В цеху было светло и жарко. Артур держал раскалённую заготовку на стеклодувной трубке и медленно поворачивал её, вытягивая тонкое горло будущего холодильника Либиха. Лабораторное стекло не прощает спешки: чуть передержал — стенка пошла волной, и заказ в брак.
Телефон завибрировал в нагрудном кармане третий раз подряд. Артур дотянул форму, отложил трубку на подставку и стянул перчатку зубами.
— Да, мам.
— Ты почему трубку не берёшь? Я уже думала, тебя в скорую увезли.
— Я на работе. У меня стекло в руках было.
— У тебя всегда что-то в руках, кроме телефона, — голос Риммы Леонидовны был бодрый, деловой. — Артурчик, у меня к тебе разговор серьёзный. Мне шестьдесят через три недели. Юбилей.
— Я помню.
— Ты помнишь, а подарок не помнишь. Я тебе сразу скажу, чтобы потом обид не было. Мне не надо ни полотенец, ни сервизов, ни этих ваших сертификатов на массаж. Я видела браслет. Золото, гранаты, плетение старое, красивое. Семьдесят восемь тысяч.
Артур молча смотрел, как остывает стекло — из оранжевого в жёлтое, из жёлтого в прозрачное.
— Мам, семьдесят восемь тысяч.
— Я слышу, что я сказала. Я не глухая.
— У меня аренда тридцать восемь. У Даши заказов месяц нет.
— Артур, — она произнесла его имя жестко, — я тебя одна тянула. Я на двух работах стояла, у меня ноги до сих пор к вечеру гудят. Я тебе ни разу не сказала «нет». Ни разу. А сейчас я один раз в жизни прошу нормальную вещь.
— Ты не просишь. Ты называешь цену.
— Я называю то, что хочу. Потому что я устала намекать и получать полотенца.
***
Домой Артур пришёл в девятом часу. Даша сидела на полу в большой комнате, разложив на газете деревянный каркас старого кресла, и вытаскивала клещами гвозди из обивочной ленты. Рядом лежали моток шпагата, пружины и кусок гобелена.
— Нашла работу? — спросил он.
— Нашла. Женщина с Первомайской. Просит перетянуть два стула и вот это кресло. Четыре тысячи за всё. Материал её.
— Четыре тысячи за неделю работы.
— Четыре тысячи — это четыре тысячи, — Даша отложила клещи. — Это гречка, куриные бёдра, хлеб и проезд. Я посчитала: у нас на двоих до пятнадцатого числа четыреста двадцать рублей в день. Я вчера взяла капусту и не взяла сыр, потому что сыр — это два дня проезда.
Артур сел на подлокотник дивана. Он ещё не решил, говорить сейчас или утром.
— Звонила мать.
— И?
— У неё юбилей. Шестьдесят.
— Я помню. Я даже придумала подарок. Я хотела перетянуть ей кресло в спальне, то, оливковое. Оно у неё с продавленным сиденьем, она на него подушку кладёт. Я бы поменяла ремни, добавила пружины, взяла хороший велюр. Работы на четыре дня, материал — тысяч шесть. Получилось бы как из салона.
— Она хочет браслет.
Даша подняла голову.
— Какой браслет?
— Золотой. С гранатами. Семьдесят восемь.
— Тысяч?
— Тысяч.
Даша аккуратно положила клещи на газету, чтобы не ронять их с грохотом.
— Артур, у нас пятнадцатого аренда. Тридцать восемь тысяч плюс счётчики. У тебя платёж по карте одиннадцать двести. У нас на еду четыреста рублей в день. Она в курсе?
— В курсе.
— Тогда я не понимаю формулировку. Она попросила или назначила?
— Она сказала: я хочу вот это.
— Это называется требование, — Даша встала и вытерла ладони о джинсы. — Требование предъявляют, когда есть основание. У неё есть основание?
— Она моя мать.
— Материнство — это не долговое обязательство с процентами. Она тебя растила, ты вырос, вы квиты. Так устроено у людей.
— Ты говоришь про неё, как про контрагента.
— Я говорю про неё, как про взрослую женщину, которая знает, сколько мы зарабатываем, и всё равно называет сумму в два наших продуктовых месяца.
Артур потёр шею ладонью.
— Она думает, что мы прибедняемся.
— Что?
— Она так и сказала. Что ты специально плачешься, чтобы меньше на неё потратить.
Даша помолчала. Потом подошла к столу, взяла тетрадь в клетку, где у неё по датам были расписаны все траты, и положила её перед мужем.
— Вот. Открой любую страницу. Двадцать второе: молоко, крупа, лампочка. Двадцать четвёртое: проезд, хлеб, таблетки от горла тебе. Двадцать шестое: ноль. Ноль, Артур. В тот день мы доели суп и легли спать. Если это называется «прибедняться», то я не знаю, что такое бедность.
— Я ей это и сказал.
— А она?
— Она сказала, что ты девочка хитрая и умеешь считать.
— Умею, — согласилась Даша. — Это, по-моему, не диагноз.
***
Через неделю Артур пришёл домой с маленьким пакетом. Он не стал его прятать, просто положил на полку в прихожей, и Даша увидела фирменную ленточку.
— Что это?
— Подарок.
— Тот самый?
— Тот самый.
Она вытерла руки, подошла и посмотрела на пакет, не трогая его.
— Я хочу услышать, откуда деньги.
— Рассрочка. Двенадцать месяцев. Семь тысяч четыреста в месяц. Первый взнос двадцать тысяч.
— Двадцать тысяч, — повторила Даша. — У нас не было двадцати тысяч. Ни в кошельке, ни на карте. Значит, ты взял из моей коробки.
Артур не ответил сразу, и этого хватило.
— Даша, я верну.
— Это были деньги на промышленную машину. Я собирала их полтора года. По пятьсот, по тысяче. С каждого стула, с каждого пуфика. Машина — это мои заказы, это мой заработок, это то, за счёт чего мы будем есть, когда у тебя опять снимут смены.
— Я верну, — упрямо повторил он.
— Ты не советовался.
— Я знал, что ты скажешь.
— Вот именно, — Даша кивнула. — Ты не спросил, потому что боялся услышать правильный ответ. Это не поступок мужчины, Артур. Это поступок школьника, который вытащил из маминого кошелька на автоматы.
— Не сравнивай.
— Хорошо, сравню иначе. Мы с тобой распоряжаемся общими деньгами. Ты взял долг на двенадцать месяцев, не спросив второго человека, который будет этот долг тянуть вместе с тобой. По закону, кстати, обязательство, взятое без моего согласия и не в интересах семьи, — твоё личное. Но кормить нас двоих придётся всё равно из одного холодильника.
— Это подарок матери. Это интересы семьи.
— Это интересы одного человека. И этот человек — не ты и не я.
***
Юбилей отмечали в субботу. Даша поехала — из вежливости, в единственном приличном платье, с тортом, который испекла сама, потому что покупной стоил как два дня еды.
Римма Леонидовна встретила её в дверях, оглядела с головы до ног и улыбнулась.
— Дарья, здравствуйте. Проходите. Торт? Ну, спасибо. Домашний, я вижу.
— Домашний.
— У Вас золотые руки, я всегда говорила. Жалко, что не золотая голова.
— В каком смысле?
— В прямом. Умная жена мужа подталкивает, а не тормозит.
За столом сидели соседка Нелли Борисовна, двоюродная сестра Зоя и её сын Костя — крупный парень лет двадцати восьми, который весь вечер молча и старательно ел салат. Браслет вручили после первого тоста. Римма Леонидовна раскрыла коробку, ахнула, приложила золото к запястью и повернулась к гостям.
— Вот. Вот что значит сын. Не сноха, а сын.
— Красота какая, — сказала Нелли Борисовна. — Дорогой?
— Дорогой. Я цену не спрашиваю, я не мелочная. Но видно же.
— Семьдесят восемь тысяч, — сказала Даша спокойно и отчётливо.
За столом стало тихо. Зоя опустила вилку.
— Дарья, ну зачем? — поморщилась свекровь. — Зачем при людях?
— Затем, что вы сказали «видно же». Я уточнила.
— Вам жалко.
— Мне не жалко. Мне интересно, чем мы будем платить за квартиру.
— Ой, прекратите этот театр, — свекровь взмахнула рукой с браслетом. — Все всё понимают. Молодые, здоровые, руки-ноги на месте. Это Вы прибедняетесь, чтобы поменьше дать. Я эту породу знаю.
— Какую породу?
— Расчётливую.
— Тогда объясните мне, расчётливой, — Даша положила локти на стол. — Вы знали, что у нас нет этой суммы. Вы её всё равно назвали. То есть Вы сознательно отправили сына в долг на год ради украшения. Это как называется у Вашей породы?
— Это называется — я его вырастила!
— Вы вырастили человека. Не банкомат.
Артур накрыл ладонью Дашину руку.
— Даш, хватит. День рождения же.
— Хватит, — согласилась она и встала. — Приятного вечера. Торт разрежьте, коржи пропитались.
***
Она уехала одна. Артур вернулся в двенадцатом часу, снял ботинки, прошёл в комнату и сел напротив.
— Ты меня опозорила.
— Я назвала сумму.
— Ты выставила мать дурой перед гостями.
— Я выставила факт. Дурой она себя выставила сама, когда сказала «я цену не спрашиваю».
— Она плакала потом.
— А я, по-твоему, что делала полтора года, когда собирала по пятьсот рублей? Пела? А ты своровал мои деньги.
Артур поднялся и прошёлся по комнате.
— Ладно. Всё уже сделано. Браслет куплен, подарен, назад не сдашь.
— Верно. Поэтому дальше давай про то, что можно сделать. Первое: ты возвращаешь двадцать тысяч в мою коробку с ближайших двух зарплат. Второе: платёж по рассрочке — твой личный. Из твоих карманных, не из общего. Третье: я к твоей матери больше не езжу.
— Что значит — не езжу?
— То и значит. Я не буду сидеть за столом с человеком, который считает меня жадной хитрой девкой. Ты — её сын, ты езди. Я тебе не запрещаю и никогда не запрещу. Но я не обязана изображать родственные чувства там, где меня держат за врага.
— Это уже слишком.
— Это ровно столько, сколько надо.
***
Даша слово сдержала. Она не ездила ни на Пасху, ни на девятое мая, ни на выходные, когда Римма Леонидовна варила холодец «на всех». Артур ездил один, возвращался хмурый и три дня разговаривал односложно.
— Мать спрашивает, почему ты не приезжаешь, — сказал он в один из таких вечеров.
— Ты ей объяснил?
— Я сказал, что ты работаешь.
— Зря. Надо было сказать правду.
— Правда её убьёт.
— Правда ещё никого не убила. Убивают обычно другие вещи.
Через неделю Артур принёс из гостей новую формулировку. Он произнёс её медленно, будто заучивал по дороге.
— Мать говорит, что это первый признак раскола.
— Чего?
— Раскола. Когда жена перестаёт ходить к свекрови, значит, она отрывает мужа от семьи. Сначала не ездит, потом запрещает звонить, потом переезд в другой город, и всё, человека нет.
Даша отложила шпагат, которым шнуровала пружины.
— Артур, послушай себя. Ты только что пересказал мне чужой текст. Слово в слово. Ты даже интонацию перенял.
— Я не пересказываю. Я думаю так же.
— Ты так не думал до субботы.
— Может, я просто начал видеть.
— Ты начал повторять, — она остановилась, помолчала. — Я не отрывала тебя ни от кого. Ты ездишь к матери каждые выходные. Ты звонишь ей каждый день. Я ни разу не сказала: не иди. Я сказала: я не пойду. Про себя. Только про себя.
— Жена должна поддерживать отношения с родителями мужа.
— Должна — это из какой статьи? Покажи мне закон, в котором написано, что я обязана есть холодец у женщины, которая называет меня хитрой.
— Это не закон. Это по-человечески.
— По-человечески — это когда не вымогают золото у людей, сидящих на гречке.
***
Пятнадцатого числа Даша перевела свою часть аренды — двенадцать тысяч, всё, что заработала. Остальное должен был внести Артур: двадцать шесть тысяч и счётчики. Он сказал, что перевёл.
Двадцать первого позвонила хозяйка квартиры.
— Дарья, доброе утро. Я не хочу скандала, но у меня по договору оплата до пятнадцатого. Сегодня двадцать первое. Пришло только двенадцать.
— Как двенадцать?
— Двенадцать тысяч. От Вас. Больше ничего.
Даша посмотрела на историю переводов. Двенадцать. Одна строчка.
— Нелли Борисовна… простите, Вера Аркадьевна. Дайте мне сутки.
— Сутки дам. Но я Вам напомню: там пеня, и там уведомление за месяц. Я не хочу доводить, я к вам хорошо отношусь. Но я тоже человек, у меня за эту квартиру ипотека.
Артур пришёл в восьмом часу. Даша встретила его в прихожей.
— Где двадцать шесть тысяч?
Он снял куртку и повесил её на крючок. Потом снял вторую перчатку.
— Я закрыл рассрочку.
— Что ты сделал?
— Досрочно закрыл. Там оставалось около сорока, я внёс двадцать шесть, остальное добью в ноябре. Мне надоело, что каждый месяц капает. Я хотел избавиться.
— Ты избавился от долга банку за счёт долга хозяйке.
— Это временно.
— Это подсудно, если совсем по-честному. У нас договор. Просрочка больше десяти дней — расторжение. Мы вылетим отсюда с вещами, и залог нам не вернут.
— Я через две недели закрою.
— Через две недели нам придёт уведомление.
Артур прошёл в комнату и сел.
— Ты как будто радуешься, что нашла, за что меня грызть.
— Я не грызу. Я констатирую. Ты второй раз за полгода принял денежное решение единолично. Первый раз — подарок. Второй — аренда. В обоих случаях причина одна и та же: браслет твоей матери. Ты понимаешь, что мы сейчас можем остаться без жилья из-за золотого браслета, который лежит в шкатулке?
— Мать тут ни при чём.
— Мать тут при всём. И знаешь, что самое неприятное? Я вижу схему. Сегодня браслет, завтра ей понадобится стиральная машина, послезавтра отдых. И каждый раз ты будешь молча брать из общего и ставить меня перед фактом. Я не хочу так жить.
— И что ты предлагаешь? Выбрать между тобой и матерью?
— Я предлагаю выбрать между «решать вдвоём» и «решать одному». Это вообще не про мать.
***
Утром Даша заняла двадцать шесть тысяч у сестры и перевела хозяйке. Потом собрала две сумки: инструмент, обивочный степлер, ножницы, одежду. Тетрадь в клетку она оставила на столе, раскрытую на последней странице, где были подбиты итоги.
Записку писать не стала. Написала сообщение, когда села в автобус.
«Я уехала к Оксане. Долг Вере Аркадьевне я закрыла, заняла у сестры. Двадцать шесть тысяч теперь должны ей мы. Я вернусь, когда ты сам поймёшь, почему я уехала. Если объяснять будешь ты, то услышу мамин голос, а не твой».
Артур перезвонил семь раз. Она не взяла.
Вечером он поехал к матери.
— Ушла? — Римма Леонидовна выслушала и села прямее. — Ну вот. Я тебе говорила.
— Мам.
— Я говорила! Год говорила! Сначала к свекрови не ездит, потом чемодан. Как по нотам. Я эту породу…
— Не начинай про породу.
— А что мне, молчать? Артурчик, ты пойми: нормальная жена в трудный момент рядом. А эта при первой же нехватке денег — в автобус. Слава богу, детей нет.
— Она из-за денег и уехала.
— Вот! Из-за денег! Я и говорю.
— Мам, ты не поняла. Она уехала не потому, что денег мало. А потому, что я их потратил, не спросив.
— Ты мужчина. Ты зарабатываешь. Ты не обязан отчитываться.
Артур посидел молча.
— Я не заработал на браслет. Я его взял в долг.
— И что? Все берут. Люди машины в кредит берут, квартиры. Что за трагедия из-за украшения?
***
Он прожил один девять дней. На десятый сел с калькулятором и тетрадью Даши и начал считать — не вперёд, а назад.
Семьдесят восемь тысяч браслет. Первый взнос — из её коробки. Проценты по рассрочке — четыре с небольшим. Двадцать шесть, вынутые из аренды. Двадцать шесть, которые она заняла у сестры, чтобы его прикрыть. Полторы тысячи пени. Итого — сто тридцать с лишним тысяч за один вечер, на котором он сказал тост и получил поцелуй в щёку.
А напротив, в её столбиках: капуста, крупа, бёдра, проезд, таблетки от горла. Четыреста двадцать рублей в день.
Телефон зазвонил ровно в этот момент.
— Артурчик, ты занят?
— Считаю.
— Что считаешь?
— Долги.
— А, ну ты посчитай и приезжай. У меня к тебе дело. Помнишь, я говорила про кресло в спальне? Оно совсем провалилось, я на нём сидеть не могу, поясница. Я присмотрела: реклайнер, с подставкой для ног, кожа. Пятьдесят четыре тысячи, но сейчас скидка.
— Мам.
— Ты только не говори, что нет. Теперь-то тебе легче. Жены нет, тратиться не на кого, кормить эту…
— Мам, — сказал он громче. — Замолчи.
На той стороне возникла пауза.
— Что ты мне сказал?
— Я сказал: замолчи. Ты сейчас произнесла вслух то, что я про себя боялся подумать. Что тебе моя жена мешала, потому что на неё уходили деньги.
— Я такого не говорила!
— Ты сказала: тратиться не на кого. Это то же самое, только длиннее.
— Артур, у меня поясница!
— У Даши восемь месяцев не было новой обуви. Она ходила в кроссовках, которые сама зашивала леской. Я это сейчас вспомнил, а тогда не заметил.
— Она тебе мозги промыла даже на расстоянии.
— Нет, мать. Она мне тетрадку оставила. Там всё написано её почерком, без единого злого слова. Просто цифры.
— Значит, ты мне откажешь? Матери? В кресле?
— Да.
Он положил трубку и выключил телефон. И держал его выключенным восемнадцать дней.
***
Он взял дополнительные смены. Стеклодувное дело не терпит халтуры, но терпит выносливость: он стоял у горелки по десять часов, тянул змеевики, колбы на заказ для двух лабораторий и одного винокуренного цеха. Отдал сестре Даши двадцать шесть тысяч переводом с подписью «долг, спасибо». Закрыл остаток рассрочки. Заплатил за квартиру на месяц вперёд, чтобы Вера Аркадьевна перестала звонить.
Искать Дашу через её сестру было бесполезно: Оксана трубку брала, но говорила ровно одно — «она жива, здорова, работает». Он нашёл её иначе: в сообществе мастеров по мягкой мебели, где выкладывали работы «до и после». На фотографии было кресло с гнутыми ножками, перетянутое в тёмно-зелёный велюр, а рядом — её руки. Он узнал бы эти руки среди тысячи.
Мастерская была в полуподвале, на первом этаже жилого дома, с отдельным входом. Артур открыл дверь и остановился на пороге. Даша стояла спиной, забивая обивочные гвозди, и не обернулась.
— Закрыто до двух, — сказала она.
— Даш.
Молоток замер в воздухе. Она обернулась.
— Как ты меня нашёл?
— По фотографии кресла.
— Логично. — Она отложила молоток и вытерла ладони. — Ты похудел.
— Я много работал.
— Ввижу переводы. Сестре отдал.
— Отдал. И рассрочку закрыл. И аренду внёс, за два месяца вперёд.
— Молодец.
— Это не всё, — он сделал шаг. — Я посчитал. Сто тридцать одна тысяча четыреста. Столько стоил браслет со всеми хвостами. Я бы за эти деньги мог купить тебе машину, о которой ты полтора года собирала по пятьсот рублей.
Даша молчала.
— И ещё. Я отказал матери в кресле. Она просила реклайнер за пятьдесят четыре. Сказала, что теперь легче, потому что не надо тратиться на тебя.
— И что ты?
— Я сказал ей замолчать. И выключил телефон на восемнадцать дней.
— Восемнадцать дней — это не поступок, Артур. Это пауза. Поступок — это то, что ты будешь делать в марте, когда она позвонит и скажет, что у неё поясница, и заплачет.
— Я знаю.
— Не знаешь. Я тебе объясню, как я вижу, а ты решай. Если я вернусь — то только на условиях. Их четыре.
— Говори.
— Первое: общий счёт на аренду и еду. Автоплатёж пятнадцатого числа, до того как мы вообще увидим эти деньги. Второе: любая трата свыше пяти тысяч — совместно. Не уведомление, а согласие. Третье: подарки твоей матери — из твоих личных, и сумму называю не я и не она, а ты, заранее, вслух. Четвёртое: я к ней не езжу, пока она не извинится за «породу». Не за тон. За слово.
— А если не извинится?
— Значит, не поеду. Это не наказание, это просто следствие.
— Условия жёсткие.
— Условия нормальные. Жёстко было есть суп три дня подряд, пока на её запястье висят мои полтора года.
Артур опустился на перевёрнутый ящик у стены.
— Я согласен.
— Не спеши соглашаться. Я ещё не всё сказала. Я не вернусь в эту квартиру. Я нашла здесь помещение под мастерскую, за девять тысяч, с отдельным входом и трёхфазкой. У меня тут четыре постоянных заказчика. Если возвращаться — то ты переезжаешь сюда.
— У меня работа.
— Здесь два медицинских колледжа и завод. Стеклодувов по лабораторному стеклу в стране полтора человека. Тебя оторвут с руками.
Он потёр ладонями колени.
— Ты всё продумала.
— У меня был месяц и много ниток.
***
Мирились трудно. Первые недели Артур снимал комнату отдельно, потому что Даша сказала: «Сначала посмотрим, как ты разговариваешь с матерью, потом решим про общую кровать». Римма Леонидовна звонила через день. Он брал трубку, слушал и отвечал коротко: денег нет, приехать не могу, кресло не куплю.
— Ты изменился, — сказала она однажды. — Тебя подменили.
— Я научился считать свои деньги.
В декабре к Артуру пришёл Костя — двоюродный, тот самый, который ел салат на юбилее. Он долго топтался, потом выложил на стол телефон с фотографией.
— Смотри. Я велик сдавал в комиссионку на Речной. И вон, в витрине.
Артур увеличил снимок. Золотой браслет, плетение старое, гранаты. И бирка: тридцать одна тысяча.
— Это может быть похожий.
— Артур, я его на юбилее полвечера разглядывал, у меня память на железки. Он. Я у продавщицы спросил, когда приняли. Двадцатого. Через десять дней после дня рождения.
— Зачем?
— Тётя Римма с Нелли Борисовной в санаторий ездили. В ноябре. Двенадцать дней, с грязями.
Артур сидел молча. Потом набрал номер.
— Мам. Где браслет?
— Какой браслет?
— Мой. Который я тебе подарил.
— В шкатулке лежит.
— Покажи. Прямо сейчас, видеозвонком.
Пауза длилась долго.
— Ну сдала, — сказала она наконец. — И что? Он мне тяжёлый оказался, рука от него уставала. И застёжка неудобная.
— Тридцать одна тысяча за то, что стоило семьдесят восемь.
— Мне больше не дали! Я торговалась!
— Ты торговалась, — повторил Артур. — Мам, ты понимаешь, что из-за этой вещи от меня ушла жена? Что я не заплатил за квартиру? Что Даша заняла у сестры, чтобы меня прикрыть?
— Ой, да нашла повод. Захотела бы — не ушла бы.
— Она и не ушла. Она уехала. Разница есть.
— Артурчик, ну не сердись. Слушай, а раз ты со мной говоришь… я тут насчёт кресла. Может, рассрочку возьмёшь? По три тысячи в месяц всего.
Он положил трубку. На этот раз без злости, просто устав слушать.
***
В феврале Даша заканчивала большой заказ: шесть стульев и диван для кафе. Артур подрабатывал у неё по вечерам — разбирал каркасы, вытаскивал старые гвозди.
Телефон Даши зазвонил, номер незнакомый.
— Дарья, здравствуйте. Это Костя. Ну, двоюродный Артура.
— Здравствуй, Костя.
— Я извиняюсь, что напрямую. У меня к Вам… ну, вопрос.
— Слушаю.
— Тётя Римма третью неделю мне звонит. Насчёт кресла. Пятьдесят четыре тысячи, реклайнер, с подставкой. Говорит, Артур отказался, а я, значит, единственный мужчина в родне, у кого совесть есть. И что она меня с пелёнок нянчила, пока моя мать на смены ходила.
— Нянчила?
— Три раза, наверное. Я, честно, не помню. — Костя вздохнул. — Дарья, мне неудобно ей отказывать. Она плачет в трубку. Как Вы это выдержали? Что ей сказать?
Даша положила степлер на верстак и села на край.
— Костя, скажите ей правду. Ровно то, что есть.
— А что есть?
— У Вас есть пятьдесят четыре тысячи?
— Нет, конечно. У меня машина в кредите.
— Значит, так и скажите: у меня нет денег. Не «попробую», не «посмотрю», не «может быть в следующем месяце». Нет — это полное предложение, оно не требует продолжения.
— Она скажет, что я неродной.
— Скажет. Переживёте. А потом добавьте второе: у меня нет денег, но есть предложение. У неё в спальне стоит оливковое кресло, крепкий каркас, орех, такие сейчас не делают. Я его перетяну. Бесплатно. Материал — за её счёт, шесть-семь тысяч. Через четыре дня она получит вещь лучше магазинной.
— Вы серьёзно? После всего?
— Совершенно серьёзно. Мне не жалко работы. Мне было жалко полутора лет, которые повисли у неё на запястье и уехали в санаторий с грязями.
Костя помолчал.
— А если она откажется?
— Откажется — значит, ей нужно было не кресло. Ей нужно было, чтобы кто-то заплатил. И тогда Вы будете точно знать, с чем имеете дело. Это знание дороже пятидесяти четырёх тысяч.
Она положила трубку. Артур стоял с клещами в руке и смотрел на неё.
— Ты правда перетянешь?
— Правда. Один раз. И с условием: она при мне скажет, что была неправа насчёт породы.
— Она не скажет.
— Тогда и кресла не будет. — Даша взяла степлер. — Подай мне шпагат, пожалуйста. И держи угол, тут ткань идёт косо.
Через неделю Костя перезвонил и сказал одно слово: отказалась. Сказала, что перешитое — это для бедных, а ей нужен новый реклайнер, и что теперь она знает цену всей родне.
Даша выслушала, поблагодарила и вернулась к дивану. До сдачи заказа оставалось два дня, и на каждом стуле было по сто двенадцать гвоздей.
