— Родню привёл — сам и корми, от меня ни рубля, — заявила Вероника мужу
Вероника выучила цену рубля в тот день, когда впервые получила деньги за свою работу и пересчитала их дважды. Не потому, что не доверяла, а потому что за каждой бумажкой стояли её часы, её нервы, её несделанные дела. С тех лет у неё завёлся простой закон: сначала считаешь, потом хочешь.
Артём жил по другому закону — по закону внезапной радости. Мог принести домой новый монитор, потому что «старый жёлтит», или кроссовки по цене приличного костюма, потому что «такие больше не завезут». Вероника не устраивала из этого трагедий: муж честно вносил свою половину в продукты, в свет, в воду.
Квартира принадлежала не им — тёте Артёма, Римме Львовне, которая давно перебралась на дачу и оттуда управляла своим маленьким княжеством. И раз в три месяца, по обычаю, заведённому ещё в те времена, когда развлечением считалось прийти к кому-нибудь без предупреждения, в этой квартире собирался весь клан. Семь человек, иногда восемь, иногда девять с чьей-то новой подругой.
— Слушай, а почему всегда у нас? — спросила Вероника, разбирая пакеты после очередного застолья. — У нас что, святое место? Вода в кранах целебная?
— Так принято, — отозвался Артём. — Всегда так было.
— «Принято» — хорошее слово. Им можно накрыть любую дырку в логике, и никто не заметит.
— Не начинай.
— Я не начинаю, я уточняю. Артём, напомни, когда нас последний раз позвали в гости? Хоть кто-нибудь. Хоть на день рождения.
Он молчал чуть дольше, чем нужно молчать человеку, у которого есть ответ.
— Ну… у всех тесно.
— У всех тесно, а у нас просторно, — кивнула она. — Удивительная жилищная несправедливость. И, главное, продуктовая: в первый раз ты дал двадцать тысяч на стол, во второй — десять, в третий — три. Динамика такая, что к следующему разу ты будешь мне доплачивать грамотой.
— Ты жадная стала.
— Я стала внимательная. Это соседние улицы, но дома разные.
Разговор с Риммой Львовной Вероника завела сама — по телефону, спокойно, как взрослый человек со взрослым человеком.
— Римма Львовна, я не против гостей. Я против того, чтобы гости были моей личной статьёй расходов.
— А ты чья жена, милая? — голос у тёти был мягкий, как подушка, в которой спрятан камень. — Я эстафету передала Артёму, он теперь за семью отвечает. А ты его поддержи.
— Поддержать — это подать салат или профинансировать банкет?
— Ох, какие мы стали остроумные.
— Мы стали считающие, — ответила Вероника. — Остроумие — бесплатный бонус.
— Ты, Вероника, живёшь в моей квартире и рассуждаешь.
— Живу. И рассуждаю. Одно другому не мешает, я проверяла.
Трубка отключилась первой, и это было почти вежливо.
А в субботу Вероника получила премию — не огромную, но честную. Купила себе костюм цвета мокрого асфальта, туфли, которые не жали, и красивое белье, которое никому не собиралась показывать, кроме себя в зеркале. Потом сидела с Лидой в кафе, и это был первый спокойный час за три месяца.
Телефон зазвонил на середине фразы.
— Ты где?! — Артём говорил быстро, задыхаясь. — Сегодня же суббота! Все вечером придут, семь человек, а тебя нет дома!
— Я в городе. Хожу, дышу, трачу свои деньги на себя. Странное занятие, знаю.
— Надо приготовить! Или заказать! Ты понимаешь, что через четыре часа люди на пороге?
— Понимаю. Я даже знаю, о чём они будут говорить. Сначала про цены, потом про чью-то свадьбу, потом дядя расскажет анекдот про кассира, и все засмеются, как в первый раз. Артём, я эти шутки выучила наизусть, могу за них подсказывать.
— То есть ты не приедешь?
— Не приеду. Погуляю, вечером в кино пойду. Ты хозяин застолья — встречай гостей, ты справишься, у тебя обаяние и телефон доставки.
Он выдохнул в трубку, и в этом выдохе была уже не паника, а расчёт.
— Тогда переведи денег. Тысяч пятнадцать, я всё сам организую.
— Родню пригласил — сам и корми, от меня ни рубля, — сказала Вероника ровно. — Твои гости, ты их зовёшь, ты их и накрывай.
— Вероника!
— Приятного аппетита.
Она отключилась. И телефон выключила тоже — потому что следующей позвонит Римма Львовна, а слушать лекцию о семейных ценностях в свой единственный свободный вечер Вероника не подписывалась.
Лида всё это время молчала — она знала историю до последней запятой.
— В кино? — спросила она.
— В кино.
— Можешь у меня переночевать.
— Спасибо. Но голову в песок не буду. Дом есть дом, и я в него вернусь.
Вернулась она в половине двенадцатого. В прихожей стояли лишние туфли, а в комнате сидела Римма Львовна — приехала с дачи специально, в боевом настроении. Артём стоял у стены, злой, с лицом человека, которого унизили при родне.
— Явилась, — сказала тётя. — Я вам квартиру отдала бесплатно, а вы даже родственников принять не можете. Ни благодарности, ни совести, ничего!
— Я послушаю до конца, — кивнула Вероника и села. — Говорите.
Она действительно не перебила ни разу. Дала выговориться про поколения, про «в наше время», про «людям в глаза стыдно смотреть». А потом начала загибать пальцы.
— Первое: бесплатно мы не живём. Мы платим за всё, что здесь течёт, светит и греет. Второе: радиаторы. Старые протекали, поменяли мы. Третье: счётчики воды — не работали, поменяли мы. Четвёртое: унитаз, на котором настояли лично вы, тоже поставили мы. Итого перевалило за сто тысяч. Хотите — покажу чеки, у меня всё сложено, я скучный человек.
— Это твоя обязанность — следить за домом!
— Следить за домом — обязанность хозяина. Я гостья, которая делает ремонт. Знаете, Римма Львовна, если сложить наши «бесплатные» годы, окажется, что снимать квартиру было бы дешевле и тише. Просто там за унитаз спорят по прейскуранту, а не по родству.
Тётя вспыхнула.
— Вот как ты заговорила! Тогда с тебя пятнадцать тысяч — за сегодняшний ужин. Артём свои отдал, ты вернёшь.
— Интересный тариф. За что именно? За то, что меня не было?
— За то, что ты жена!
Вероника достала телефон. Молча, с деловым видом, открыла что-то, потыкала пальцем. Римма Львовна сразу подобрела:
— Ну вот, хоть какое-то соображение появилось. Спасибо, милая.
— Не за что, — сказала Вероника и развернула экран к мужу. — Смотри, Артём. Костюм. Мне идёт?
На фотографии она стояла у зеркала — прямая, спокойная, в новом костюме.
— Отлично сидит, — растерянно сказал он. — А деньги?
— Твои родственники — сам и корми. Денег больше не будет. Могу взять твою сестру и пойти с ней погулять по автопарку, посмотреть на автобусы, но денег не дам.
Она встала и ушла в комнату. Римма Львовна замерла — её впервые не послушались, и это оказалось физически неприятно. Артём переминался, не понимая, за кого ему сейчас быть.
Через минуту тётя ворвалась в комнату, где Вероника уже расстёгивала жакет.
— Значит так. Если ты не можешь поддерживать отношения с родней, то, может, тебе и квартира эта не нравится?
Вероника медленно повесила жакет на спинку стула.
— Артём, — позвала она. — Зайди. Скажи мне сам: ты правда считаешь, что я обязана финансировать застолья твоей родни?
Он вошёл, посмотрел на тётю.
— Так надо. Все так живут. Переведи деньги, и закончим.
— Понятно.
Она достала из шкафа маленький розовый чемодан — тот, с которым ездила к морю два года назад. Открыла, положила туфли. Потом бельё. Потом зарядку.
— Вот значит как, — сказала Римма Львовна.
— Вы поставили условие: или я плачу за стол, или мне не нравится дом. Я выбираю второе. Такой дом мне действительно не нравится.
Артём стоял в дверях и молчал. Внутри у него боролись две мысли: надо возмутиться — и надо подождать. Он подождал. Он был уверен, что ждать придётся недолго: мать Вероники в другом городе, подруга — на день, максимум на два.
У двери Вероника обернулась.
— Я жду твоего звонка до пятницы. Просто звонка. Без цифр.
— Сама звони, — бросил он. — И деньги переведи.
Замок щёлкнул сухо, по-хозяйски.
Лида уезжала на стажировку и оставила ключи с полным набором обязанностей: кота кормить, цветы поливать, жить сколько нужно.
— Я вернусь через три недели, — сказала она на прощание. — Кот тебя примет, он всех предателей отличает с первого взгляда.
— Тогда мы поладим.
Неделя тянулась странно. Вероника ходила, спала, работала и всё крутила в голове одну арифметику: пятнадцать тысяч. Не миллион, не квартира, не наследство — пятнадцать тысяч. И из-за них раскрылось всё, что копилось последние годы.
Звонка не было. В среду пришло одно сообщение: «Когда будут деньги».
Она смотрела на эти три слова долго. Ни «как ты», ни «где ты», ни «вернись».
— Значит, вот моя цена, — сказала она коту. Кот моргнул, соглашаясь.
В четверг ей предложили переезд. Другой город, повышенный оклад, оплачиваемое жильё, движение вверх — то, чего она ждала два года. Вероника попросила час на размышление, вышла на улицу, прошла два квартала и вернулась с ответом.
Мужу она не сказала. Не из мести — просто человек, который в ответ на уход жены пишет «когда будут деньги», перестаёт быть тем, с кем согласовывают жизнь.
Сообщение она отправила уже в самолёте, когда стюардесса просила отключить связь.
«Артём, спасибо тебе за эту неделю тишины. Ты не позвонил ни разу, и это оказалось честнее всех наших разговоров. Я поняла: я тебе безразлична, а твои родственники — важнее. Я уезжаю в другой город. Сегодня подам на развод».
Артём прочитал сообщение в компании Кирилла и хмыкнул:
— Театр. Уехала она. Через три дня будет обратно, с чемоданом и извинениями.
Кирилл забрал у него телефон, прочитал сам, вернул.
— Ты дурак, Артём.
— Чего?
— Того. Какое отношение твоя жена имеет к твоей тётке, дядькам и племянникам? Она их выбирала? Она их звала? Ты неделю не звонил жене, которая ушла из дома. Ты вообще понимаешь, что ты сделал?
— Мне мать… тётя сказала, что так надо.
— Тётя тебе и жену новую найдёт, ага. Слушай, у тебя гордость есть или только принципы?
Кирилл ушёл, а Артём остался один в квартире, которая внезапно стала слишком просторной. Он ходил из комнаты в комнату, поднимал вещи, ставил обратно. Считал те самые пятнадцать тысяч и никак не мог понять, куда пропала цифра, которая всё это стоила.
Он написал: «Надо поговорить. Не по телефону».
Ответ пришёл через двадцать минут: «Приезжай в Омск. Поговорим».
Вероника читала это сообщение в такси, по дороге с аэропорта. Она не знала, можно ли ещё спасти брак, и честно себе в этом признавалась. Пятнадцать тысяч не были причиной — они были спусковым крючком. Пренебрежение, привычка не замечать, привычка требовать — вот что зрело эти годы и стало громче любых ссор.
А Артём сидел и злился. Ехать? Через полстраны, по её условиям, по её адресу?
— Она мне ультиматум ставит, — говорил он вслух пустой комнате. — Я что, мальчик на побегушках? Позвала — беги? Не будет этого.
Он набрал одно короткое сообщение: «Ну и ладно».
Вероника прочитала его на светофоре. Никакого разговора не будет — это стало ясно за две секунды. Она открыла на телефоне приложение с государственными услугами, нашла нужный раздел и начала заполнять заявление. Фамилия. Дата регистрации брака. Причина.
Пальцы двигались спокойно, ровно, как будто она заполняла квитанцию за воду.
Через несколько дней Артём проснулся от короткого сигнала телефона. Уведомление. Официальное, сухое, безличное: заявление о расторжении брака зарегистрировано.
Он сел на постели и перечитал текст четыре раза. Потом открыл переписку и прошёл её сверху вниз — от «Когда будут деньги» до «Ну и ладно». Двенадцать сообщений за две недели. Ни одного вопроса о ней.
Позвонила Римма Львовна — бодрая, с дачным настроением.
— Артёмушка, в субботу все собираются. Ты скажи жене, чтобы…
— Нет жены, — сказал он.
— Как — нет?
— Развод. Она подала.
Тётя помолчала, потом заговорила быстро и высоко:
— Ну и правильно! Такая нам не нужна была, скупая, чужая, всё считала!
— Она считала свои деньги, — медленно произнёс Артём. — А я считал её обязанной.
— Ты чего это?
— Ничего. В субботу никого не будет. Я не жду гостей.
Он положил телефон и остался сидеть. Впереди была суббота, и была квартира, и была родня, готовая приехать в любой момент. А той, кто заваривала суету в порядок, кто загибала пальцы и смеялась над дядиным анекдотом ради него, — уже не было.
В Омске в это время Вероника стояла в новой пустой квартире с розовым чемоданом у ноги. Она поставила туфли к стене, повесила костюм цвета мокрого асфальта на плечики и посмотрела на него секунду.
— Ну вот, — сказала она вслух. — Пятнадцать тысяч. Дорогой оказался ужин.
И начала распаковывать вещи.
