Анна сидела на кухне напротив Кирилла, и между ними на столе лежал тонкий бумажный конверт с результатами обследования, который они оба знали наизусть. Прошёл уже месяц с приёма у врача, и за этот месяц муж не сказал на тему диагноза ни одного спокойного слова. Анна налила ему чай, поставила сахарницу ровно так, как он любит, и решилась снова заговорить — мягко, осторожно, как заговаривают с человеком, у которого болит зуб.
— Кирюш, я записалась в клинику на консультацию. На вторник.
— Замечательно. А меня спросить не надо было?
— Я тебя спрашивала. Ты сказал «делай что хочешь».
— И ты решила понять это буквально, — он отодвинул чашку. — Аня, мы это уже обсуждали.
— Мы это не обсуждали. Мы это слышали один раз от доктора. И с тех пор я хожу вокруг тебя на цыпочках.
— Ходи на пятках, мне всё равно. Я в эту клинику не пойду.
— Тебя никто и не зовёт на первую консультацию. Туда хожу я. Просто узнать, какие анализы, какие сроки, сколько это стоит.
— Сколько стоит чужой ребёнок? — Кирилл усмехнулся. — Прейскурант посмотришь?
— Кирилл, — Анна вздохнула, — давай без этих красивых формулировок. Я устала.
— А я не устал? Ты думаешь, мне приятно слушать, как моя жена планирует беременность от какого-то незнакомого мужчины?
— Это не мужчина, это медицинский материал.
— О, материал. Я понял. Я, значит, не материал, я брак.
— Я этого не говорила.
— Тебе и не надо говорить. Это написано вот в этой бумажке.
Анна положила ладонь поверх его руки. Она всё ещё надеялась, что если просто прикоснуться, то муж вспомнит, как они начинали, как мечтали, как выбирали имена для несуществующих детей в шутку, гуляя по парку. Кирилл руку не убрал, но и не ответил. Это было хуже, чем если бы он отдёрнул её.
— Кирюш, я тебя люблю. Это не изменилось.
— Изменилось, Аня. Просто ты пока не заметила.
тен
Полина забежала к ним в субботу — без предупреждения, как обычно, с пакетом мандаринов и шумом на двоих. Анна обрадовалась сестре, как радуются открытому окну в душной комнате. Они сели на кухне, Кирилл поздоровался сквозь зубы и ушёл к компьютеру, и Полина дождалась, пока за ним закроется дверь.
— Анют, ты на себя похожа на треть.
— Я нормально.
— Ты «нормально» уже месяц. Что у вас?
— Сложно. Кирилл не хочет идти в клинику.
— Совсем не хочет?
— Совсем. Говорит — чужой ребёнок, не воспитаю, не приму, и так далее по списку.
— А ты?
— А я хочу ребёнка, Поля. Я очень хочу. И врач сказал, что у меня самой всё в порядке.
— То есть это его принцип против твоей жизни.
— Не надо так формулировать.
— А как надо? — Полина положила мандарин обратно в пакет. — Анют, я тебя знаю с пелёнок. Ты в детстве кукол укачивала так, что соседи приходили смотреть. Ты без детей жить не сможешь.
— Я с ним поговорю ещё. Спокойно. Без давления.
— Ты с ним спокойно говоришь уже месяц. И что?
— Поля, не дави.
— Я не давлю. Я считаю вслух. Месяц прошёл — ноль. Будет два — будет тот же ноль. Будет полгода — он привыкнет к мысли, что вопрос закрыт.
— У него горе. Ему тяжело это принять. Он как мужчина не может иметь детей.
— У тебя тоже горе. Только ты его принимаешь.
Анна молча почистила мандарин и разделила его на две ровные половинки. Одну положила сестре, другую себе. Это был их детский ритуал — когда не знаешь, что сказать, делишь поровну.
***
Через две недели Анна сама позвонила свекрови — не для того, чтобы жаловаться, а чтобы попросить совета. Тамара Игнатьевна приехала в тот же вечер, села напротив сына и попросила Анну налить им всем чаю. Анна налила и тихонько отошла к подоконнику, чтобы не мешать.
— Кирилл, я слушала тебя по телефону на той неделе. Я не вмешивалась. Сегодня вмешаюсь.
— Удивил бы меня обратный вариант.
— Не дерзи. Я тебя одна выслушивала, когда тебе было пятнадцать и шестнадцать, и сейчас выслушаю. Но и ты меня выслушаешь.
— Хорошо.
— То, что у тебя диагноз не иметь детей — это не приговор тебе. Это обстоятельство, с которым живут.
— С которым живут другие. Не я.
— А ты лучше других?
— Я не лучше. Я просто не хочу растить ребёнка от донора и каждый раз думать, чей он у меня.
— Он будет ваш. Анин — точно. И твой — насколько ты сам в это вложишься.
— Великолепная арифметика.
— Ты мне сейчас будешь дерзить или слушать?
— Я слушаю.
— Аня — твоя жена. Она тебя не предала, не обманула, не упрекнула ни разу. Она пришла к тебе и сказала: давай попробуем выход. А ты ей ответил — нет.
— Мам, я ответил «нет» не ей. Я ответил «нет» ситуации.
— Ситуации «нет» не отвечают. Ситуацию решают.
— Тебя кто-то надоумил? Аня тебе звонила?
— Аня мне звонила. И правильно сделала. Я её свекровь, я ей не чужая.
— То есть теперь вы вдвоём против меня.
— Никто не против тебя, Кирилл, — Анна обернулась от подоконника. — Я вообще ни разу против тебя не была. Ты сам себя постоянно записываешь в пострадавшие.
— Потому что я пострадавший!
— Ты живой, здоровый, с работой, с женой, с матерью и отцом. Пострадавшие выглядят иначе.
Свекровь одобрительно посмотрела на невестку. Кирилл встал из-за стола.
— Я не буду это обсуждать. Ни с кем. Точка.
— Точка ставится в конце фразы, — заметила мать. — А у тебя пока даже фраза не сложилась.
***
Леонид Аркадьевич приехал на следующий день. Он редко вмешивался в дела сына, и именно поэтому Анна, открыв ему дверь, поняла: мать всё рассказала отцу, и теперь это всерьёз. Свёкор разулся, прошёл в гостиную и сел на тот же стул, на котором накануне сидела жена.
— Сын, я долго думал, что сказать. Скажу коротко.
— Слушаю, пап.
— Ты сейчас выбираешь между женой и собственным самолюбием. И, как я вижу, выбираешь самолюбие.
— Я выбираю не растить чужого ребёнка.
— Чужой ребёнок — это который без отца. А с отцом — он свой.
— Пап, ты говоришь штампами.
— Я говорю опытом. Тебе шестьдесят лет жить с этой женщиной, если повезёт. Или одному, если не повезёт. Других вариантов нет.
— Есть. Я могу принять и жить, как есть.
— А она? Её ты спросил?
— Она знает, на что шла, когда выходила замуж.
— Она выходила замуж за здорового парня, который обещал ей детей. Ты обещал?
— Обещал.
— Значит, ты должен. А каким способом — это уже технический вопрос.
— Технический? — Кирилл усмехнулся. — Пап, ты сам себя слышишь?
— Я себя слышу прекрасно. А вот ты себя — нет.
Анна стояла в дверях гостиной и слушала. Она была благодарна свёкру за каждое слово, но уже понимала, что слова эти бьют в стену. Кирилл не спорил всерьёз, он только огрызался — а это значит, что внутри он не сдвинется ни на сантиметр.
— Лёня, давай я тебя чаем напою, — позвала она.
— Спасибо, дочка. Только сын мне сначала ответит.
— Что ответить, пап?
— Ты согласен попробовать или нет?
— Не согласен.
— И ничто тебя не изменит?
— Ничто.
— Хорошо. Я тогда тебе ещё одну вещь скажу, — Леонид Аркадьевич встал. — Когда останешься один — не звони. Я тебя слушать не буду.
— Это угроза?
— Это предупреждение.
Свёкор обнял Анну в коридоре, надел ботинки и вышел. Кирилл остался сидеть в гостиной и долго смотрел на ковёр. Анна постояла рядом и ушла к себе.
***
Полина позвонила вечером и сказала, что говорила с Артёмом. Артём был старым другом Кирилла, единственным, кому Кирилл иногда доверял всерьёз. Полина уговорила его встретиться с Кириллом — и Артём согласился, без энтузиазма, но согласился. Анна выдохнула — она хваталась за любые соломинки, потому что соломинок оставалось всё меньше.
Артём приехал в субботу с пивом и с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, идущих к зубному, но твёрдо решивших дойти. Они с Кириллом сели в гостиной, Анна оставила их вдвоём и ушла в спальню — но дверь не закрыла полностью.
— Кирюх, я к тебе по делу.
— Догадываюсь, по какому. Полина звонила?
— Полина. Не злись на неё, она за сестру переживает.
— А ты, значит, за меня?
— И за тебя, и за неё. Слушай, я знаю историю. Аня сама рассказала Поле, Поля — мне. Не за спиной у тебя, всё честно.
— Очень мило. И ты пришёл меня уговаривать.
— Я пришёл с тобой поговорить. Уговаривать — это не моё.
— Говори.
— Я тебя двадцать лет знаю. Ты упрямый, и ты гордый. Это иногда хорошо, иногда — нет. Сейчас — нет.
— Артём, ты тоже из этой делегации?
— Я ни из какой делегации. Я твой друг. И как друг говорю: ты сейчас себя сам уничтожаешь, понимаешь?
— Я себя сохраняю.
— Ты себя сохраняешь как кого? Как мужика, который не воспитал чужого ребёнка? Это очень громкое звание. Им хорошо в гробу гордиться.
— Эффектно.
— Грубо. Но честно. Кирюх, ты любишь Аню?
— Люблю.
— Тогда какого… какого ты её мучаешь?
— Я её не мучаю. Я не хочу врать ребёнку всю жизнь.
— Какому ребёнку? Его ещё нет. Ты воюешь с тем, чего нет.
— Я воюю за то, что есть.
— А что у тебя есть, Кирюх? Принцип? Принцип — это не семья. Принцип в кроватку не положишь, на руках не покачаешь.
— Хватит.
— Не хватит. Я тебе говорю как другу: ты её потеряешь. И мать с отцом потеряешь, ты их сегодня тоже разозлил. Ты ведь бесплодный. Один останешься, со своим принципом в обнимку.
— Один — значит, один.
— Ты сейчас это серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Ну тогда я тебе больше ничего не скажу. Извини.
Артём поставил недопитую бутылку на стол, попрощался с Анной коротким кивком и вышел. Кирилл остался один в гостиной. Анна тихо закрыла дверь спальни и достала из шкафа большую сумку.
***
Сборы заняли у неё около часа. Она не суетилась, не плакала, не металась — она просто сворачивала вещи и складывала их аккуратно, как раскладывают в дорогу. Кирилл услышал шорох, зашёл и встал в дверях.
— Это что?
— Это сумка.
— Аня, ты серьёзно?
— Совершенно.
— Ты сейчас уйдёшь — и что дальше?
— Дальше я буду жить. С сестрой первое время, потом сниму себе.
— И ты думаешь, я тебя не остановлю?
— Я думаю, ты меня не остановишь. Потому что у тебя нет, чем меня остановить. Ты целый месяц повторяешь «нет». Я услышала.
— Аня, послушай…
— Кирюш, я слушала тебя сорок дней подряд. Я наслушалась. Теперь ты послушай.
— Хорошо.
— Я очень хочу ребёнка. Я не променяю эту мечту на твоё самолюбие. Это не потому, что я тебя не люблю — это потому, что я тебя люблю меньше, чем себя. И это нормально. У тебя, видимо, так же.
— Я тебя люблю.
— Ты любишь свою правоту. А меня — постольку поскольку.
— Аня…
— Я не злюсь. Я уже не злюсь. Я просто ухожу.
— Куда ты пойдёшь? Ты одна не справишься.
— Уже справляюсь. Прямо сейчас. Видишь — сумку собрала.
— Это глупость. Ты вернёшься через неделю.
— Не вернусь. И, Кирюш, давай без сцен. Я тебе ничего не должна, кроме хорошего отношения. Хорошее отношение я тебе уже оказала — год.
— То есть всё? Решено?
— Решено.
— А моё мнение?
— Твоё мнение я знаю наизусть. «Чужой ребёнок — не мой ребёнок». Прекрасно. Живи с этим мнением. Я не возражаю.
Она застегнула сумку, надела куртку и подошла к двери. Кирилл стоял посреди коридора, и в позе его уже не было злости — было удивление человека, который не верил, что слова имеют последствия.
— Аня, ну подожди. Давай ещё раз.
— Мы говорили двадцать раз. На двадцать первом ничего не изменится.
— А если изменится?
— Тогда позвонишь. Я возьму трубку. Один раз. Если ты к этому моменту будешь готов идти со мной в клинику — мы поговорим. Если нет — больше не звони.
— Это шантаж.
— Это условие. Шантаж — это когда хотят отнять. А я тебе предлагаю.
Она вышла. Кирилл остался стоять в коридоре, и впервые за этот месяц ему стало по-настоящему страшно. Не уязвлённо-обиженно, а именно страшно — потому что он понял, что не остановил её, потому что нечем было остановить.
***
Полгода прошло так, как обычно проходит время у людей, которые сделали свой выбор и теперь живут в его последствиях. Анна жила у сестры, потом сняла себе небольшую квартиру. Тамара Игнатьевна звонила ей каждую неделю, Леонид Аркадьевич приезжал помогать с переездом и привозил какие-то нелепые трогательные подарки — то лампу, то набор кастрюль. Кирилл узнавал об этом случайно, от родителей, и каждый раз ему казалось, что у него отнимают что-то, что отнять уже нельзя, потому что оно ушло само.
Артём не звонил два месяца, потом позвонил. Они встретились в баре — старая привычка, в которой больше не было прежней лёгкости. Артём заказал им обоим, и Кирилл по его лицу понял, что разговор будет неприятный.
— Кирюх, я по делу.
— Опять?
— Опять. Аня беременна.
Кирилл медленно поставил стакан. Он не сразу понял, что услышал. Потом понял.
— Как это — беременна?
— Обыкновенно. Сделала ЭКО. Сама.
— Без меня?
— Кирюх, ты сам себя слышишь? «Без меня». А с тобой, что ли, надо было?
— Она моя жена.
— Она тебе бывшая жена уже четыре месяца. Документы оформили — ты подписал, я помню.
— Я подписал в злости.
— Ты подписал. Точка.
— И что — она правда?..
— Правда. Срок пять месяцев. У неё всё хорошо.
— А отец кто?
— Анонимный. По программе.
— То есть какой-то незнакомый мужик.
— Какой-то здоровый мужчина, отобранный медиками. Не «мужик».
— Артём, ты на чьей стороне?
— Я на стороне справедливости. Я тебе это полгода назад говорил. Ты не услышал.
Кирилл встал из-за стола. Он не знал, куда идёт, но идти куда-то было необходимо.
— Куда ты?
— К ней.
— Кирилл, не дури. Тебя там не ждут.
— Это мой ребёнок.
— Это не твой ребёнок. Ты сам так решил. Сядь и допей.
Но Кирилл уже выходил.
***
Он позвонил в её дверь так, как звонят те, кто не имеет на это права, но не может удержаться. Анна открыла. Живот у неё был ещё небольшой, но уже видимый. Она посмотрела на бывшего мужа спокойно, без злости и без удивления — словно ждала этого визита и заранее знала, как себя вести.
— Кирилл, заходи. Только ненадолго.
— Это правда?
— Что — правда?
— Что ты беременна.
— Правда. Видишь сам.
— Аня, как ты могла?
— Очень просто. Записалась, прошла, сделала.
— Не спросив меня?
— Кирилл, мы в разводе. У меня нет обязательства тебя спрашивать.
— Это и мой ребёнок тоже.
— С чего бы?
— Мы были женаты, когда мы… когда мы пытались.
— Когда мы пытались, ты сказал «нет». Очень громко и много раз. Я услышала и сделала по-другому. Этот ребёнок только мой.
— Аня, я готов.
— К чему?
— Я готов всё пересмотреть. Я был не прав. Я… я подумал.
— Полгода понадобилось.
— Лучше поздно, чем никогда.
— Кирилл, иногда — никогда лучше, чем поздно.
В коридоре за её спиной показалась Тамара Игнатьевна. Свекровь — теперь уже бывшая — посмотрела на сына без злости, но и без тепла. Она вытерла руки полотенцем и встала рядом с Анной.
— Сын, ты зачем пришёл?
— Мам, ты здесь?
— Я здесь. Я тут часто. Аня одна, ей помощь нужна.
— А я — не помощь?
— Ты — нет. Ты пока что — проблема.
— Мам.
— Кирилл, я тебя люблю. Я тебя всегда буду любить. Но я тебе год говорила одно и то же, и отец говорил. Ты нас не услышал. Сейчас слушать поздно.
— То есть вы все против меня.
— Никто не против тебя. Просто все — за Аню и за маленькую. Это разные вещи… то есть, не разные. Это твой выбор такой получился.
Анна слегка положила руку матери бывшего мужа на плечо — благодарно, коротко.
— Кирилл, иди. Пожалуйста. Я не хочу ругаться при ребёнке.
— Он ещё не родился.
— Он уже слышит. И я не хочу, чтобы первое, что он от тебя услышит — это твой крик.
— Я не кричу.
— Ты сейчас закричишь. Я тебя знаю.
Кирилл постоял в дверях. Он действительно чувствовал, как поднимается внутри что-то горячее, неловкое, готовое выплеснуться. Он сжал губы и удержал.
— Хорошо. Я уйду.
— Спасибо.
— Можно я… можно я буду знать, когда она родится?
— Узнаешь. Не от меня — от своих родителей. Они тебе скажут.
— Аня.
— Уходи, Кирилл. Правда — уходи.
Он спустился по лестнице медленно, держась за перила. На улице он сел в машину и долго не заводил её. Он не плакал, не ругался, не звонил никому — просто сидел и считал в уме, сколько раз за этот год он сказал слово «нет». Сбился на двадцати.
Софья родилась в начале весны. Тамара Игнатьевна позвонила Кириллу днём — коротко, по-деловому: родилась девочка, три двести, всё хорошо. Кирилл поблагодарил и положил трубку. Потом оделся, сел в машину и поехал к роддому, хотя ехать туда было не за чем и не к кому.
Он постоял у входа около получаса. Несколько раз заходили люди с цветами, выходили с конвертами, обнимались, фотографировались. Кирилл смотрел на них как на чужой праздник, на который его не пригласили — потому что и в самом деле не пригласили.
Он подумал зайти. Поднялся даже до второго этажа, увидел номер палаты на белой доске, нашёл этот номер в коридоре, постоял возле двери. И не вошёл. Не вошёл, потому что не мог придумать, что скажет, и не мог придумать, на каком основании войдёт.
Он спустился вниз и снова сел в машину. Дома его никто не ждал. В квартире было пусто, и эта пустота больше не казалась завоеванием — она была просто пустотой, аккуратно расфасованной по комнатам.
Через неделю позвонил Артём — коротко, по делу: спросил, как у него с работой и приедет ли он в субботу. Кирилл ответил, что приедет. Это был первый разговор за два месяца, и в нём не было ни упрёков, ни нравоучений — потому что упрекать было больше не за что: Кирилл сам уже вынес свой собственный приговор.
Тамара Игнатьевна и Леонид Аркадьевич стали бабушкой и дедушкой — теми, кем их сын побоялся сделать. Анна разрешила им видеться с Софьей столько, сколько они хотят. Полина приходила каждую субботу. Артём заглядывал по выходным, приносил погремушки и шутил, что становится дядей по совместительству.
А Кирилл сидел в своей квартире, в которой когда-то жила Анна, и медленно понимал простую вещь: он добился того, о чём заявлял весь этот год. Он не воспитывает «чужого ребёнка». Он действительно никому ничего не должен. Он действительно полностью свободен.
Только эта свобода называлась одиночеством, и за неё была заплачена странная, нелепая, никому не нужная цена — цена принципа, который никого, кроме него, не интересовал. И с этой ценой ему предстояло теперь жить — день за днём, год за годом, столько, сколько отпущено.
Он поставил чайник, открыл шкаф. На полке стояла единственная чашка. Раньше их было две.
