Жанна никогда не звонила в дверь. Она считала звонок изобретением для чужих, а себя чужой не считала ни минуты своей жизни. Замок у нас старый, язычок западает, и если дёрнуть ручку вверх и на себя, дверь открывается сама. Жанна выучила этот фокус раньше, чем я успела выучить её отчество.
В тот вторник я сидела в мастерской и резала на хрустальной чаше морозный узор — работа тонкая, алмазный круг ошибок не прощает. Я услышала, как в коридоре стукнули каблуки, как шаркнула вешалка, как открылась и закрылась дверца холодильника. Я не обернулась. Я просто закрыла глаза и сосчитала до пяти, потому что счёт дешевле нового хрусталя.
— Инга, ты дома? — крикнула она из глубины квартиры. — А чего молчишь? Я думала, тебя нет.
— Если бы меня не было, ты бы всё равно вошла, — сказала я, выключая станок.
— Ну не ночевать же мне на лестнице, — отозвалась Жанна. — Слушай, у вас сыр какой-то странный, зелёный весь. Испортился, да? Я его доела, чтобы ты не расстраивалась.
Я вышла в коридор и увидела её — с ножом в одной руке и с последним ломтем в другой. Сыр с голубой плесенью, кусок из специальной лавки, Артём вёз его через полгорода и держал в отдельном контейнере, как святыню. На контейнере маркером было написано: «НЕ ТРОГАТЬ. ЭТО НЕ ЕДА, ЭТО ПЛАН».
— Жанна, ты читать умеешь?
— Умею. Я ведущая банкетов, я вообще-то тексты наизусть помню, — она облизала палец. — А что там было написано? Я не приглядывалась.
— Там было написано, что это не еда.
— Так это и не еда, — согласилась она. — Это гадость какая-то. Но я доела. Из уважения.
Артём пришёл в восьмом часу, работает инструктором в аэродинамической трубе — весь день ловит в воздушном потоке чужих людей, которые впервые в жизни решили полетать, и держит их за лямки, чтобы они не влетели головой в сетку. После такого дня он всегда идёт не в кресло, а к плите. Готовка у него вместо успокоительного.
— Инга, где сыр? — раздалось через минуту.
— Его больше нет.
— В смысле нет? Он был в контейнере с надписью.
— Надпись тоже больше не работает, — сказала я. — Приходила Жанна.
Он вышел в комнату, и посмотрел на меня так, будто я лично помогала выносить его имущество.
— Я его брал под соус. Под конкретный соус, который я собирался делать в субботу. Ты понимаешь, что это как у тебя из-под резца забрать чашу?
— Понимаю.
— Не понимаешь. Если бы понимала, ты бы её не пускала.
— Артём, я её не пускаю. Она сама заходит. У нас замок как приглашение.
— Так поменяй замок, — сказал он ровно. — Или скажи ей прямо. Прямо, без вежливых кружев. «Жанна, не лазай в мой холодильник».
— Я говорила. Восемь раз.
— Значит, говори девятый.
Из своей комнаты выглянула Василиса, наша дочь, двенадцать лет и телефон в руке круглосуточно.
— Пап, а тётя Жанна ещё йогурт мой съела. Персиковый. Я его берегла.
— Прекрасно, — сказал Артём. — В этой квартире работает благотворительная столовая, и никто не спросил учредителей.
— Не начинай, — попросила я.
— Я не начинаю, — он развернулся к плите. — Я делаю выводы.
Выводы он делал три дня. На кухне появились три стеклянные баночки с завинчивающимися крышками, красные до черноты, густые, и от одного вида у меня свело челюсти. Артём подписал их аккуратными печатными буквами: «СИРЕНА», «КРАСНАЯ КНОПКА», «ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО».
— Это что за арсенал? — спросила я.
— Это заказ. Руслан с работы собирает на выходных вечер острых соусов, у них там пари. Я взялся сделать три уровня. Первый — просто жгучий. Второй — для смелых. Третий — для тех, кто устал от жизни.
— И что в третьем?
— Халапеньо, чили, хабанеро и ещё один сорт, название которого тебе лучше не знать, — сказал он. — Плюс чеснок, копчёная паприка и немного мёда, чтобы подлость была не сразу.
— Ты сумасшедший.
— Инга, слушай внимательно. — Артём поставил банки на среднюю полку холодильника, на самое видное место. — Это не еда. Это снаряды. В субботу Руслан их заберёт. Не трогай, не переставляй, не пробуй.
— Да мне и в голову не придёт.
— Тебе — не придёт, — сказал он и почему-то посмотрел на дверь.
Я запомнила его слова ровно на сутки. Потом у меня был срочный заказ — свадебный набор, шесть бокалов с монограммами, и заказчица меняла шрифт четыре раза. К четвергу в моей голове не осталось ни соусов, ни суббот, ни здравого смысла.
В пятницу в двенадцать дня дверь открылась сама. Я была в ванной, мыла руки от стеклянной пыли, и услышала знакомый маршрут: вешалка, коридор, холодильник.
— Жанна, здравствуй, — сказала я, выходя. — Ты хоть раз поздороваешься с порога?
— Так я и здороваюсь, — она уже стояла, согнувшись, перед открытой дверцей. — О! А это что за красота? Три банки, как на витрине.
— Не трогай.
— Да я смотрю только.
— Жанна, — я подошла и захлопнула дверцу, чуть не прищемив ей нос. — Это соусы Артёма. Он делал их на заказ, в субботу их забирает его коллега. Не еда. Понимаешь? Не еда.
— Слушай, ну не смеши, — она отодвинула меня плечом и снова открыла холодильник. — У твоего Артёма всё вкусное. Он в прошлый раз делал вот это, с орехом, я потом три дня вспоминала.
— То был ореховый паштет, а это перечная бомба.
— Названия он любит громкие, да, — Жанна прочитала этикетки и фыркнула. — «Последнее слово». Артист. Он у тебя вообще любит из мухи слона.
— Он у меня любит, когда чужими руками не лезут в его работу.
— Ой, какие мы стали, — протянула она. — Инга, я тебе подруга с института. Я тебя в общежитии супом кормила.
— Ты меня кормила моим же супом, из моей кастрюли.
— Детали, — отмахнулась Жанна.
У меня зазвонил телефон — заказчица со своими монограммами. Я вышла в коридор, буквально на две минуты, придерживая трубку плечом и уже жалея, что вообще родилась вежливой.
Я успела сказать «да, шрифт с завитками» — и услышала из кухни характерный звяк ложки о стекло.
— Жанна! — крикнула я.
— Да пробую я, пробую! — отозвалась она весело. — Проверю твоего кулинара на честность!
Я прибежала и увидела картину, которую теперь буду помнить до старости: моя подруга, с полной столовой ложкой из банки «ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО», отправляет содержимое в рот целиком, как ребёнок ест варенье.
— Выплюнь!
— Мм, — сказала Жанна. — Сладенько…
Через две секунды её лицо изменило цвет. Сначала стало розовым, потом свекольным, потом каким-то фиолетовым по краям. Глаза налились водой, рот открылся, а звука не было.
— Воды! — прохрипела она наконец. — Воды!!!
Я налила стакан. Она выпила его в три глотка, не почувствовав, схватила второй, потом бросилась к раковине, свернула кран и стала пить прямо из-под струи, подставляя лицо. Вода текла по подбородку, по шее, по блузке.
— Молоко, — сказала я. — Молоко лучше, жир снимает жжение.
— Не подходи! — выдохнула она. — Ты… вы… убийцы!
— Ты хоть дыши.
Она дышала как загнанная лошадь и пила. Сначала из стакана, потом из-под крана, потом опять из стакана, и так двадцать пять минут по часам на плите. Я стояла рядом и держала наготове пакет молока, а она отталкивала его локтем, потому что ей было проще обвинять, чем слушать.
Мне стало любопытно. Я взяла чайную ложку, зачерпнула каплю — именно каплю, размером с булавочную головку, — и лизнула кончик.
Через секунду у меня заложило уши. Это был не вкус, это было заявление. Артём соединил халапеньо с чили и с чем-то, что явно росло не на нашей планете, а сверху накрыл всё мёдом — чтобы первые полсекунды ты думал, будто это десерт.
— Он тебя тоже травит, — просипела Жанна. — Ты видишь? Он тебя тоже травит!
— Он меня предупреждал. И я предупреждала тебя. Дважды.
— Ты предупреждала?! Ты сказала «не трогай»! Это не предупреждение, это грубость!
Она вызвала скорую. Сама, с моего телефона, потому что свой залила водой в раковине. Пока ехала бригада, Жанна успела позвонить двум знакомым и своей сестре и в каждом разговоре рассказать, что её отравили в гостях.
Приехал фельдшер, молодой парень с бритым затылком, представился Егором и первым делом спросил:
— Что съели?
— Отраву! — сказала Жанна.
— Соус, — поправила я и протянула банку. — Домашний. Перечный. Вот состав, муж всё подписал на обратной стороне.
Егор прочитал, поднял брови и посмотрел на Жанну с искренним уважением.
— Ложкой?
— Полной, — подтвердила я.
— Столовой?
— Столовой.
— Давление померяем, — сказал он, но было видно, что внутри у него идёт трансляция. — Женщина, вы вообще как решились?
— Мне никто ничего не объяснил!
— Тебе объяснили, — сказала я. — Я объяснила.
Давление оказалось сто сорок на девяносто, пульс сто, горло красное, состояние — «острая пищевая реакция без угрозы», как записал Егор. Он дал ей выпить молока, велел съесть кусок хлеба с маслом, отказался госпитализировать и дал подписать отказ.
— Ожога нет, — сказал он на прощание. — Есть обида. Обиду мы не лечим.
Артём пришёл ровно в тот момент, когда за фельдшером закрылась дверь. Он посмотрел на мокрую блузку Жанны, на раковину, на банку и молча поставил сумку на пол.
— Ты нарочно всё подстроил, чтобы я отравилась! — закричала она с порога кухни. — Требую компенсацию за моральный ущерб!
— Подстроил что? — спросил он.
— Поставил на видное место! Красивые баночки! Подписал завлекательно!
— Я подписал «Последнее слово». Это, по-твоему, реклама завтрака?
— Я думала, это фирменное название! Как у ресторана!
— Жанна, — Артём говорил тихо, и от этой тишины у меня по спине пошёл холод. — Ты пришла в чужой дом, без звонка, открыла чужой холодильник, взяла чужую банку, проигнорировала слова хозяйки и съела ложку неизвестного продукта. Какое из этих действий совершил я?
— Ты его сварил!
— Я его сварил на заказ. Он сегодня должен уехать на работу, там взрослые люди, которые подписывают согласие на такое веселье. А ты подписала сегодня только отказ от госпитализации.
— Я буду жаловаться! — она стукнула ладонью по столешнице. — В санитарную службу! Ты не имеешь права держать дома такие вещества!
— Перец — вещество, — согласился Артём. — Ещё уксус, соль и сахар. Всех сдать?
— Инга! — Жанна развернулась ко мне. — Скажи ему! Ты же моя подруга! Ты видела, ты подтвердишь, что меня никто не предупреждал!
И тут из коридора раздался спокойный детский голос:
— Я записала.
Мы обернулись. Василиса стояла в дверях с телефоном в вытянутой руке.
— Что ты записала? — спросила Жанна.
— Всё. Я домашку по литературе снимала, пересказ, а вы громко разговаривали. У меня микрофон всё поймал, — Василиса нажала на экран.
Голос из динамика прозвучал отчётливо, с кухонной гулкостью:
«— Не трогай. Это соусы Артёма. Не еда. Понимаешь? Не еда. — Слушай, ну не смеши…»
И дальше: «Да пробую я, пробую! Проверю твоего кулинара на честность!»
В кухне стало очень тихо. Жанна открыла рот, но на этот раз молчала не от перца.
— Компенсация, — сказал Артём. — Напомни, за что?
— Это… это незаконно — меня снимать!
— Это моя квартира и мой ребёнок, — сказала я. — А ты даже не звонила.
Пришёл Руслан — за соусами, как договаривались. Крепкий мужик в спортивной куртке, он оглядел мокрый пол, красную Жанну и три банки, из которых одна была почата.
— Артём, ты чего, дегустацию без меня начал?
— Дегустация началась сама, — ответил муж. — Забирай. И скажи парням, что «Последнее слово» уже проверено на добровольце.
— Я не доброволец! — взвизгнула Жанна.
— Ты сама себя вызвала, — сказал Руслан и, кажется, впервые за день сказал самое точное, что можно было сказать.
Вечером, когда все ушли, я устроила мужу разбор. Я была злая, как оса в банке, и мне надо было эту злость куда-то деть.
— А если бы это была я? — спросила я. — Если бы я пришла, устала, увидела банку и решила попробовать?
— Ты бы не решила.
— Почему это?
— Потому что ты не ешь чужое ложками, — сказал Артём, снимая часы. — Ты сначала спрашиваешь. Даже у меня. Даже когда речь о твоём собственном йогурте. Спутать соус с вареньем может только человек, которому в чужом доме всё кажется своим.
— Ты выставил их специально. Признайся.
— Я выставил их на среднюю полку, потому что там холоднее всего. — Он посмотрел на меня прямо. — Но, Инга, если честно, я не расстроился. Я три года смотрю, как ты ей уступаешь, потому что «неудобно». Мне надоело быть единственным, кому в этой квартире неудобно.
— Ты злой.
— Я сердитый, — поправил он. — Это разные весовые категории.
— Она теперь со мной не разговаривает.
— Значит, у тебя появится свободное время и целый сыр.
Я хотела ответить что-нибудь колкое, но вместо этого засмеялась — некрасиво, как смеются от усталости.
Жанна не разговаривала со мной одиннадцать дней. На двенадцатый она позвонила. В дверь. Пальцем. Дважды.
Я открыла и не сразу поняла, кто передо мной: она стояла на коврике, в руках держала банку с чем-то оранжевым и переминалась с ноги на ногу.
— Можно войти? — спросила она.
— Ты спрашиваешь?
— Я спрашиваю, — Жанна вздохнула. — Инга, я в тот вечер всем рассказала, как меня отравили. А сестра мне сказала: «Жанна, ты залезла в чужой холодильник». Я на неё накричала. А потом три ночи думала.
— И?
— И она права, — выдавила подруга. — Я всегда так делала. Мне казалось, это по-свойски.
— Тебе казалось, что тебе всё можно.
— Ну зачем так грубо-то, — она поморщилась, но не ушла. — Вот. Это варенье. Апельсиновое. Сама варила, с цедрой. Артёму отдай, пусть проверит на честность.
Артём вышел в коридор, взял банку, открыл, попробовал кончиком ложки — так, как пробуют профессионалы, а не как пробуют захватчики.
— Горчит на послевкусии, — сказал он. — Цедру передержала. Но съедобно.
— Это комплимент, — перевела я.
— Это высшая похвала, — подтвердил Руслан по телефону, который как раз звонил уточнить рецепт.
С того дня Жанна ходит к нам в гости иначе. Звонит заранее, снимает обувь, садится за стол и ждёт, пока предложат. В холодильник она не заглядывает вообще — даже когда её просят достать молоко, она стоит перед открытой дверцей с прямой спиной и берёт ровно то, что назвали.
А у нас в семье появилась поговорка. Когда кто-то тянется за последним куском сыра, Василиса говорит:
— Берёшь — потом десерт.
— Какой десерт? — обязательно спрашивает гость.
— «Последнее слово», — отвечает Артём, и все почему-то вспоминают, что не голодны.
Сыр с тех пор в нашем доме лежит нетронутым до выходных. Это, между прочим, чудо покруче любого примирения.
