Вероника вернулась домой с двумя пакетами и таким настроением, будто выиграла что-то небольшое, но приятное. В коридоре она стянула кроссовки, покрутилась на пятке и объявила в пустоту, что жизнь налаживается. Артём отозвался из комнаты — лениво, довольно, как человек, у которого сегодня всё сложилось само.
— Ты чего такая счастливая? — крикнул он.
— Потому что я нашла билеты на четверг, и они стоят как половина того, что мы закладывали, — Вероника заглянула в комнату и потрясла телефоном. — Три дня, горы, канатка, и никто нам не звонит.
— Серьёзно?
— Абсолютно. Я даже гостиницу выбрала с завтраком, чтобы ты утром не ворчал.
Он улыбнулся, потянулся, встал. Подошёл, обнял её за плечи, поцеловал в висок — и всё было так тепло и обыкновенно, что она успела поверить: вечер будет хорошим. Она даже начала рассказывать про смешную старушку в лифте, которая приняла её за соседку с шестого.
— Слушай, — перебил Артём, разглядывая свой телефон. — Собирайся к моей матери на неделю, юбилей её так и не отпустил, — буднично бросил муж.
Вероника замерла с пакетом в руке. Слово «неделя» повисло в воздухе, тяжёлое и наглое, как чемодан, который поставили тебе на ногу и не заметили.
— Прости, — сказала она ровно. — Я, кажется, пропустила ту часть, где ты спрашивал.
— А что тут спрашивать? Ей плохо. Она после юбилея сама не своя.
— Ей плохо — и поэтому едет неделю жить с ней тот человек, с которым она разговаривает сквозь зубы восемь лет? Гениальная терапия.
— Не начинай.
— Я и не начинала, Артём. Я вообще ещё пакеты не разобрала.
Он отложил телефон, сложил руки на груди — и вот эта поза уже сказала больше, чем всё, что он собирался произнести. Вероника поставила пакет на пол, аккуратно, чтобы ничего не помялось, и выпрямилась.
— Давай по порядку, — сказала она. — Юбилей был три недели назад. Что случилось за это время?
— Она посмотрела фотографии.
— И?
— И поняла, что ей шестьдесят пять, — Артём произнёс это так, будто сообщал диагноз. — Она увидела себя со стороны. Ей плохо, понимаешь? Она плачет.
— Понимаю, — кивнула Вероника. — Возраст — штука бестактная, приходит без звонка. Но я-то тут при чём? Я не зеркало и не машина времени.
Артём заходил по комнате — три шага туда, три обратно, как будто в квартире внезапно стало тесно от одного её вопроса.
— Ты вообще человек? — начал он. — Женщине плохо. Она одна. Ей нужно, чтобы рядом кто-то был.
— Прекрасно. Рядом с ней есть сын и дочь. Я третья в очереди, и то по касательной.
— У Алисы дела.
— А у тебя, значит, дела не дела, — Вероника усмехнулась. — Артём, ты сейчас предлагаешь мне неделю жить в квартире, где мне восемь лет напоминают, что я «не та». Ты это осознаёшь или у тебя эта часть памяти отключилась вместе с уведомлениями?
— Опять ты про старое!
— Я про свежее. На юбилее твоя мать при всём столе сказала, что «Ника у нас девочка удобная, только пустая». Мне подать стенограмму или сам вспомнишь?
Он мотнул головой, отмахнулся, будто отгонял муху. Это движение Вероника знала наизусть: так он выбрасывал в мусор всё, что мешало его удобству.
— Она пошутила.
— Отличная шутка. Такая же смешная, как если бы я на её юбилее подарила ей крем от морщин и сказала «пользуйся, время идёт».
— Ты бы не посмела.
— Конечно, не посмела бы. Потому что я, в отличие от некоторых, взрослая, — Вероника пожала плечами. — Но, видишь, придумала за секунду. Талант пропадает.
Артём остановился. Лицо у него стало жёстким, и голос пошёл вверх, срываясь на те ноты, которые он всегда включал, когда аргументы заканчивались быстрее терпения.
— Значит, так, — отчеканил он. — Ты едешь. В понедельник. Я уже сказал ей, что ты приедешь.
— Ты сказал?
— Да! Сказал! Потому что нормальная жена не заставляет мужа три часа выпрашивать элементарную вещь!
— А нормальный муж не раздаёт мою неделю, как печенье гостям, — Вероника достала телефон, открыла календарь и повернула экраном к нему. — Смотри. Четверг, пятница, суббота. Горы. Мы это планировали два месяца. Я даже отпуск подгадала.
— Отменим.
— Мы?
— Ну не я же поеду её успокаивать!
— Вот! — Вероника подняла палец. — Вот это была самая честная фраза за вечер. Запишем её золотыми буквами и повесим над дверью.
Он побагровел — не от стыда, а от того, что его поймали на слове. Он ненавидел, когда его цитировали в ту же минуту.
— Ты передёргива… ты искажаешь, — исправился он на ходу. — Я имею в виду, что тебе проще. Ты спокойная. Ты с ней справишься.
— Артём, «справишься» говорят про течь в трубе, а не про живого человека. И уж точно не про женщину, которая на прошлой неделе сказала мне по телефону, что я «занимаю чужое место».
— Это она от расстройства.
— Значит, договорились: я тоже буду расстраиваться и говорить всё, что думаю. Прямо с понедельника. Готов к такой невестке?
Вечером позвонила Алиса — сестра Артёма, единственная в этой семье, кто умел признавать очевидное вслух. Вероника вышла в коридор, села на пуфик и приготовилась к обычному короткому разговору.
— Ника, скажи честно, — сразу начала Алиса. — Тебя правда сватают в сиделки на неделю?
— Уже и до тебя дошло?
— Дошло! Он мне вчера звонил, полчаса объяснял, какая ты «должна понять». Я ему сказала: Тёма, ты в своём уме? Она с ней в одном лифте молча пять этажей едет!
— Спасибо, что заметила, — усмехнулась Вероника. — А то я думала, это только мне заметно.
— Ника, слушай… — Алиса помолчала. — Я устала. Честно. Меня эти рыдания добили. Она мне каждый вечер по часу: «я старуха, жизнь прошла, никому не нужна». Я говорю: возьми абонемент в бассейн. Она: «ты бессердечная». Я говорю: поехали в санаторий, я оплачу. Она: «сплавить хочешь».
— Знакомая логика. Хочу внимания, но только в форме страдания.
— Именно! — Алиса выдохнула. — Но дело не в этом. Ты сядь.
— Я сижу.
— Тёма не про мать хлопочет. Он про себя.
Вероника медленно выпрямилась. Из комнаты доносился звук телевизора — Артём смотрел что-то громкое, чтобы не слышать коридор.
— Продолжай.
— Он мне проболтался. Говорит: «Пусть Ника поживёт у матери, я хоть неделю побуду один, а там посмотрим, может, и месяц». Прямо так и сказал: «Хочу почувствовать, как это — когда никто над ухом».
— Никто над ухом, — повторила Вероника. — Это он про меня. Я, оказывается, ухо занимаю.
— И ещё, — голос Алисы стал жёстче. — Он предлагал матери переехать к вам. Насовсем. А её квартиру сдавать. Деньги — ему. Он это преподносил как «помощь семье».
— Так. А я в этой схеме кто?
— А ты в этой схеме едешь на неделю «привыкать». Он так и выразился: «Пусть притрутся заранее, чтобы потом истерик не было».
Вероника посидела секунду молча, потом рассмеялась — коротко и невесело.
— Значит, неделя — это не помощь. Это тест-драйв. Меня хотят обкатать, как машину перед покупкой.
— Ника, ты только не… — Алиса запнулась. — Ты не молчи, ладно? Ты вечно всё в шутку переводишь.
— Милая моя, я никогда ничего не терпела молча, — сказала Вероника. — Просто я громко не ору. Это разные виды спорта.
Она положила трубку, посидела ещё немного, потом встала и выключила телевизор из коридора — пультом, который Артём вечно оставлял на тумбе.
— Эй! — донеслось из комнаты.
— Иди сюда, — позвала Вероника. — У нас премьера. Сюжет закрученный, финал неожиданный.
Артём вышел, недовольный, с видом человека, которого оторвали от важнейшего дела мира. Он плюхнулся на диван и уставился на жену снизу вверх.
— Ну что?
— Расскажи мне про месяц, — попросила Вероника.
— Какой месяц?
— Тот, который может получиться из недели. И про то, как ты хочешь почувствовать, каково это — когда никто над ухом.
Тишина продержалась ровно две секунды. Потом Артём вскочил, и голос его сорвался вверх — резко, зло, будто его ущипнули.
— Алиска, да? Языкастая! Я так и знал!
— Отличная реакция, — кивнула Вероника. — Не «это неправда», а «кто сдал». Ты даже отпираться не стал. Уважаю экономию времени.
— Ты передёрг… ты всё вывернула! — он рубанул рукой воздух. — Я сказал это в шутку! Мужчине иногда нужно побыть одному, это нормально!
— Нормально, — согласилась она. — Только одному обычно едет тот, кому нужно. Берёт рюкзак, палатку, книжку — и уезжает. А не выпихивает жену к человеку, который её терпеть не может.
— Она тебя не терпеть не может! Она тебя просто…
— Просто презирает. Да, я в курсе. Продолжай, у тебя хорошо получается.
Он задохнулся. Заходил кругами, потом развернулся и ткнул пальцем в её сторону — этот жест она видела редко, и он всегда означал, что человек потерял управление.
— Ты! Ты у меня в квартире живёшь и мне условия ставишь?
— Стоп, — Вероника подняла ладонь. — Вот на этом месте помедленнее. В чьей квартире?
— В нашей!
— Мгновенное исправление. Похвально, — она села на подлокотник кресла. — Первый взнос — мои деньги от продажи дедовой квартиры. Ремонт — пополам, но плитку в ванной оплачивала я, потому что тебе было «всё равно, какая». Мебель — я. Ты платил за половину ипотеки, и это честно. Но «моя квартира» из тебя выскакивает только тогда, когда нужно кого-то поставить на место.
— Я не это имел в виду!
— Ты именно это имел в виду. Просто вслух получилось честнее, чем в голове.
Артём тяжело дышал. Он попытался зайти с другой стороны — понизил голос, сделал лицо страдальца.
— Ника. Ей плохо. Она поняла, что состарилась. Понимаешь, что это такое?
— Понимаю. Это страшно. И мне её жаль — по-человечески, без иронии, — Вероника посмотрела ему в глаза. — Но страх старости не лечится чужой женой, привезённой на неделю в качестве успокоительного. Это лечится жизнью: людьми, делом, движением, врачом, если надо. А ты вместо этого решил принести ей меня. Как грелку.
— Ты бессердечная.
— Я расчётливая, — поправила она. — В хорошем смысле. Я считаю не деньги, а последствия. Вот смотри, посчитаем вместе. Я приезжаю на неделю. Что происходит на второй день?
— Ничего не происходит!
— На второй день она говорит, что я неправильно складываю полотенца. На третий — что я «увела сына». На пятый — что она пожертвовала жизнью, а получила меня. К концу недели у неё будет прекрасное настроение, потому что появится враг, а враг бодрит лучше витаминов. А у меня будет неделя, вычеркнутая из жизни. Итог: она порозовела, я почернела, ты отдохнул. Кто в плюсе?
Артём молчал. Он терпеть не мог, когда его планы раскладывали по пунктам.
— И это только первая серия, — продолжила Вероника. — Вторая — переезд. Её сюда, квартиру сдавать, деньги тебе. Скажи, ты когда это придумывал, ты вообще в какой момент планировал меня уведомить? Когда грузчики позвонят в дверь?
— Это была идея, а не план!
— Идея, в которой ты уже распределил деньги. Знаешь, как это называется? Когда человек продаёт билеты на поезд, который ему не принадлежит.
В восемь вечера в дверь позвонили. Тамара Львовна вошла быстро, не снимая пальто, прошла в комнату и села в кресло так, будто заняла позицию.
— Здравствуй, Ника, — сказала она сухо. — Тёма мне звонил. Ты, значит, отказываешься.
— Здравствуйте, Тамара Львовна. Отказываюсь, — Вероника кивнула. — Но не от вас. От формулировки.
— Мне шестьдесят пять лет! Ты понимаешь, что это такое? Я на тех фотографиях себя не узнала! У меня руки чужие! Шея чужая! А вы тут билеты в горы!
— Понимаю, — спокойно ответила Вероника. — И, поверьте, мне это тоже предстоит. Просто у меня есть один вопрос, и он важный.
— Какой ещё вопрос?
— Вы правда хотите, чтобы неделю рядом с вами была я? Именно я, а не Алиса, не подруга, не соседка? Женщина, которой вы восемь лет объясняете, что она заняла чужое место?
Тамара Львовна сжала губы. Взгляд её метнулся к сыну, ища поддержку, и не нашла — Артём смотрел в пол.
— Я такого не говорила.
— Говорили. При гостях. Я запомнила дословно, у меня хорошая память на формулировки. Но дело даже не в обиде, — Вероника подалась вперёд. — Дело в том, что вас тоже использовали. Вы это заметили?
— Как — использовали?
— А вот так. Ваш сын хотел неделю пожить один. Не с вами. От нас обеих. И придумал красивое: «Ника поедет к матери, ей же плохо». Он не вас спасал. Он себе выходные организовывал за счёт двух женщин сразу.
— Ника, замолчи! — рявкнул Артём.
— Нет, — сказала Вероника. — Я молчала восемь лет по мелочам, чтобы не портить отношения. И вот результат: мелочи выросли и требуют мою неделю. А потом потребуют мою квартиру.
Тамара Львовна медленно повернулась к сыну.
— Тёма. Про какую квартиру она говорит?
— Ни про какую!
— Про вашу, — ответила Вероника. — Он предлагал перевезти вас к нам, а вашу — сдавать. Деньги — ему. Идея, а не план, как он сам выразился. Спросите у Алисы, она вам подтвердит без моих подсказок.
Тишина стала плотной. Артём выпрямился, и голос его взлетел — злой, дрожащий, обиженный, как у человека, у которого забрали игрушку.
— Вы обе! Вы сговорились! Я тут вообще один нормальный, между прочим! Я хотел как лучше! Я хотел, чтобы все были довольны!
— Довольны? — Вероника подняла бровь. — Ты хотел, чтобы все были заняты. Это не одно и то же. Занятые люди не задают вопросов.
— Ты меня выставляешь чудовищем!
— Я тебя цитирую. Если цитаты звучат ужасно — проблема не в дикции.
— Да пошло оно всё! — он схватил куртку. — Я ухожу. Побуду один. Раз вам так хочется.
— Стой, — сказала Вероника, и он замер в дверях. — Пару слов на дорогу. Я никогда ничего не терпела годами, Артём. Я уважала — тебя, твою мать, вашу семью. Уважение и терпение — соседи, но не родственники. Первое я даю сама, второе из меня выкручивают. Выкрутить не вышло.
— И что теперь? — процедил он.
— Теперь так. В горы я поеду. Одна. Три дня. Вернусь — поговорим по-взрослому, с бумагой и ручкой: кто, что, за что и на каких условиях. Если тебе нужна свобода — она у тебя есть с этой секунды. Только свобода — это не когда жену увозят, а когда сам умеешь смотреть себе в лицо и не отворачиваться.
Он хлопнул дверью. Тамара Львовна сидела в кресле, маленькая, в расстёгнутом пальто, и смотрела перед собой.
— Ника, — сказала она хрипло. — Я плохо себя вела с тобой.
— Да. Плохо.
— Ты могла бы соврать.
— Могла бы. Но вам сейчас не вранья не хватает, — Вероника села напротив. — Вам не хватает дела. Не подвига, а обычного, ежедневного, своего. Хотите, я вам через Алису передам пару адресов? Там людям всегда нужны руки и голова, и никто не смотрит в паспорт.
— Мне шестьдесят пять.
— И семьдесят пять будет, и восемьдесят. Вопрос только в том, кем вы туда придёте — женщиной с расписанием или женщиной с фотографиями.
Тамара Львовна впервые за вечер посмотрела на неё прямо, без прищура.
— Он вернётся, — сказала она тихо. — Ты его примешь?
— Не знаю, — честно ответила Вероника. — Он выбрал одиночество на неделю. Пусть попробует. Одиночество — отличный собеседник, оно задаёт неудобные вопросы и не даёт списать ответы.
Она встала, поправила плед на кресле и добавила спокойно, почти мягко:
— А я в четверг уеду в горы. И знаете что, Тамара Львовна? Поедемте вместе. Канатка, воздух, никаких фотографий. Только вы, я и высота, где всем ровно, сколько кому лет.
Женщина не ответила. Но и не отказалась.
Дверь так и осталась не заперта — на всякий случай. Правда, вернётся ли в неё кто-то тот же самый, что вышел, Вероника уже не бралась предсказывать.
