Дома меня ждут бумаги. Они лежат на комоде в прихожей, придавленные моей лупой, той самой, в латунной оправе. Её я никогда не выношу из мастерской, а вчера захватила домой, чтобы почистить. Кто-то аккуратно положил её сверху, как пресс-папье. Мол, читай, не улетит.
Я снимаю лупу и читаю. «Кредитный договор № 4417». «Заёмщик: Ветлугин Константин Олегович». «Остаток задолженности: 2 260 000 руб.». Ниже идёт таблица ежемесячных взносов до две тысячи тридцать второго года.
Двадцать шесть лет я чиню часы. Я знаю, как выглядит механизм, в который влез неумеха и замазал царапину лаком. Снаружи блестит, а внутри стоит. Вот и у нас что-то встало, а я полгода слушала тиканье и радовалась.
Пальцы сами набирают номер.
— Галя, ты на смене?
— Сменилась! Иду с подстанции, ноги отваливаются, — голос у Гали хриплый, весёлый, будто она не сутки отпахала на скорой, а сплясала на свадьбе. — Ира, ты чего так дышишь? У тебя давление?
— У меня бумаги.
— Какие ещё бумаги? Налоговая? Соседи залили?
— Галь, скажи честно. Сколько вы с Лёвой отдаёте за машину в месяц?
— Тридцать одну. И каждый раз, как перевожу, у меня глаз дёргается, — она хмыкает. — А ты-то с какого боку? Тебе тётя Нюра однушку на Ковалихе оставила. Живи и не считай.
— Оставила, — повторяю я.
— И как твой двоюродный Аркаша тогда нотариуса чуть не съел, помнишь? «Я племянник! Я ей лекарства возил!» Два раза за десять лет возил, герой.
— Помню.
— Ира, — голос у Гали меняется. Так она, наверное, разговаривает с больным, который уверяет, что у него «просто изжога». — Что там у тебя на комоде?
— Потом, Галь. Костя пришёл.
Замок щёлкает. Костя входит с пакетом мандаринов, в шарфе, который я ему связала в октябре. Ему сорок семь. Раньше он был звукорежиссёром на областном телеканале. Канал закрыли, и теперь он ведёт концерты в доме культуры на Бурнаковской.
— Ирочка, ты уже дома? Я думал, у тебя «Полёт» с кукушкой до вечера.
— Кукушка подождёт. Сядь, пожалуйста.
— Ого, официальный тон, — он улыбается и разматывает шарф. — Меня что, будут увольнять из женихов?
— Посмотрим. Через девятнадцать дней мы идём расписываться. У меня ни одного долга, Костя, даже за свет. Ты тоже приходишь чистым?
Он смотрит на комод, потом на меня. Пауза длится меньше секунды, но я слышу её, как слышу сбой баланса в старых карманных часах.
— Абсолютно. Ты же меня знаешь.
— Знаю, — я протягиваю ему договор. — Теперь знаю. Два миллиона двести шестьдесят.
Мандарины катятся по полу: пакет выскользнул у него из рук. Костя наклоняется собирать, и я понимаю, что он делает это нарочно. Так он выигрывает время.
— Ир, я хотел сказать после свадьбы. Ну, когда всё уляжется.
— Когда я буду с печатью в паспорте?
— Не так грубо.
— А как? Объясни, как надо, я послушаю.
Он садится на пуфик, мандарин держит в руке, как гранату с выдернутой чекой.
— Это из-за Лили. У неё с Вадимом трёшка на Мещерском, ипотечная. Пятнадцать лет вместе прожили, двое пацанов. А потом он загулял, потом развод, суд…
— Дальше.
— Суд оставил ему тридцать пять процентов. Квартира в залоге у банка, продавать нельзя, разменять нельзя. Он бы туда въехал со своей новой, представляешь? К мальчишкам в соседнюю комнату.
— Представляю. И?
— Мама сказала: «Костя, у тебя зарплата сто сорок, канал стоит крепко, бери ты». Я взял три миллиона сто. Выкупили его долю.
— Сколько отдал?
— Тела восемьсот сорок. С процентами больше миллиона ушло.
— А теперь ты получаешь…
— Шестьдесят одну, — он кривится. — Платёж сорок девять.
Я достаю телефон, открываю калькулятор и кладу экраном к нему. Шестьдесят одна минус сорок девять равно двенадцать.
— Двенадцать тысяч, Костя. Это твой месяц: проезд, обеды, бритвы, носки. Всё остальное, получается, оплачиваю я. А ты платишь за трёшку, где живёт твоя сестра.
— Она моя сестра, Ира!
— А я тебе кто? Касса взаимопомощи?
— Мама клялась вернуть. Говорила: «Продадим, найдём, отдадим».
— Отдала?
— Ни рубля, — он бросает мандарин в пакет. — Ни одного рубля за два года.
И тут на его лице появляется светлая мысль. Я знаю это выражение: так клиент приносит часы, уронившие в раковину, и спрашивает, нельзя ли «просто подкрутить».
— Слушай, а давай продадим тётину однушку на Ковалихе? Центр, уйдёт за неделю. Гасим всё разом, переезжаем ко мне, и никакой удавки.
— Повтори.
— Ну… продадим твою…
— Ты закрываешь кредит своей сестры квартирой моей тёти, — я встаю и открываю дверь. — Уходи к маме, Костя. Сегодня я разговаривать не могу.
— Мы же ещё поговорим?
— Непременно.
Ночью телефон пиликает. Пришло голосовое от Кости. Я включаю его и только на третьей фразе понимаю, что слушать это должна была не я.
«Мам, она нашла. Да, сам оставил, сил уже не было врать. Нет, не скандалила, просто выставила. Ты говорила: после свадьбы, после свадьбы… А я не могу так, понимаешь?»
Сразу за ним, видимо по ошибке, Костя пересылает мне ответ матери. Жанна Феликсовна говорит быстро и деловито, будто диктует накладную.
«Сынок, дурака свалял. Надо было расписаться, полгодика пожить, а там бы она сама предложила. Куда она в сорок три денется? Не дёргайся, я с ней поговорю».
Значит, не испугался. Значит, сам выложил договор и прижал его лупой. И «полгодика пожить» тоже было в плане.
Они приходят в воскресенье, вдвоём, с тортом «Прага». Жанна Феликсовна двадцать лет администрирует санаторий в Зелёном Городе и даже в чужой прихожей держится так, будто проверяет, хорошо ли горничная протёрла пыль. Её муж, Виталий Семёнович, настройщик пианино, молча снимает ботинки и ставит их носками к стене.
— Уютненько, — свекровь садится в тётино кресло. — Тесновато, конечно, но для одной самое то. Ну, давай о торжестве. Я в «Шато» звонила, банкетный держат. Платье тебе бы с рукавом, в твоём возрасте открытые плечи…
— Жанна Феликсовна, вы ведь пришли не про рукава.
Она поджимает губы, потом одобрительно кивает: деловую хватку уважает.
— Не про рукава. Договор ты видела. Только послушай, как всё было. Вадим этот — тиран. Лилечку до таблеток довёл, мальчиков запугал. Мы её вытаскивали.
— За счёт Кости.
— Костя поступил как мужчина! — она выпрямляется. — Выкупил долю, сестру не бросил. Ты за кого замуж идёшь, ты понимаешь? Гордиться надо!
— Я не спорю. Один вопрос: кто будет платить?
Она смотрит на меня с искренним недоумением, как на продавщицу, которая не знает цену хлеба.
— Вы, конечно. Долги жениха — не повод отменять свадьбу. Расплатитесь и живите на здоровье.
— Давайте по пунктам, — я загибаю палец. — Кредит взял Костя. Деньги пошли на квартиру Лили. Лиля там живёт с сыновьями. А платить будем мы с Костей.
— Вы же семья!
— Тогда и Лиля семья. Пусть сдаст одну комнату. Пусть возвращает брату хоть по пять тысяч.
— Мать двоих детей грабить?!
— А меня, значит, можно?
Виталий Семёнович кашляет в кулак, но жена уже не слышит.
— В семье кошелёк общий! Он кладёт, ты кладёшь. Пять лет, и как не бывало!
— Через пять лет мне будет сорок восемь. Ни отпуска, ни зубов, ни ремонта, — я улыбаюсь. — Ладно. Раз кошелёк общий, у меня к вам тоже просьба.
— Какая?
— Мой брат Стас открывал автомойку на Сормовском шоссе. Прогорел. Я поручилась, на мне висит девятьсот тысяч. Дайте девятьсот, и закроем.
Жанна Феликсовна вцепляется в подлокотники так, что белеют костяшки.
— Я?! С какой стати? У тебя мать есть! Пусть она и платит! Твой брат прогорел, а я при чём? Даже не заикайся!
— Отлично, — киваю я. — Брата Стаса нет. Мойки нет. Долга нет. Вы сейчас минуту побыли на моём месте. Только мне предлагают платить не за выдуманную мойку, а за настоящую трёшку вашей дочери.
Щёки у неё идут пятнами, как циферблат, который передержали в растворе.
— Хитрая, значит.
— Я часовщик. У меня ошибка в сотую долю миллиметра — и механизм в мусор.
— Мы к тебе по-хорошему!
— Вы ко мне с планом «полгодика пожить», — я поворачиваю к ней телефон. — Костя переслал мне ваше голосовое. Случайно.
Виталий Семёнович поднимается и берёт жену под руку.
— Жанна, пойдём.
— Дай досказать!
— Пойдём. Мы всё уже сказали.
В дверях она оборачивается и говорит почти нежно:
— Ничего. Полюбишь всерьёз — сама прибежишь продавать.
— Торт заберите, — отвечаю я. — Я шоколад не ем.
Вечером приезжает Галя, прямо с вызова, в синей форменной куртке и с пачкой бахил в кармане. Выслушивает всё молча, что с ней бывает раз в пятилетку. Потом стучит себя пальцем по лбу.
— Так и сказала? «Расплатитесь и живите»?
— Слово в слово.
— Слушай, а у них самих что, пусто? У Жанны в Твери мамина квартира, они её студентам сдают. Чего сами-то не продали?
— Им удобно, Галь. Квартирка капает каждый месяц, санаторий, пианино. Пусть сын тянет, он двужильный.
— Ага. Вместе с тобой в одной упряжке, — Галя мрачнеет. — Ира, это диагноз. Если родного сына так развели, тебя, чужую, разденут до нитки. Однушку на Ковалихе они уже в уме поделили.
— Костя предлагал её продать. В первый же вечер.
— В первый же?! — она присвистывает. — Ну всё, жди следующей серии. Начнут с любви. «Любишь — жертвуй».
— Уже начали.
— И что ты?
Я долго молчу. Врать Гале бессмысленно, она за двадцать лет на скорой видела всё.
— Люблю его, Галь. Вот что противнее всего.
— Ирочка…
— Он мне на концерте в Кремле микрофон в руки дал, чтобы я послушала, как звучит орган в зале. Он мне колено разбил, когда на Чкаловской лестнице кольцо протягивал. А потом спокойно положил договор под мою лупу и пошёл в душ.
Костя приходит на следующий вечер, без звонка, с готовой речью.
— Отец сказал, вы поговорили. Ира, я всё просчитал. Мы выплатим вдвоём лет за пять. Я возьму корпоративы, свадьбы, там за вечер платят по десятке.
— Мы, — повторяю я.
— Ну конечно мы. Мы же одна команда.
— Нет, Костя. Платить я не буду. Мне нужен муж, а не квартирант на моём пайке. Однушку тоже не продам. И про любовь не начинай.
Он отшатывается, будто я его толкнула.
— Как не начинай? Любовь — это когда и в горе, и в радости!
— Кредит — не горе. Это подпись конкретного человека в конкретном банке.
— Два миллиона сейчас ерунда! Люди по семь берут!
— Берут. На себя.
— Ты меня просто не любишь! — он вскакивает. — Любила бы — не считала бы на калькуляторе!
— Считаю как раз затем, чтобы через год тебя не возненавидеть. Но раз тебе так проще, пожалуйста. Не люблю. Забирай.
— Ты серьёзно?
— А ты серьёзно, когда квартиру моей тёти в своём графике расписываешь?
Он хватает шарф, бросает его, хватает снова и уходит. Я сажусь на пол в прихожей. Шарф он всё-таки унёс, а моя вязка теперь греет человека, который пытался меня обмануть.
К крёстной я еду не от отчаяния, а за приговором. Аделаида Марковна тридцать один год судила гражданские дела в Нижегородском районном. Даже чай она разливает так, будто оглашает решение.
— Изложи по существу. Без лирики.
Я излагаю. Она слушает, постукивая серебряной ложечкой по блюдцу.
— Любишь его?
— Люблю, Ада. Но он мне ловушку поставил. Сам, аккуратно.
— Ловушку, — соглашается она. — Однако чувство — тоже доказательство, его нельзя просто отбросить. Проверим ответчика в последний раз.
— Как?
— Брачный договор у нотариуса. Пункт первый: квартира на Ковалихе — твоя раздельная собственность. Пункт второй: его кредит — его личное обязательство, на тебя не распространяется. Пункт третий, ключевой.
— Какой?
— Он ежемесячно вносит в общий бюджет не меньше семидесяти процентов зарплаты.
— Ада, он не сможет. У него сорок девять из шестидесяти одной уходят на платёж.
— Значит, пусть ищет, где сможет, — она ставит чашку. — Корпоративы, вторая работа, Лиля, мамина квартира в Твери. Это его фронт. Согласится — перед тобой мужчина. Откажется…
— Значит, рассчитывал на меня.
— Именно. Хоть на треть, хоть на пятую часть, но рассчитывал. Ко мне такие истцы ходили десятками: «Войдите в положение». Войдёшь, а он уже в твоём положении на диване лежит и жалуется на пружины.
— А если подпишет?
— Тогда выходи замуж и не сомневайся. Но подписывать пусть при родителях, — крёстная поднимает палец. — Я хочу, чтобы ты видела лица всех троих. Лица дают показания лучше протокола.
Через день я звоню в их дверь на Варварской. Костя в растянутой футболке вскакивает с дивана.
— Ира! Ты пришла!
— Пришла. Сядьте все, я на пять минут.
Жанна Феликсовна садится с видом великодушной победительницы. Виталий Семёнович остаётся стоять у пианино.
— Свадьбу я не отменяю. Но есть три условия. Нотариус, брачный договор. Квартира моя. Кредит Костин. И семьдесят процентов его зарплаты идут в общий бюджет.
— Семьдесят?! — свекровь подпрыгивает. — А платёж он с чего вносить будет?
— Это решать ему.
— Ага, а ты вся в белом и в сторонке!
— В сторонке от чужого договора. Да.
— Виталий, ты слышишь эту бухгалтерию? Жена или калькулятор?
— Жанна, помолчи, — настройщик отходит от пианино. — Она права. Но делить всё по углам — не по-людски, Ирина. Давайте так.
Он берёт карандаш и начинает чертить прямо на нотной тетради.
— Обе зарплаты в один котёл. Вычитаем коммуналку, еду, транспорт. Остаток пополам. Свою половину Костя отдаёт банку. Всё по-честному.
— Вот! — свекровь хлопает в ладоши. — Вот голова!
— Ирочка, это же нормально, — Костя подаётся вперёд. — Всё вместе, никто никого не объедает.
Я забираю карандаш и подписываю цифры под его квадратиками.
— Красиво, Виталий Семёнович. Подставим числа. Я получаю девяносто. Костя шестьдесят одну. Котёл — сто пятьдесят одна. Расходы скромные, шестьдесят пять. Остаток восемьдесят шесть, по сорок три каждому.
— Почти хватает! — радуется свекровь.
— Не хватает шести тысяч. Их он возьмёт из общих расходов. То есть из моих продуктов, моих лекарств, моих зимних ботинок. Вы переставили слагаемые и назвали это котлом. Я всё равно плачу за квартиру Лили.
Виталий Семёнович опускает глаза первым.
— Ну, если так считать…
— Только так и считают, — говорю я. — Костя. Нотариус. Согласен?
Он молчит. Я считаю про себя, как секундную стрелку: раз, два… семь. Это семь лишних тиков.
— Ир, ну зачем нам эти бумажки…
Я снимаю кольцо. Оно идёт туго, палец к нему привык. Кладу его точно в центр нарисованного котла.
— Не надо! — Костя вскакивает. — Мы же любим друг друга!
— Не говорите мне про трудности первого года. Ваш сын мне солгал. А вы солгали ему, взяли и не вернули. В обманщиков я больше не играю.
Я прикрываю дверь без хлопка. На площадке застёгиваю сапог, и в эту секунду за дверью раздаётся звонкий хлопок. Так звучит пощёчина.
— Куда бежишь?! — кричит Жанна Феликсовна. — Она нас опозорила!
— Отдайте деньги, — глухо отвечает Костя. — Три миллиона сто. Как обещали. Или больше мне не звоните.
Я спускаюсь во двор. У подъезда меня догоняет Виталий Семёнович, в тапочках, без куртки.
— Ирина, подождите. Я сейчас предложил продать тверскую квартиру. Тёщину. Хватило бы на весь долг.
— И?
— Жанна сказала: «Только через мой труп. Это мамина». — Он трёт ладони. — Чужую квартиру она готова была отдать за неделю, а свою не даст. Простите нас, если можете.
— Вас — могу. Её сын пусть разбирается сам.
Набираю Галю на ходу.
— Свадьбы не будет.
— Ура! — орёт она так, что прохожий оборачивается. — Ты пойми: он ни разу не сказал «найду вторую работу». Он сказал «продадим твоё». Весь человек в одной фразе!
— Больно, Галь.
— Конечно, больно. Но ты не мужа потеряла. Ты за девятнадцать дней до печати сбежала из чужого кредита.
Я выхожу на Большую Покровскую. Мимо идут пары и одиночки, никто из них не знает про тридцать пять процентов и сорок девять тысяч. Обидно до слёз за колено на Чкаловской лестнице, за шарф, за банкетный зал. Но выбор сделан трезво: с лжецом я жить не буду.
Часы на башне бьют семь. Я сверяю свои: они идут точно.
