Телефон вибрирует на прилавке между коробками с витаминами. Номер незнакомый, и я беру трубку. В аптеке очередь, но голос на том конце бодрый, как утренняя реклама.
— Алёна Викторовна? Станислав, агентство недвижимости «Квадрат-Плюс». Хотел уточнить: покупатели готовы смотреть вашу половину квартиры в субботу, к одиннадцати. Вам удобно?
— Какую ещё половину? — я опираюсь ладонью о стекло витрины. — Вы ошиблись номером.
— Озёрная, сорок два, квартира семнадцать? — он шуршит бумагами. — Доверенное лицо собственника, Римма Степановна Жукова, оставила ваш телефон как запасной. Сказала, что вы в курсе и откроете.
Я прошу его прислать всё на почту и отключаюсь. Пальцы не слушаются, и упаковку аспирина я отдаю покупательнице лишь со второй попытки. В голове крутится одно слово: «доверенное». Свекровь, которая третью неделю живёт у нас, потому что в её конаковском доме «травят грибок».
В обед я отпрашиваюсь у заместительницы и еду на проспект Чайковского. Письмо от риелтора уже пришло, а в нём реквизиты нотариуса Ольшанской. Помощница нотариуса долго смотрит в монитор, потом на мой паспорт и наконец кивает.
— Доверенность выдана двенадцатого числа, — говорит она тихо, как врач, сообщающий диагноз. — Доверитель — Жуков Глеб Аркадьевич. Полномочия на продажу его доли. Я вам ничего не показывала, вы понимаете.
— Понимаю, — отвечаю я. — Спасибо, что сказали хотя бы это.
Дома пахнет жареным луком и чужими духами. Римма Степановна сидит на кухне, проверяет тетради моей дочери красной ручкой. Сорок лет она проработала завучем, а теперь, на пенсии, всё никак не может перестать ставить оценки.
— Явилась, — она не отрывается от тетради. — У Ники в диктанте семь ошибок. Семь, Алёна! Мать называется. Всё таблетки свои продаёшь, а ребёнок пишет «извени» через «е».
— Здравствуйте, Римма Степановна, — я ставлю пакет на стул. — Где Ника?
— В кладовке своей сидит. — Свекровь наконец поднимает глаза. — Я её комнату заняла, мне там светлее. Девочке тринадцать лет, ей и на раскладушке у стиральной машины неплохо. Мы в её годы в общежитии вчетвером спали.
Я молча иду по коридору. Ника сидит на раскладушке в бывшей кладовке, рядом жмётся наш кот Пломбир, и у обоих одинаково обиженные лица. Дочь вытаскивает наушник и шепчет: «Мам, она мои рисунки со стены сняла. Говорит, мазня».
— Потерпи, солнце, — говорю я и сама слышу, как фальшиво это звучит. — Я разберусь. Честно разберусь.
— Ты в прошлый раз тоже так говорила, — отвечает Ника и отворачивается к стене.
Эти слова бьют больнее, чем звонок риелтора. Пятнадцать лет брака, и свекровь гостила у нас «буквально на пару дней» раз шесть. Каждый визит затягивался на месяцы, а Глеб пожимал плечами: «Ну ты же знаешь маму». Я знаю. Вот только моя дочь теперь знает, что от матери защиты ждать не стоит.
Глеб приходит после смены в десятом часу, в форменной куртке машиниста, усталый и пахнущий железной дорогой. Я жду его в спальне, а не на кухне, где свекровь включила сериал. Закрываю дверь на защёлку.
— Ты был у нотариуса двенадцатого? — спрашиваю без вступлений.
— Алён, давай завтра, я с ног валюсь, — он стягивает носок и не смотрит на меня.
— Нет, сейчас. Мне сегодня звонил риелтор. Покупатели в субботу придут смотреть твою половину. Нашу спальню, Глеб. Комнату твоей дочери. Ты в своём уме?
Он садится на край кровати и трёт лицо обеими ладонями. Я вижу, как у него дёргается щека, как бывало всегда, когда он врал моей маме про задержку поезда. Пятнадцать лет я учусь читать этого человека, и вот она, итоговая контрольная.
— Злата влетела, — выдыхает он наконец. — Её студия маникюра прогорела, кредиты, микрозаймы. Два миллиона восемьсот. К ней уже какие-то люди домой приходили, Эдика у подъезда прижали. Мама сказала, это единственный выход.
— Единственный выход — продать крышу над головой собственного ребёнка?
— Не всю же! — Глеб вскидывает голову. — Только мою долю. Ты останешься со своей, вы с Никой будете тут жить, а я пока у мамы…
— С кем мы будем жить, Глеб? — я наклоняюсь к нему. — С незнакомыми людьми, которые купят полквартиры за бесценок? Ты хоть представляешь, кто покупает доли? Ты нашу дочь собрался поселить в коммуналку с чужими мужиками?
Дверь дёргают снаружи, защёлка звякает. Глеб, не думая, открывает. Римма Степановна стоит на пороге в стёганом халате, руки сложены на груди, как на педсовете перед выговором.
— Подслушивать нехорошо, я знаю, — произносит она с ледяной вежливостью. — Но в этой квартире у меня тоже есть интерес. Напомнить, чьи шестьсот тысяч ушли на первый взнос, когда Ника родилась?
— Вы их подарили, — отвечаю я. — На крестинах. При всей родне, с тостом и тортом.
— Я давала сыну, — свекровь щурится. — Не тебе. Ты пришла сюда с одной сумкой и с дипломом своего фармколледжа. А теперь моя дочь в беде, и мой сын поможет сестре. Это называется семья, Алёночка. Тебе, видимо, незнакомо.
— Мне знакомо, — я стараюсь, чтобы голос не дрогнул. — Моя семья — это муж и дочь, которая сейчас спит в кладовке, потому бабушка, вы выселили её из комнаты.
— Ой, трагедия! — Римма Степановна всплёскивает руками. — Девка избалованная, вся в тебя. Одну родила, да и ту вырастила неженкой. Знаешь, что я тебе скажу? Глеб у меня видный, при хорошей зарплате. Разведётся — я ему за полгода нормальную найду. Хозяйственную. А ты с Никой своей поедешь к матери в Бежецк, грядки полоть.
Я перевожу взгляд на мужа. Он смотрит в пол, на свой одинокий носок. Молчит.
— Глеб, ты слышишь, что твоя мать говорит про твою дочь?
— Мам, ну не надо так про Нику, — бормочет он. И на этом всё.
Внутри у меня что-то перестаёт дрожать. Наступает странное спокойствие, будто в аптеке после закрытия, когда кассу уже сняли и остаётся только опустить рольставни. Я понимаю: уговаривать больше некого. Значит, буду действовать.
— Ясно, — говорю я. — Спокойной ночи, Римма Степановна.
— Вот и умница, — она довольно оскалилась. — Утро вечера мудренее.
Утром я звоню Тамаре Ильиничне, с которой мы десять лет назад вместе пили кофе на курсах повышения квалификации. Она тогда сбежала из фармации в юриспруденцию и теперь ведёт жилищные споры. Голос у неё хриплый, прокуренный, и говорит она так, будто рубит капусту.
— Доля в общей собственности, так? — переспрашивает она. — Значит, у тебя преимущественное право покупки. Продать долю постороннему без нотариального уведомления тебя он не может. Сделка без этого — повод для суда, переведём права на тебя. Но это потом. Сейчас дуй в МФЦ.
— Зачем?
— Подашь заявление, что любые действия с твоей половиной возможны только при твоём личном участии. Запись в реестре, и ни одна бумажка твою долю не тронет. А дальше — главное. Ищи, на чём бабушка соврала. Такие всегда где-то врут.
Следующие три дня я живу двойной жизнью. Утром отпускаю лекарства и улыбаюсь пенсионерам, в обед бегаю по инстанциям. Подаю заявление в МФЦ, пишу запрос нотариусу, сохраняю переписку с риелтором. Тамара Ильинична составляет претензию и звонит Станиславу из «Квадрат-Плюс», после чего тот резко теряет интерес к субботнему показу.
Последнее звено я нахожу случайно. Звоню в Конаково соседке свекрови, Валентине Петровне, якобы узнать про грибок. Та искренне удивляется: какой грибок, Римма свой дом ещё в марте выставила на продажу, а ключи оставила агенту. Я кладу трубку и долго сижу в машине, в нашей старой серебристой «Октавии», не заводя мотор.
В пятницу я готовлю ужин сама. Запекаю курицу с черносливом, которую обожает Глеб, ставлю на стол бокалы. Нику отправляю к подруге с ночёвкой, она уходит с рюкзаком и котом в переноске, удивлённая моей решимостью. Свекровь входит в кухню и одобрительно поджимает губы.
— Смотри-ка, сообразила, — говорит она сыну. — Я же говорила: перебесится и поймёт. С умной свекровью ссориться — себе дороже.
— Садитесь, Римма Степановна, — я придвигаю ей бумаги. — Это вам, вместо десерта.
Она берет первый лист, надевает очки на цепочке. Читает первую страницу, вторую. Цвет её лица меняется медленно, будто кто-то крутит ручку яркости: из розового в серый, из серого в багровый.
— Это что за филькина грамота? — голос у неё срывается на визг.
— Выписка о моём заявлении: с моей долей без меня ничего сделать нельзя. Ответ агентства «Квадрат-Плюс»: договор с вами расторгнут, потому что вы скрыли от них второго собственника. Претензия моего юриста о попытке продажи без соблюдения моего преимущественного права. И последняя страничка — объявление о продаже вашего дома в Конаково. С марта, Римма Степановна. Грибок, говорите? Ну и лгунья же вы!
— Глеб! — свекровь швыряет очки на стол. — Твоя жена за мной шпионит! Соседей моих обзванивает! Ты будешь это терпеть?
Глеб берёт объявление и смотрит на фотографию родительского дома. Того самого, где он вырос, где на дверном косяке до сих пор зарубки его роста. Я вижу, как до него медленно доходит то, что мне стало ясно ещё в машине.
— Мам, — говорит он глухо. — Ты дом продаёшь. И мою долю продаёшь. А жить ты где собиралась?
— Где-где, — Римма Степановна дёргает плечом. — Здесь, разумеется. Злате долги закрыть, остаток — на мою старость. А ты бы со мной в этой квартире, с покупателями как-нибудь договорились бы. Алёнка бы к матери уехала, ей там самое место.
— А Ника? — спрашивает Глеб. — Ника куда, мама?
— Да что ты с этой Никой! — свекровь стучит ладонью по столу. — Взрослая уже девка, разберутся! Я тебя одна поднимала, а теперь сестре родной пожалел? Я мать, я лучше знаю, что тебе надо!
— Вот именно, — говорю я. — Вы всю жизнь лучше знаете. Что ему есть, на какой новой бабе ему жениться, в какой дыре спать его дочери. А мне надоело. Глеб, у меня к тебе один вопрос, и я задам его только раз.
Он поднимает на меня глаза, красные, как после ночной смены. Я выдерживаю его взгляд, хотя внутри всё кричит. Сейчас всё решится, и обратного билета не будет.
— Я не спрашиваю, кого ты выбираешь, меня или мамашу. Это детский вопрос. Я спрашиваю, отец ли ты своей дочери. Если да — завтра утром ты едешь к Ольшанской и отменяешь доверенность. Если нет — я подаю на развод и на раздел, а Тамара Ильинична уже знает, что делать.
Свекровь вскакивает, роняя стул. Она кричит что-то про неблагодарность, про Злату, которую «убьют из-за вас», про то, что я окрутила её мальчика. Потом хватает телефон и звонит дочери, рыдая в трубку. Я ухожу в бывшую кладовку, ложусь на Никину раскладушку и смотрю в потолок.
Из-за стены доносятся вопли. Сначала только её, высокий и надрывный. Потом вдруг его — низкий, ровный, такой, каким я не слышала его лет десять. «Мать, хватит. Сестре тридцать шесть лет. Ника — моя дочь. Это мой дом».
Ночью он приходит и садится на пол рядом с раскладушкой. Долго молчит, а потом говорит, не поворачиваясь:
— Я трус, Алён. Я подписал, потому что так проще было, чем с ней спорить. Всю жизнь проще.
— Я знаю, — отвечаю я. — Вопрос только в том, кем ты будешь завтра. Тряпкой или мужчиной.
В субботу в девять утра мы вдвоём стоим у нотариуса. Глеб подписывает распоряжение об отмене доверенности, и помощница вносит его в реестр. Он выходит на крыльцо и долго дышит, будто вынырнул со дна. Потом звонит сестре и говорит, что поможет ей найти юриста по банкротству, но денег не даст ни рубля.
Римма Степановна уезжает в воскресенье, на такси до вокзала. Чемодан она тащит сама, отказавшись от помощи сына. На пороге она останавливается и оборачивается ко мне с тем самым взглядом, каким встречала опоздавших первоклашек.
— Не радуйся, — цедит она. — Кровь не вода. Он ещё ко мне вернётся.
— Возможно, — отвечаю я. — Но вернётся взрослым мужчиной, а не тряпкой в ваших руках.
Проходит три месяца. Глеб сам находит семейного психолога и ходит по четвергам после смены. Он учится говорить «нет» матери, и каждый такой разговор даётся ему как прыжок в ледяную воду. Злата подаёт на банкротство и впервые в жизни устраивается на работу по найму.
Однажды в выходной я прихожу домой и слышу дрель. Глеб стоит в Никиной комнате на стремянке и вешает на стену её рисунки в деревянных рамках. Все до одного, даже тот, где Пломбир нарисован с шестью лапами. Ника сидит на своей кровати, поджав ноги, и смеётся так, как не смеялась с весны.
— Пап, этот криво висит, — командует она.
— Сама ты криво висишь, — ворчит он и поправляет раму.
Я стою в дверях и думаю, что дом — это не квадратные метры и не доли в выписке. Дом — это место, где за твоего ребёнка есть кому встать. Я свою часть сделки выполнила. Теперь его очередь, и, кажется, он наконец взялся за неё всерьёз.
