Кристина застёгивала на Варе комбинезон в прихожей, когда в замке заскрежетал чужой ключ. Тамара Аркадьевна входила без звонка — своя квартира, своё право, своё мнение обо всём на свете. Дочка дёрнулась от лязга и уронила варежку на пол.
— Опять гулять? — свекровь стянула платок, повесила на крючок. — В такую погоду ребёнка морозить.
— Плюс два, Тамара Аркадьевна. Врач сказала — два часа в день минимум.
— Врачи много чего говорят. Я Артёма растила — никаких врачей не слушала, и ничего, вырос вон, на канатной дороге людей над Волгой катает.
— Он не катает. Он оператор смены, у него ответственность за сто восемьдесят человек в час.
— Вот я и говорю: катает.
Кристина подняла варежку, натянула дочери на кулачок и промолчала. Молчать в этой квартире она научилась быстрее, чем распознавать сорта чая по третьей заварке. А распознавала она их хорошо — на чаеразвесочном производстве её ставили на самые спорные партии, где надо было сказать честно и в лицо: сырьё пересушено, партия в брак.
— Ты чего скисла? — Тамара Аркадьевна прошла в комнату, села в кресло. — Я же по-доброму. Я вообще думаю, вам в свой дом пора.
— Мы копим.
— Полтора года копите. У тебя, между прочим, в Сызрани квартира стоит, пустует. Хорошая квартира, двухкомнатная. Живут же люди в Сызрани и не жалуются.
— Там работы нет, — Кристина застегнула куртку. — Совсем. У меня специальность узкая, титестеров там не держат. Артёму куда? Канатных дорог над Волгой там не построили.
— Ну работа-то везде есть, кто ищет.
— Зарплата двенадцать. На троих.
— Зато своё, — свекровь развела руками, будто выкладывала на стол козырь. — Своё — оно греет.
Дверь захлопнулась за спиной, и Кристина шла до сквера, крепко держа ручку коляски. Варя болтала ногами и что-то рассказывала облакам. Разговор про Сызрань за последний месяц звучал четвёртый раз, и с каждым разом в нём становилось меньше заботы и больше арифметики.
Вечером Артём пришёл с обледеневшими рукавами и запавшими глазами. Смена стояла из-за ветра, пассажиры орали в кассы, начальник орал на смену.
— Твоя мать опять начала, — сказала Кристина, снимая с него шарф.
— Что начала?
— Про Сызрань. Что нам пора своим домом.
— Она просто болтает. Ей скучно.
— Артём, она четвёртый раз за месяц болтает одно и то же. У болтовни обычно сюжет меняется.
Он усмехнулся, стянул свитер, полез в холодильник. Ответил оттуда, глухо, как из колодца:
— Она сама нас позвала. Сама сказала: живите, копите, не выбрасывайте деньги на чужой угол. Зачем ей нас гнать?
— Вот и я спрашиваю: зачем?
— Кристин, не выдумывай себе врага.
— Я не выдумываю. Я слушаю.
Через неделю Тамара Аркадьевна пришла с бумагами. Не с гостинцами, не с банкой варенья — с распечатками объявлений, аккуратно сложенными вчетверо. Разложила их на столе, как раскладывают пасьянс, который обязательно сойдётся.
— Вот, — сказала она. — Однокомнатная, наш дом, соседний подъезд. Двадцать пять тысяч. И берут, между прочим, в тот же день.
— И что? — Кристина не села.
— И то, что я живу на пенсию. У меня таблетки от давления подорожали вдвое, а мне их каждый день пить. Коммуналка растёт. А моя квартира стоит и не приносит ни копейки.
— Ваша квартира — это та, в которой вы живёте? Или та, в которой мы?
— Я живу у сестры, ты знаешь. Временно.
— Полтора года временно.
— Я уступила вам лучшее! — свекровь пристукнула ладонью по распечаткам. — Я себя подвинула ради вас. А вы сидите и в ус не дуете.
***
Ультиматум прозвучал в воскресенье, при включённом телевизоре и при Варе, которая складывала пирамидку на ковре. Тамара Аркадьевна говорила спокойно, даже с удовольствием — как человек, который долго репетировал и наконец дождался зрителя.
— Двадцать пять тысяч в месяц. Или в течение месяца съезжаете.
Артём медленно выпрямился. Кристина поставила чашку и не отвела глаз.
— Ты серьёзно? — спросил Артём.
— Абсолютно. Я не богадельня.
— Тамара Аркадьевна, — Кристина говорила ровно, — мы вложили в эту квартиру сто двадцать тысяч. Поменяли трубы, поставили дверь, переклеили обои, залили пол в ванной. Всё переводами подтверждается.
— А кто вас просил?
— Вы. Слово в слово: «Делайте под себя, живите сколько нужно».
— Под себя и делали! Для своего удобства! — свекровь резко поднялась, кресло скрипнуло. — Я что, просила евроремонт? Я сорок лет прожила с теми трубами и не умерла!
— Вы прожили, а у нас ребёнок и вода в ванной.
— Ах, ребёнок! Ребёнком меня шантажировать?
— Никто вас не шантажирует. Я напоминаю цифры.
— Цифры она мне напоминает! — Тамара Аркадьевна повернулась к сыну. — Слышишь, Артём? Она мне считает. Два года я содержала чужую семью, кормила, нянчила, а теперь мне выставляют счёт за обои!
— Не чужую, — сказал Артём. — Свою.
— Свою? — свекровь дёрнула подбородком. — Сын у меня свой. А вот это всё — приданое из Сызрани — не моё.
Варя выронила кольцо от пирамидки и заревела. Кристина подхватила дочь на руки, прижала, ушла в комнату, но и оттуда слышала, как голос в коридоре набирает высоту.
— Месяц! — кричала Тамара Аркадьевна. — Месяц, и чтобы духа вашего не было! Знать вас не желаю!
Дверь ударилась о косяк. Варя заревела громче, вцепилась в воротник, и Кристина ходила с ней по кругу, покачиваясь, считая шаги.
Артём вошёл минут через десять. Стоял в проёме, тёр ладонью щетину.
— Ты зачем про деньги начала?
— Что?
— Про сто двадцать тысяч. Она бы поостыла. Ты её довела.
Кристина повернулась к нему так, что дочка на руках качнулась.
— Повтори.
— Ты умеешь говорить так, что человек взрывается.
— Твоя мать пришла с распечатками, Артём. С распечатками! Не с внучкой поиграть — с прайсом. А довела её я?
— Она пожилая.
— Она здоровее нас с тобой. Она на рынок ходит через весь город, потому что там капуста дешевле на четыре рубля. Такая пожилая, что ей позавидовать можно.
— Прекрати.
— Ты мне месяц говорил: «Не выдумывай». Я не выдумала. Я угадала.
Он сел на край дивана, упёрся локтями в колени.
— И что теперь?
— Теперь считаем.
Считали до полуночи. Однокомнатная в приличном районе — двадцать шесть, двушка — от тридцати четырёх, плюс залог, плюс комиссия агенту. Зарплаты: у Кристины двадцать девять, у Артёма тридцать одна, детские копейки.
— Если снимем за двадцать четыре, — Артём водил пальцем по строчкам, — плюс коммуналка пять, остаётся тридцать одна.
— Минус ясли платные, пока очередь не подойдёт. Минус лекарства Варе. Минус проездной.
— Восемнадцать.
— Восемнадцать на троих, — Кристина отодвинула листок. — В месяц.
— Может, всё-таки Сызрань?
— Там двенадцать тысяч зарплата. И ты ещё говоришь про ипотеку. Е с двенадцати не платят даже в сказке.
— Тогда занимаем.
— У кого?
— У твоих.
Кристина набрала номер. Голос матери прозвучал бодро, будто она ждала звонка.
— Криська? Что-то случилось?
— Случилось. Нам нужно занять шестьдесят тысяч на залог и первый месяц. Отдадим за полгода.
— Шестьдесят? — пауза. — А Тамара Аркадьевна что говорит?
— Тамара Аркадьевна говорит: платите двадцать пять или на выход.
— Ох… Кристин, а вы не погорячились? Может, помиритесь?
— Мам, мне не помириться надо. Мне ребёнку крышу надо.
— Найдём, — сказала Надежда Львовна после долгого выдоха. — Соберём. Только ты мне потом всё расскажи по порядку.
***
Съёмная квартира нашлась в старом доме у конечной остановки: полы пели на три голоса, кран в ванной подтекал ровно и упрямо, как метроном. Хозяйка, женщина в дублёнке, обошла комнаты, пересчитала купюры и ушла, забрав с собой всё тепло.
Варя не спала первые три ночи. Просыпалась, садилась в кроватке и звала, и Кристина вставала, брала её на руки и ходила по чужому коридору.
— Она привыкнет, — говорил Артём в темноте.
— Она привыкнет. Я — нет.
На четвёртый день он заговорил о матери. Осторожно, издалека, как заходят на скользкий склон.
— Может, позвоним? Внучку она любит. Ради Вари.
— Нет.
— Кристин.
— Нет, Артём. Твоя мать не внучку любит. Она любит, чтобы ей были должны.
— Она одна.
— Она не одна, она у сестры и с двадцатью пятью тысячами в кармане. Жильцы уже въехали, соседка писала.
— Уже? — он замер. — Быстро.
— Ещё бы. Она их нашла до того, как нам сказала. Люди заехали через шесть дней после нас. Шесть дней, Артём. Это не совпадение, это график.
Он не ответил. Наутро принёс с работы объявление: в зимний сезон на нижней станции требовался человек на подработку — крепить и снимать защитные ограждения, встречать группы. Кристина взяла свои подработки: по вечерам собирала подарочные наборы для чайной лавки, по субботам вела дегустации для магазинов — восемьсот рублей за час стояния с фарфоровыми чашечками и с улыбкой.
Восемнадцать тысяч на троих превратились в двадцать четыре. Потом в двадцать семь. Кристина завела тетрадь и писала в ней всё, до пачки печенья.
Через полтора месяца телефон зазвонил в девять утра.
— Артём на смене, — сказала Кристина.
— Я тебе звоню, — голос Тамары Аркадьевны был скрипучим. — Когда Варю привезёте?
— Не знаю.
— Как это не знаешь? Я бабушка.
— Мы работаем. Оба. В выходные Артём на подработке, я на дегустациях.
— Значит, бабушку вычеркнули?
— Никто вас не вычёркивал. Вы сами сказали: знать нас не желаете.
— Мало ли что я в сердцах сказала! — свекровь повысила голос. — Это ты его настраиваешь. Он сам бы приехал, он мягкий. Это ты держишь ребёнка при себе, как заложницу.
— Всего хорошего.
— Ты трубку не смей…
Кристина нажала отбой и положила телефон на полку. Руки были заняты: на плите варилась каша, на полу сидела Варя и колотила ложкой по кастрюльной крышке.
Вечером Артём слушал, глядя в стену.
— Она мне тоже звонила. Сказала, что ты запретила привозить внучку.
— И?
— Я сказал, что мы работаем.
— А она?
— Сказала, что я подкаблучник и что ты меня против матери настроила.
— Классика.
— Я ответил, — Артём повернулся, — что к тебе с претензиями больше обращаться не надо. Все вопросы ко мне. И что если ещё раз услышу, как она с тобой говорит в таком тоне, я перестану брать трубку.
Кристина посмотрела на него долго.
— Спасибо.
— Не благодари. Мне противно.
— От меня?
— От всего. Я полтора месяца думаю: как человек, который меня растил, вычислил сумму до рубля и выставил как в кассе.
Звонки продолжались. Тамара Аркадьевна писала сообщения: «Внучка меня забудет», «Ты об этом пожалеешь», «Бог всё видит». Потом звонила сестре, сестра звонила Артёму, Артём коротко отвечал и клал трубку. Круг сужался, и в центре круга сидела женщина, которая получала свои двадцать пять тысяч и не понимала, почему ей всё хуже.
— Я нашла выход, — сказала Кристина в конце февраля. — Продаю Сызрань.
Артём отложил ложку.
— Ты же говорила — на чёрный день.
— Он наступил, Артём. Мы платим чужой женщине двадцать четыре тысячи в месяц за поющие полы. За год — почти триста тысяч в никуда. Продадим — будет первый взнос.
— А если что-то случится? Ни угла, ничего.
— У нас и так нет угла. У нас есть квитанция об оплате чужого угла.
— Сколько дадут?
— Полтора миллиона. Может, миллион шестьсот. Двушка там в нормальном доме.
— И нам хватит на первый взнос за двушку здесь?
— Хватит. С запасом на кухню и на кроватку.
Он потёр лоб, помолчал.
— Езжай.
***
В Сызрани её встретил снег, слежавшийся до состояния бетона. Кристина доехала до своего подъезда на такси, поднялась на третий этаж и остановилась: за дверью работал телевизор, детский голос что-то требовал, женский отвечал.
Она позвонила. Открыл Руслан — двоюродный брат, в домашней футболке, с полотенцем на плече.
— О, — сказал он. — Криська. А ты чего?
— Я по своей квартире. А ты чего?
— Ну… мы тут живём.
— Давно?
— Восемь месяцев.
Кристина вошла. В коридоре стояла чужая обувь, в комнате её дивана не было — вместо него угловой, чужой. На кухне сидела Алиса и кормила мальчика лет четырёх.
— Здрасьте, — сказала Алиса настороженно.
— Здравствуйте. Руслан, кто дал ключи?
— Тётя Надя.
— Моя мать дала ключи от моей квартиры?
— Ну а что такого? Стояла пустая. Мы платим коммуналку, всё в порядке, счётчики передаём. Прописаться только не вышло, там твоя подпись нужна.
— То есть вы пробовали прописаться в моей квартире без меня.
— Не так это звучало, — Руслан поморщился. — Юрист сказал, нужен собственник. Мы тебе звонить хотели.
— Хотели восемь месяцев.
Кристина набрала мать при нём. Надежда Львовна ответила сразу.
— Ты доехала?
— Доехала. Мам, почему у меня в квартире живёт Руслан?
Пауза.
— Криш, ну им негде было. Их с квартиры попросили, ребёнок маленький. А твоя стоит.
— Ты у меня спросила?
— Я не хотела тебя дёргать, у тебя своих бед хватало.
— Мам, ты отдала ключи от единственного, что у меня есть, и назвала это заботой?
— Кристина, что ты собралась делать? — Надежда Львовна осеклась.
— Продавать.
— Как продавать?! А Руслан?
— А Руслан пусть снимает, как снимаю я. Двадцать четыре тысячи в месяц, поющие полы, кран капает. Очень бодрит.
Вечером в квартиру пришла тётка. Зоя Тимофеевна вошла первой, мать за ней, и обе сразу заговорили, перебивая друг друга.
— Ты совесть-то имей! — начала тётка. — Ребёнка на улицу!
— Тётя Зоя, у меня свой ребёнок. Ей полтора года, она спит в комнате, где стены зимой холодные.
— Так вернись сюда и живи!
— И работать кем? Здесь чай на развес в магазине продают, а не дегустируют партии. Моя специальность тут никому не нужна.
— Гонору-то! — Зоя Тимофеевна всплеснула руками. — Дегустатор она. Барыня.
— Я не барыня. Я человек, который зарабатывает своей профессией и хочет её сохранить.
— А Руслану куда?
— Туда же, куда всем. Искать.
— Криська, — мать села на край чужого дивана, — я думала, ты добрее.
— Я была добрее. Мне это дорого обошлось.
— Тебя свекровь испортила.
— Меня свекровь научила выживать. Полтора года я стелилась перед Тамарой Аркадьевной, боялась лишний раз чайник поставить. И в благодарность мне сказали: двадцать пять тысяч или на выход. Так вот, мам, я больше никому не буду выгодной. Ни ей, ни вам.
— Как ты с матерью разговариваешь!
— Так же, как ты со мной поступила. Тихо и за спиной.
Руслан вышел из кухни, встал в проёме.
— Криська, погоди. Давай я буду платить тебе. Пятнадцать тысяч в месяц.
— Мне нужен первый взнос, а не пятнадцать тысяч.
— Ну дай хоть три месяца, найти что-то.
— Даю два. До первого мая. Покупателя раньше и не найдётся, зимой тут никто не покупает.
— Два месяца, — повторил он. — Слово?
— Слово.
Тётка что-то пробормотала о чёрствости и о том, что «Надька всю жизнь для всех», и ушла, хлопнув дверью подъезда так, что во дворе отозвалась сигнализация. Мать осталась в коридоре и долго возилась с сапогом.
— Значит, продашь.
— Продам.
— И нас забудешь.
— Мам, ты сама сделала всё, чтобы я о вас помнила. Каждый раз, когда буду платить ипотеку.
Квартиру купили в середине апреля — семья с двумя детьми, наличными, без торга почти. Один миллион пятьсот восемьдесят. Кристина стояла в банке у стойки, смотрела на подтверждение перевода и не могла расцепить пальцы на ремне сумки.
Руслан съехал двадцать восьмого. Алиса не попрощалась. Мать позвонила один раз и спросила только, доехала ли она до вокзала.
***
Двушку нашли в мае: девятый этаж, панелька, но дом ухоженный, во дворе площадка, до садика четыре минуты. Первый взнос — миллион двести. Ежемесячный платёж — двадцать одна тысяча.
— Меньше, чем мы платили за съём, — сказал Артём, подписывая бумаги. — На три тысячи меньше. За своё.
— За своё, — Кристина расписалась ниже. — Слово мне теперь нравится больше, чем раньше.
Переезжали сами, на газели. Варя носилась по пустым комнатам, шлёпая ладошками по стенам, и хохотала так, что соседи снизу, наверное, всё поняли про новых жильцов.
О покупке Тамара Аркадьевна узнала через две недели — от той самой соседки, которая всё про всех знала. Позвонила сыну вечером, и Артём включил громкую связь, не спрашивая Кристину.
— Купили, значит, — сказала свекровь. — Вон как.
— Купили.
— И даже не сказал. Мать последней узнаёт.
— Ты нам месяц срока давала. Мы уложились и пошли дальше.
— Пошли дальше, — она повторила это медленно. — А деньги откуда? Ипотека — это ярмо. Вы ж не потянете.
— Потянем. Двадцать одна тысяча. Платим второй месяц.
— Откуда взнос? — резко.
— Кристина продала Сызрань.
Молчание длилось секунд пять.
— Продала, — выговорила Тамара Аркадьевна. — То есть у неё была квартира, а она мне тут глазами хлопала, что податься некуда?
— Была квартира в городе, где нет нашей работы. Мы это тебе объясняли раз двадцать.
— Значит, могла продать и раньше! Значит, могла мне платить!
— Могла, — сказал Артём. — Но не стала. Потому что ты не попросила, а выставила.
— Я имела право!
— Имела. И воспользовалась. Я тебе ни разу не сказал ни одного плохого слова. Но и обратно ничего не отмотаю.
— Артёмушка, — голос сменился на просящий, мгновенно, как переключают тумблер. — Вы ж могли ко мне вернуться. Я бы вам скидку сделала, пятнадцать бы брала. Я же не зверь.
— Мы не вернёмся.
— А внучка?
— Внучку привезём, когда ты научишься разговаривать с моей женой.
— Я с ней прекрасно разговариваю!
— Ты ей вчера написала, что она тебя ограбила. Я читал.
— Я в сердцах!
— У тебя всё в сердцах, — сказал Артём. — Только в сердцах всегда одна и та же сумма.
Он отключился. Кристина стояла у окна детской, держа Варю на руках, и дочь тянулась к магниту на холодильнике, который принесли из старой съёмной квартиры — единственную вещь, о которой не жалели.
Потом были ещё звонки. Тамара Аркадьевна жаловалась сестре, сестра — соседке, соседка — всему дому. Потом стало известно, что квартиранты в однушке съехали: не понравилось, что хозяйка приходит без предупреждения и проверяет плиту. Новых искали месяц, сдали за двадцать одну — рынок просел.
— Двадцать одна, — сказала Кристина, услышав. — Ровно наш платёж. Смешно.
— Не смешно, — Артём выкручивал шуруп в полке. — Она теперь злая, как оса в банке. Ей же не денег не хватает. Ей не хватает, чтобы мы пришли и попросили.
— А мы не придём.
— Не придём.
В июле Варю впервые взяли в садик на короткий день. В августе Кристина вышла на новую позицию — старшим дегустатором, плюс шесть тысяч к окладу. Артёма поставили начальником смены, и он приходил домой позже, но ровнее.
Долг матери Кристина вернула переводом, одной суммой, без слов. Надежда Львовна позвонила и спросила, не приедут ли они на праздники. Кристина ответила, что посмотрят по работе.
— Ты всё ещё злишься, — сказала мать.
— Я не злюсь. Я просто больше не оставляю ключи там, где их могут отдать.
Тамара Аркадьевна приехала сама в конце сентября. Поднялась на девятый этаж, позвонила, и Кристина открыла, держа Варю за руку.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, — свекровь оглядела коридор. — Просторно у вас.
— Артёма нет. Смена до восьми.
— Я к внучке.
— Проходите.
Варя посмотрела на гостью снизу вверх, не узнала, спряталась за материнскую ногу. Тамара Аркадьевна постояла, достала из сумки пакет с зефиром, положила на тумбу.
— Не узнаёт, — сказала она.
— Она вас пять месяцев не видела.
— Ты специально.
— Нет. Я работаю. Вы можете приходить, предупредив. Раз в неделю, если хотите.
— Мне разрешение нужно?
— Вам нужно предупредить. Как всем.
— Я не «все», я бабушка!
— Вы были хозяйкой, Тамара Аркадьевна. Вы сами выбрали, кем быть, и сообщили нам об этом с распечатками. Теперь вы гостья. Я вас не гоню, я объясняю правила.
— Правила… — свекровь поджала губы. — В моей квартире правила устанавливала я.
— А в моей — я. Разница только в том, что я вас впустила.
Женщина стояла в коридоре, и ей нечего было сказать. Она получила свои двадцать пять, потом двадцать одну, потом снова искала жильцов. У неё была квартира, счёт в банке на четыре тысячи и сын, который брал трубку раз в две недели.
— Я пойду, — сказала она.
— До свидания.
Дверь закрылась мягко. Варя подошла к тумбе, потянулась к пакету, и Кристина отдала ей зефир — в конце концов, сладкое ни в чём не виновато.
Вечером пришёл Артём, поставил сумку, вымыл руки и сел на пол к дочери, собирать башню из кубиков.
— Была?
— Была. Двадцать минут.
— И как?
— Пусто.
— Жалеешь?
— Нет, — Кристина села рядом. — Я год назад боялась даже громко ложкой звякнуть. А теперь я плачу за свой пол, который не поёт.
— И платёж в этом месяце внесён.
— И платёж внесён.
Башня рухнула, Варя завизжала от восторга и полезла строить заново. Артём засмеялся и подставил ладонь, чтобы кубики не разлетелись.
