мне на копейки считать?
— Я буду называть вещи своими именами. Это бесплатно.
В четверг вечером Глеб разбирал сумку с рынка и вытаскивал оттуда огурцы, кабачок, пучок редиса. Вытаскивал так, будто извлекал улики.
— Зачем ты это купила? — спросил он. — У матери грядки ломятся. Своё же лучше.
— Своё — это то, что своими руками, — ответила Светлана. — Ты хоть раз держал в руках эти грядки? Или ты держал в руках отчёт о них?
— Я забор делаю! Крышу подшивал! Трубу вот прочистил!
— Ты делаешь красивое и заметное. Пять раз в лето, с фотографией на память. А поливать, полоть, укрывать, окучивать — это мои субботы. Каждая. С мая.
— Мать одна живёт, ей помощь нужна!
— Ей нужна помощь, а не бесплатная работница с двумя выходными в год. Разница есть, и она размером с то самое дальнее поле.
Глеб бросил редис на стол.
— Ты стала злая. Раньше ты молчала!
— Раньше я говорила тихо, — сказала Светлана. — Ты слышал в этом согласие. Так бывает, когда очень удобно недослышать.
— У неё возраст!
— У меня — тоже. Только мой возраст никто в расчёт не берёт, потому что я не жалуюсь по расписанию.
— Ты её ненавидишь!
— Я её уважаю. Настолько, что говорю с ней прямо, а не за глаза. А тебя уважаю настолько, что говорю прямо и с тобой.
Из коридора выглянули две головы: Полина в пижаме, Матвей — с телефоном, прижатым к груди. Глаза у обоих были круглые и очень тихие. Светлана осеклась на середине фразы.
— Идите спать, — сказала она мягко. — У нас с папой производственное совещание. Без пострадавших.
— Мам, а мы правда поедем к тёте Алине? — спросила Полина. — Ты обещала.
— Поедем, — ответила Светлана. — Обещания — это единственная валюта, которую я не обесцениваю.
До отпуска оставалась неделя. Алина, сестра, звала их который год, уже освободила детям комнату в Адлере, присылала фотографии моря — синего, невозможного, чужого. Светлана считала дни, и счёт этот был похож не на предвкушение, а на отсчёт.
В субботу утром телефон Глеба взорвался звонком. Он слушал молча, потом сел на табурет, потом провёл рукой по лицу.
— Баня сгорела, — сказал он. — Дотла. Ночью. Мать в шоке, соседи тушили.
— Все живы?
— Все. Она в доме спала. — Он поднял на неё глаза. — Это я. Труба. Я прочистил, а она натопила и…
— Не гадай. Причину назовут те, кому положено. Ты сейчас не следствие, ты сын.
— Я построю новую, — сказал он вдруг твёрдо. — Сам. У меня руки есть. За лето успею.
— За лето — это за какое лето, Глеб?
— За это.
— То есть за наше, — уточнила Светлана. — За то, где Адлер, комната у Алины и дети, которые не видели моря ни разу.
Он посмотрел в сторону.
— Отпуск перенесём. Один раз. Мать одна на пепелище, ты понимаешь?
— Понимаю, — сказала Светлана. — Я всё понимаю, у меня хорошая память. Позапрошлый год — колено. Прошлый — крыша. До этого — «неудачно с датами». Теперь — баня. Знаешь, что общее у всех этих причин? Ни одна из них не про нас.
— Ты чудовищно эгоистична!
— Я разумно распределяю ресурсы. Это разные обвинения, и второе тебе будет сложнее произнести с таким лицом.
В коридоре её перехватила Даша, подруга, у которой был талант задавать вопросы коротко и по делу.
— Значит, снова не едете, — сказала она. — Слушай. А ты чего ждёшь-то? Разрешения?
Светлана остановилась. Ответа у неё не нашлось — и это оказалось самым честным ответом за все годы.
Вечером она не пошла домой. Села на скамейку в сквере, где мальчишки гоняли мяч, достала телефон и купила три билета к морю: себе, Матвею, Полине. Пальцы подрагивали, но не от страха — от скорости, с которой всё вдруг стало просто.
Неделю она собирала чемодан по вечерам, тихо, и ставила его в шкаф за зимние куртки. Складывала панамки, крем от загара, книжку про драконов. Дети знали и молчали, потому что дети умеют хранить хорошее лучше взрослых.
Глеб узнал накануне, когда чемодан уже стоял в прихожей, застёгнутый.
— Что это? — спросил он.
— Это чемодан. Внутри — лето.
— Ты серьёзно? Ты бросаешь меня в такой момент?! Мать без бани, я в саже, а ты — на курорт?!
— Я не бросаю. Я уезжаю в отпуск, оплаченный и запланированный. Разница между этими словами — примерно как между баней и сараем.
— Это предательство семьи! — Голос у него сорвался вверх. — Ты предаёшь нас!
— Предательство — это когда обещаешь и не делаешь. Восемь лет, Глеб. Восемь. Считай сам, ты в цифрах был силён.
— Мать скажет, что ты нас всех подставила!
— Пусть скажет. Я готова выслушать, у меня крепкие уши. Но я перечислю то, о чём молчала, а ты послушай без перебивания, тебе полезно.
Он замер.
— Я собирала землянику на склоне, пока хозяйка участка мерила давление в тени. Я варила обеды, которые называли не моими. Я полола грядки, урожай с которых мне же вручали как подарок. Я слышала «у людей вёдра с горкой» и отвечала шуткой, чтобы дети не видели ссоры. Я ни разу не отказала твоей матери в помощи — и ни разу не получила «спасибо» без приставки.
— Я не знал, что тебе тяжело!
— Ты не спрашивал. Это дешевле, чем не знать.
— И что теперь? Мне одному всё разгребать?!
— Тебе — решать, что для тебя семья: два ребёнка, которые ждут моря, или обугленный сруб. Я своё решение приняла и упаковала. Поезд в шесть двадцать.
Алина встречала их на перроне, в жёлтом сарафане, и обнимала так, что у Полины съехала панамка. Море дети увидели через два часа и завизжали одновременно, синхронно, как будто репетировали. Матвей вошёл в воду с матрасом и наконец доказал, что тот неубиваемый.
Вечерами Светлана стояла на балконе и слушала цикад. Звук был плотный, дремучий, и в нём не было ни одного поручения.
Глеб звонил каждый день. Сначала сухо, пересказывая чужие слова.
— Мать говорит, ты нас опозорила на всё товарищество.
— Передай, что я собрала ей полтаза земляники — репутация оплачена вперёд.
— Мать говорит, нормальные жёны так не делают.
— Нормальные жёны делают именно так. Ненормальные — терпят, пока не рассыплются.
На третий день голос у него стал другим — растерянным.
— Я тут один. Тишина. Я сижу на этом пепелище и, знаешь, слышу себя со стороны. Как я говорил тебе «перенесём». Восемь раз. Восемь, Света.
— Слышишь — уже хорошо. Слух восстанавливается быстрее совести.
— Мать сегодня заявила, что баня ей вообще-то и не нужна. Что есть душ. Что я деньги на ветер пускаю.
— Прекрасная новость. Осталось выяснить, зачем тогда сгорал наш отпуск.
На пятый день он позвонил рано.
— Я был не прав, — сказал он. — Не «отчасти». Совсем. Я привык, что дом держится на тебе, и решил, что это природное явление, вроде силы тяжести.
— Сила тяжести не варит обед.
— Я заказал матери готовую баню-бочку. Привезут, поставят, подключат, без меня. И я взял билет. На завтра. Если можно.
— Можно, — ответила Светлана. — Только учти: тут строгие правила. Круг надувать тебе.
На перроне дети повисли у него на шее сразу, обеими руками, и Матвей тут же начал перечислять, где мидии, где горка, где самый горячий песок. Глеб держал их и молчал, потому что нужные слова ещё не выстроились.
Вечером они шли по берегу, и он сказал:
— Границы. Их надо было провести давно. Не потому что мать плохая. Потому что дом — это мы, а гости — все остальные, как бы близко ни жили.
— Красиво сказал. Осталось не забыть к следующему июню, — отозвалась Светлана.
— Напомнишь?
— Напомню. Я не молчу, ты уже заметил.
Она смотрела на закат, широкий и наглый, заливающий воду медью, и ясно чувствовала: эта жизнь — её. Не одолженная, не выпрошенная, не расписанная чужой рукой на субботы.
А в «Рябинке» в это самое время Нина Егоровна ползла по склону с ведром. Спина ныла с самого утра, панама сползала на глаза, ягоду приходилось выискивать под листом, и лист был сухой, колючий.
— Лентяйка, — бормотала она в пустоту. — Укатила, детей увезла, бабку одну оставила. И сын — тряпка, слова матери не стоит. Кинул. И баня эта мне не нужна была, есть душ, поливай себя да радуйся. Деньги на ветер, столько денег… кому оно, кому?
Ведро набралось на треть. Соседка Рита прошла мимо с полным бидоном, поздоровалась и не остановилась.
А на берегу Глеб дул в надувной круг с фламинго, красный и лоснящийся, и щёки у него уже гудели. Полина держала лямку, Матвей приплясывал у самой воды.
— Пап, ну быстрее!
— Ещё два вдоха, — прохрипел Глеб. — Этот фламинго меня уморит.
— Дыши, — велела Светлана. — Тебе полезно. Восемь лет ты только выдыхал.
И они втроём с визгом побежали в море, а она осталась стоять на песке — и впускала в себя этот шум, свой, законный, ничем не оплаченный, кроме одного вовремя купленного билета.
