Февраль у нас в Вологде сухой и звонкий, снег скрипит под ботинками, как новая кожа. Я возвращаюсь из мастерской, пахну морилкой и дубовой пылью, и слышу за дверью два голоса. Один — моей Алисы, второй — чужой, мужской, осторожный.
— Пап, ты только не кричи с порога, — говорит дочь, выглядывая в коридор. — Я не одна.
— Я вообще редко кричу, — отвечаю я и снимаю шапку.
— Ты рычишь. Это хуже.
Из кухни выходит высокий парень в свитере, держит коробку с эклерами, как щит. Смотрит прямо, руки не прячет. Мне это сразу нравится.
— Тимофей, — говорит он. — Здравствуйте.
— Пётр Савельевич, — отвечаю я и жму ему ладонь. Ладонь сухая, крепкая, с мозолью у большого пальца. — Работаешь руками?
— Теплосети. Инженер, но на объектах чаще, чем в кабинете.
— Значит, не белоручка. Раздевайся.
Из спальни выплывает Валентина в шёлковом халате цвета спелой вишни. Она у меня до сих пор красивая, сама знает, пользуется. Увидела гостя — поправила волосы, выпрямила спину, улыбнулась так, что я на секунду залюбовался.
— Ох, какие люди, — тянет она. — Алиса, ты могла бы предупредить мать.
— Мам, я и предупреждаю. Вот, стою, предупреждаю.
— В последнюю минуту, как всегда.
— Валя, поставь чайник, — говорю я. — Пусть люди согреются.
Мы садимся на кухне, под лампой с абажуром, который я сам перетягивал три года назад. Эклеры на блюде, чай в старых чашках с голубой каймой. Алиса ёрзает на табурете, Тимофей держится прямо.
— Ну, — говорю я, — говорите уже, а то у вас лица, как у подсудимых.
— Пап, мы заявление подали, — выпаливает дочь. — Роспись через месяц.
— О как, — Валентина ставит чашку. — А спросить родителей?
— Мам, мне двадцать три.
— Мне тоже было двадцать три, и я спрашивала.
— Ты сбежала из дома с чемоданом, бабушка рассказывала.
Я смеюсь первый раз за вечер. Валентина делает вид, что не слышала, и поворачивается к Тимофею — вся, целиком, плечом и коленями.
— А вы, Тимофей, где живёте?
— Снимаю комнату на Пошехонском. Хозяйка хорошая, но стены картонные.
— Слышимость — это беда, — говорит моя жена и смотрит на него чуть дольше, чем нужно.
— Мы снимем однушку, — вставляет Алиса. — Посчитали: тысяч двадцать пять плюс коммуналка.
— А мебель? — спрашиваю. — Голые стены. Диван, шкаф, плита, холодильник. Сто тысяч вылетят, и не заметишь.
— Пап, мы справимся.
— Справитесь. Только зачем? У нас три комнаты, твоя стоит пустая с тех пор, как ты в общежитие убежала. Живите тут, копите на своё.
Тимофей поднимает глаза на меня, потом на Алису. Я вижу, что он не хочет, но считает в уме и понимает, что я прав.
— Пётр Савельевич, мы бы не хотели мешать.
— Вы мне не помешаете, я в мастерской с восьми до семи. Валя на работе. Вечером все устают и расходятся по углам.
— Конечно, живите, — говорит Валентина мягко. — Я не тёща из анекдота. В вашу комнату без стука заходить не буду.
— Это главное, — смеётся Алиса.
— И питаться будем вместе, — добавляет жена. — Я люблю, когда за столом много народу.
Тимофей кивает, благодарит, и у него на скулах проступает румянец, как у мальчишки. Я тогда думаю: хороший парень, стеснительный. И не думаю больше ни о чём.
Вечером, когда они ушли провожать друг друга, Валентина моет посуду и говорит в стену:
— Крупный он какой. И руки у него рабочие.
— Хороший парень.
— Алиске повезло, — отвечает она и почему-то улыбается своему отражению в тёмном окне.
***
Свадьбу сыграли скромно, в кафе на Мира, человек двадцать. Морозно было так, что фотограф снимал быстро, а невеста прыгала в белых сапожках по синему снегу.
— Пап, ты плачешь? — спросила Алиса у выхода из загса.
— Ветер.
— Ветер, ага. Ты у меня нежный, просто притворяешься шкафом.
— Шкафы я делаю, а не притворяюсь.
Дома молодые заняли дальнюю комнату. Я лежал и слушал, как батарея щёлкает, а за стеной смеются, и думал: вот и всё, вырастил.
— Валя, — говорю, — ты чего не спишь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что мне сорок семь, — отвечает она в темноту. — И что молодость — это такая вещь, которую не одалживают.
— Поздно для философии.
— Тебе всегда поздно, Петя. Ты в девять засыпаешь, как ребёнок.
— Я в пять встаю.
Она отворачивается, а я ещё долго слушаю, как скрипит её сторона кровати.
Утром я ухожу первым. В мастерской меня ждёт буфет тридцатых годов, у него треснула филёнка и сорван шпон. Я сижу над ним полдня и забываю обо всём, так у меня устроено.
Возвращаюсь поздно, Тимофей сидит на кухне один, пьёт чай.
— Алиса где?
— На дежурстве в клинике. У неё практика, кошка после операции, она не уйдёт.
— Ветеринар, что с неё взять. В детстве голубей домой таскала.
— Она мне рассказывала. Про голубя Гошу.
— Гоша был крыса крылатая, но она его любила, — говорю я и достаю кружку.
Тимофей улыбается, но улыбка у него какая-то неполная. Мне кажется, он хочет что-то сказать, и не говорит.
— Ты чего невесёлый? Поссорились?
— Нет, что вы. Всё отлично. Просто устал.
— Теплосети, понятно.
Входит Валентина, и у неё в руках его футболка.
— Тимофей, ты бросил в общую корзину, а она линяет, — говорит она. — Я постирала отдельно. У тебя хорошая вещь, жалко.
— Спасибо, Валентина Аркадьевна. Не стоило.
— Мне не трудно. Ты так не прижимайся спиной к батарее, спину посадишь.
И кладёт ему ладонь на лопатку, и держит. Не секунду. Я считаю: раз, два, три. Тимофей встаёт, отходит к окну, говорит про погоду.
— Валя, — говорю я, — чай будешь?
— Буду, — отвечает она, и её рука всё ещё висит в воздухе там, где была чужая спина.
***
Через неделю я прихожу раньше обычного: заказчик перенёс выдачу буфета. Открываю дверь ключом тихо, по привычке мастера — я всё делаю тихо, меня этому дерево научило.
В коридоре пахнет её духами, густо, по-вечернему. В комнате у молодых дверь прикрыта, из зала бубнит телевизор.
— Петя? Ты чего так рано? — Валентина выходит, завязывая пояс халата.
— Отпустили.
— Я не ждала.
— Заметно. Ты что, красилась?
— Я всегда крашусь.
— Дома в тапках — всегда?
— Петя, не начинай, — говорит она и уходит на кухню.
Через минуту из комнаты выходит Тимофей. Лицо красное, шея красная, взгляд в пол. Проходит мимо меня бочком, как мимо горячей плиты.
— Тим.
— Да?
— Ты в порядке?
— Да. Я в магазин сбегаю, у нас хлеб кончился.
— У нас полхолодильника хлеба.
— Значит, за молоком, — отвечает он и выходит в куртке нараспашку.
Я стою в коридоре и смотрю на закрывшуюся дверь. Потом иду на кухню, сажусь напротив жены и смотрю ей в лицо.
— Что у вас было?
— У кого «у вас»?
— У тебя и у мужа нашей дочери.
— Ты в своём уме? Я показывала ему, где у нас аптечка. У него палец порезан.
— На какой руке?
— Петя, ты сейчас очень глупо выглядишь.
— Я часто глупо выгляжу. Зато я спрашиваю, а не додумываю.
— Вот и не додумывай, — говорит она и резко встаёт. — Мне что, нельзя разговаривать с человеком, который живёт в моём доме?
— В моём, — поправляю я спокойно. — Квартира моих родителей, Валя. Но это к слову.
Она поворачивается ко мне, и лицо у неё другое, незнакомое.
— Вот ты как заговорил.
— Я ещё никак не заговорил.
В пятницу вечером я собираю в зале стеллаж, который обещал Алисе. Рядом работает телевизор, идёт какой-то сериал про врачей. Валентина сидит в кресле с бокалом вина, Тимофей — на краю дивана, с ноутбуком, считает нагрузки по своему участку.
— Тим, иди сюда, здесь удобнее, — зовёт она и хлопает по дивану рядом с собой.
— Мне и тут хорошо.
— Ты как не родной.
— Я родной, но мне свет нужен слева.
— Какой ты правильный, — смеётся она. — Алиска тебя испортит.
— Алиса меня исправляет, — говорит он очень тихо.
Я закручиваю саморез и слушаю. Потом поднимаю голову и вижу: её рука лежит у него на колене. Ладонью вниз. Он снимает её двумя пальцами и кладёт ей обратно на подлокотник, как кладут чужую вещь.
— Валя, — говорю я, — принеси мне рулетку из коридора.
— Сам сходи.
— Валя. Принеси рулетку.
Она идёт. Молча. А когда возвращается, Тимофея в зале уже нет.
Ночью я не сплю. Лежу и перебираю: три года назад был инструктор из автошколы, пять лет назад был её начальник с их стоматологии. Два раза я подавал на развод и два раза забирал заявление, потому что Алиса была школьницей, а я, видимо, был дурак.
— Петя, ты дышишь, как паровоз, — говорит жена в темноту.
— Думаю.
— Ты? Думаешь?
— Представь себе.
— И о чём?
— О том, что Тимофей тебе в сыновья годится.
— Господи, — она садится в кровати. — Ты сейчас серьёзно?
— Совершенно.
— Я к нему по-матерински!
— По-матерински колено не гладят.
— Я смахнула крошку!
— С колена. Крошку.
— Ты больной, — говорит она и ложится обратно, отвернувшись. — Ты всегда был подозрительный, тебя твоя мать таким сделала.
— Мою мать не трогай. Она тебя в этот дом пустила.
— Пустила, — повторяет она медленно. — Вот спасибо, напомнил.
***
В воскресенье Алиса уезжает на вызов, а я прошу Тимофея помочь мне перетащить столешницу. Мы несём её по лестнице, грузим в машину, и я закуриваю на морозе первый раз за полгода.
— Тим, скажи прямо.
— Что сказать?
— Что происходит в моём доме.
Он смотрит на снег, на свои ботинки, на дорогу. Потом выдыхает пар и говорит:
— Пётр Савельевич, я не хочу ломать вашу семью.
— Её не ты ломаешь.
— Я справлюсь. Я просто буду меньше бывать дома.
— То есть тебя из собственного дома выдавливают, а ты будешь «меньше бывать».
— Я Алису берегу, — говорит он, и голос у него садится. — Она маму любит. Если я ей расскажу, она не переживёт.
— Она не ребёнок.
— Она ребёнок, когда дело касается мамы.
Я молчу. Снег лежит на капоте, и я веду по нему пальцем линию, ровную, как будто размечаю доску.
— Что именно было?
— В среду, — говорит он после паузы. — Я вышел из душа. Она вошла без стука. Сказала, что ищет полотенце.
— Дальше.
— Дальше я сказал, чтобы она вышла. Она не вышла. Она сказала… — он останавливается. — Она сказала, что Алиса молодая и глупая, а она знает, как надо.
— Как надо, — повторяю я.
— Я оделся в коридоре. Как школьник. Пётр Савельевич, мне двадцать пять лет, и я в доме одеваюсь в коридоре.
Я тушу сигарету о снег и слышу, как внутри всё становится твёрдым и ровным, будто застывает клей.
— Ты никому не скажешь, — говорю я. — Ни Алисе, ни матери своей, никому. Я разберусь сам.
— Я не хочу, чтобы из-за меня…
— Из-за тебя ничего. Из-за неё.
Вечером я жду, пока дети уйдут в кино. Потом захожу на кухню, закрываю за собой дверь и сажусь напротив жены.
— Валя. Отпросись завтра с работы на полдня.
— Зачем?
— Пойдём подавать заявление на развод.
Она ставит кружку на блюдце, и фарфор звякает.
— Опять?
— В третий раз. И последний.
— Петя, — она улыбается, но улыбка кривая. — Ты из-за своих фантазий разрушишь двадцать пять лет?
— Я из-за среды.
— Что — среды?
— Полотенце, — говорю я. — Ты искала полотенце в ванной, где мылся муж нашей дочери.
Она бледнеет. Потом краснеет пятнами, и это дольше, чем мне хотелось бы смотреть.
— Он тебе наплёл?
— Он молчал. Я вытащил. Клещами.
— Он всё перевернул! Я зашла поменять бельё!
— Валя.
— Что — Валя? Я двадцать пять лет Валя!
— Я завтра меняю личинку замка, — говорю я ровно. — Ключи получишь больше не получишь.
— Ты не имеешь… — она вскакивает. — Это и мой дом!
— Это квартира моих родителей. Я получил её по наследству до брака. Дочь взрослая, алименты не положены. Делить нам нечего, кроме телевизора, забирай телевизор.
— Ты мне мстишь.
— Я тебя убираю, — говорю я. — Как убирают гнилой сучок из доски, чтобы она не треснула.
Она смотрит на меня так, словно я заговорил на чужом языке.
— Я твоя жена.
— Ты была моей женой в среду? Когда стояла в дверях ванной?
— Я ничего ему не сделала!
— Ты сделала так, что мальчик боится тебя. Что моя дочь живёт в доме, где её муж считает шаги до двери.
— Алиса меня не бросит, — говорит она вдруг очень тихо. — Она меня любит.
— Она тебя любит, — соглашаюсь я. — Поэтому она ничего не узнает. Ты уедешь к сестре в Череповец, и в семье будет версия: родители не сошлись характерами. Это мой подарок тебе, Валя. Единственный.
— А если я расскажу по-своему?
— Тогда расскажу я. С подробностями. И с полотенцем.
Она садится обратно на табурет и сидит прямо, как в кресле у своего стоматолога.
— Петя. Прости меня.
— Поздно.
— Я одна останусь.
— Ты и так одна. Просто жила в моей квартире.
***
Замок я поменял во вторник утром, сам, за двадцать минут. Старую личинку положил в карман, вынес на помойку и даже не оглянулся — не из гордости, просто руки замёрзли.
Заявление в мировой суд приняли в четверг. Она пришла. Подписала. На улице долго искала в сумке перчатки, которых не было.
— Петя.
— Да.
— Мы могли по-другому.
— Могли. Четырнадцать лет назад.
— Ты злопамятный.
— Как скажешь, — говорю я.
Вещи она собрала в субботу, пока дети были на дне рождения у подруги. Два чемодана, коробка с косметикой, шуба в чехле. Я сам отнёс всё в такси и захлопнул багажник.
— Дочери скажешь, что я звонила.
— Скажу. Ты звони, Валя. Ей — звони.
— А тебе?
— А мне не надо.
Проходит одиннадцать дней. На улице уже капает с крыш, дворники скалывают лёд, и в мастерской пахнет весной, хотя пахнуть там должно лаком.
Вечером я готовлю ужин. Я умею три блюда, но умею хорошо. Тимофей чистит картошку рядом, и у него расслаблены плечи.
— Пётр Савельевич, вы сильно её мельчите.
— Я мастер по дереву. У меня всё в размер.
— А соль?
— Соль по вдохновению.
— Опасный вы человек.
— Ты не представляешь насколько, — говорю я, и мы оба смеёмся.
Входит Алиса, бросает рюкзак, нюхает воздух.
— Пап, а мама где? Она трубку берёт, но какая-то странная.
— Она у тёти Иры. В Череповце.
— Надолго?
— Насовсем.
Дочь садится на табурет. Тимофей кладёт нож и смотрит в раковину.
— Вы разводитесь?
— Развелись. Вернее, разводимся, но это формальность.
— Пап… — у неё дрожат губы. — Почему?
— Потому что в двадцать пять лет люди женятся, а в сорок семь некоторые перестают быть людьми, — говорю я и выключаю огонь под сковородой. — Это взрослое, Алиса. Это не про тебя.
— Это она виновата? Или ты?
— Она ни в чём перед тобой не виновата. Она твоя мать, звони ей, поздравляй с праздниками. Остальное — моё.
— У вас какие-то секреты, — тихо говорит дочь, глядя то на меня, то на мужа.
— У мужиков всегда секреты, — отвечаю я. — Иди руки мой.
Она уходит. Тимофей стоит ко мне спиной, и я вижу, как у него ходят лопатки под рубашкой.
Я подхожу и кладу ладонь ему на плечо — так, как клал Алисе, когда она была маленькой и боялась грозы.
— Тебе больше ничего не угрожает, — говорю я негромко, только ему.
Он оборачивается. Глаза мокрые, но он держится, и я его за это уважаю.
— Спасибо.
— Не за что. Дом должен быть домом. Иначе это просто коробка с мебелью.
— Я никогда ей не скажу.
— И я никогда, — отвечаю я. — Мы с тобой договорились.
Из коридора доносится голос дочери:
— Мальчики! Вы там сгорели, что ли? Пахнет дымом!
— Это у нас масло по вдохновению! — кричит Тимофей.
И мы снова смеёмся, а над сковородкой правда поднимается тонкий синеватый дымок, и мне впервые за долгие месяцы совершенно не хочется открывать окно.
