Вероника переступила порог квартиры, держа на руках сонную Полину и подталкивая впереди себя угрюмого подростка с тяжёлой сумкой. С похорон Жанны она вернулась не одна — и понимала, что разговор предстоит тяжелейший. Кирилл вышел в коридор, увидел детей, и лицо его окаменело. По плотно сжатым губам было ясно: муж в бешенстве.
— Это что за делегация? — голос Кирилла дрожал от плохо сдерживаемой злости. — Вероника, ты в своём уме вообще?
— Сними обувь Артёму, он еле стоит, — спокойно попросила она, проходя мимо. — Я уложу малышку, и поговорим.
— Поговорим сейчас. Завтра утром — в опеку. Обоих.
— Ни в какой интернат они не поедут.
Артём вздрогнул, остановился посреди коридора, прижав сумку к груди. Полина зашевелилась на руках Вероники, что-то пробормотала во сне. Кирилл шагнул вперёд, преграждая дорогу в спальню. Глаза у него были чужие, незнакомые.
— Ты притащила в наш дом двоих чужих детей, даже не позвонив! Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю лучше тебя. У них больше никого нет. Отец исчез ещё три года назад, тётка отказалась — наотрез, при мне, прямо у гроба.
— А я причём? Я причём, Вероника?
— При том, что мы с тобой год назад сами говорили об усыновлении. Или ты забыл?
Кирилл задохнулся, рот дёрнулся в кривой усмешке. Артём сделал шаг назад, к двери — будто примеривался убежать. Вероника заметила это и медленно покачала головой: мол, стой. Подросток замер.
— Артём, иди на кухню, там в холодильнике котлеты, разогрей себе и поешь, — велела она ровно. — Полину я уложу, и мы с Кириллом обсудим всё спокойно.
— Я не голодный, — пробормотал мальчик.
— Иди.
Когда Артём скрылся, Кирилл сорвался почти на шёпот — чтобы дети не услышали, но шипел он зло, по-змеиному. Вероника выслушала всё: про безответственность, про чужой рот, про маму, которая «голову ему оторвёт». Уложила Полину в гостевой комнате, подоткнула одеяло. Только потом обернулась к мужу.
— Завтра я подаю заявление на временную опеку. Документы Жанна оставила у меня ещё полгода назад, как чувствовала.
— Ты решила всё за меня?
— Я тебе предлагаю решить вместе. Прямо сейчас. Скажешь «нет» — повезу их одна, а с тобой буду разговаривать через адвоката.
Кирилл сжал зубы. Он знал этот её тон — ровный, без надрыва, без слёз. Такой Вероника становилась, когда отступать ей было уже некуда.
Утро началось со звонка Тамары Сергеевны. Кирилл говорил в коридоре, прикрыв ладонью трубку, но голос матери прорывался даже через дверь. Вероника варила кашу и слышала каждое второе слово: «опозорил», «своих не нажил», «чужих ему мало». Артём сидел за столом и старательно делал вид, что ничего не слышит.
— Ешь, — Вероника поставила перед ним тарелку. — Манка с изюмом. Жанна говорила, ты любишь.
— Любил, — поправил он тихо. — В детстве.
— Тогда попробуй ещё раз. Вдруг вспомнишь.
Кирилл вернулся на кухню с лицом серым, как пепельница. Сел напротив, посмотрел на Артёма долгим взглядом. Подросток упрямо опустил голову в тарелку.
— Артём, — наконец сказал Кирилл. — Я вчера наговорил лишнего. Слышал?
— Слышал.
— Извини. Я не отказываюсь. Просто перепугался.
Мальчик поднял глаза. В них стояло такое недоверие, что Веронике стало больно. Полина в комнате что-то лепетала своей плюшевой собаке, не подозревая, о чём идёт речь.
— Вы меня сдадите? — прямо спросил Артём. — Полину оставите, а меня — туда?
— Никто никого никуда не сдаст, — отрезал Кирилл. — Двое — так двое. Только условие: в этом доме друг другу не врать. Договорились?
— Договорились.
— Руку.
Подросток подал руку — недоверчиво, осторожно. Кирилл сжал её крепко. Вероника отвернулась к плите, чтобы никто не увидел, как у неё повлажнели глаза.
***
Бюрократия оказалась хуже, чем они ожидали. Справки, осмотры, комиссии, акты обследования жилья. Их вызывали то в одно учреждение, то в другое; требовали то характеристику с места работы, то заключение психолога, то подтверждение жилищных условий.
— Они снова просят справку о доходах, — Вероника швырнула на стол очередной бланк. — Третий раз за месяц.
— Принесу, — Кирилл не поднимал глаз от калькулятора. — Я взял подработку, веду вечерами курсы. По выходным тоже.
— Кирилл, я тебя почти не вижу.
— Зато детей видишь ты. Кто-то должен.
Однажды в инспекции им прямо сказали: пока документы оформляются, Полину и Артёма временно поместят в специализированное учреждение. Вероника тогда побелела, а Кирилл встал и положил руки на стол.
— Никуда вы их не поместите.
— Молодой человек, существует регламент…
— Регламент существует, чтобы помогать детям, а не таскать их по приёмникам. У нас есть кровати, еда, оформленная медицинская страховка, договор с садиком. Чего вам ещё нужно?
— Нам нужно, чтобы вы не давили.
— А мне нужно, чтобы трёхлетний ребёнок не оказался ночью в чужой постели у чужих людей. Вы за это лично отвечать готовы?
Сотрудница молчала. Кирилл смотрел в упор, не моргая. На следующий день им выдали временное разрешение оставить детей дома до окончания проверки.
Семья влезла в кредит. Поменяли обои в детской, купили вторую кровать, письменный стол для Артёма, шкаф. Полину записали в садик с логопедической группой, Артёма — в секцию плавания, о которой он мечтал ещё при Жанне. Вероника взяла учеников на дом, Кирилл возвращался почти к полуночи.
— Мы потянем? — спросила она однажды, глядя на стопку квитанций.
— Потянем. Я считал. Если ужать всё на двадцать процентов и не покупать ничего лишнего — за год выйдем в плюс.
— А отпуск?
— Через год. Куда-нибудь к морю. Полине нужен йод.
***
С Артёмом Кирилл сошёлся неожиданно. Подросток молчал неделями, огрызался, прятался в наушниках. А потом, как-то ночью, Кирилл услышал из его комнаты приглушённый сдавленный звук — как будто кто-то душил подушку.
— Артём, — он тихо приоткрыл дверь. — Одевайся. Прогуляемся.
— Куда? Час ночи.
— До круглосуточной булочной. Я голодный.
— А Полина?
Кирилл оглянулся: малышка сопела в обнимку с плюшевой собакой. Вероника спала рядом, чтобы услышать, если та проснётся. Он кивнул на дверь.
— Идём. Полчаса хватит.
Они шли по пустому двору молча. У ларька Кирилл купил две булки и два пакета молока. Сели на холодную лавочку под фонарём.
— Артём, слушай, — сказал он, разламывая булку. — Тебе тринадцать. Ты мужик. И ты ревёшь — это нормально, это правильно. Только при Полине нельзя.
— Я и не реву.
— Ревёшь. Я слышу. Подушку грызёшь.
— И что?
— А то, что малая увидит — испугается. Ей ещё нельзя бояться. Так что давай так: как накатывает — стучи мне в стену. Выходим, идём сюда. Сидим, молчим. Ты ревёшь сколько надо. Я отвернусь. Договорились?
Артём долго смотрел в свою булку. Потом сглотнул и кивнул. Они вернулись через сорок минут.
Полина к Веронике прилипла мгновенно. Уже через два месяца на детской площадке кричала на весь двор: «Мам-Вероника, смотри, я с горки!». Тамара Сергеевна сначала поджимала губы, потом стала приходить с пирожками, потом начала забирать Полину из садика. Однажды Вероника услышала, как свекровь говорит соседке: «Мои внуки». Без оговорок.
— Кирилл, твоя мать сегодня купила Артёму кроссовки.
— Знаю.
— Дорогие.
— Знаю. Она звонила. Спрашивала размер.
***
Через год они полетели в Хорватию. Полина впервые увидела море, Артём впервые за долгое время по-настоящему засмеялся — на катере, когда брызги летели в лицо. Вероника фотографировала всё подряд, Кирилл загорел и помолодел лет на десять.
А по возвращении начались разговоры. Сначала на работе.
— Вероника, а правда, что вам за каждого по сорок тысяч платят?
— Кто вам такое сказал?
— Ну, все же знают. Вы ж теперь не бедствуете — Хорватия, всё такое.
— Мы за Хорватию платили из кредита, который ещё два года будем отдавать.
— Это вы так говорите.
Соседка по подъезду оказалась ещё прямее. Поймала Веронику у лифта и, понизив голос, спросила:
— А квартиру Жанны вы уже на себя переписали? Или там какие-то сложности?
— Квартира Жанны принадлежит Артёму и Полине. На неё наложен запрет на сделки до их совершеннолетия. Что-то ещё хотите узнать?
— Я просто спросила.
— А я просто ответила.
Кирилла на работе спросили в лоб: на опекунские, мол, неплохо живёте? Он не стал спорить, не стал доказывать. Просто посмотрел и сказал коротко:
— Их пенсию мы откладываем Артёму на университет. Каждую копейку. Если интересно — могу выписку показать.
— Да ладно, я ж не всерьёз.
— А я всерьёз. Больше с такими вопросами ко мне не подходите.
Дома Вероника положила голову ему на плечо.
— Они правда думают, что мы их ради денег взяли?
— Пусть думают, что хотят. Главное — что Артём и Полина знают.
— А они знают?
— Артём знает. Я с ним разговаривал. Полина просто чувствует.
Через две недели после возвращения Веронике стало плохо. Прямо на кухне — закружилась голова, повело в сторону, она едва успела сесть. Кирилл вызвал скорую, не слушая её протестов. Артём стоял в коридоре белый, как стена, прижимая к себе перепуганную Полину.
— Вероника, — он вцепился в её рукав, когда фельдшер уже уводил её к машине. — Вы… ты вернёшься?
— Вернусь. Слышишь? Обязательно вернусь.
— Поклянись.
— Клянусь.
В больнице её продержали до утра. Кирилл сидел в коридоре, не выходя даже покурить — он не курил, но привычно вставал и тут же снова садился. В семь утра вышла врач.
— Вы муж? Поздравляю. У вашей жены пятая неделя.
— Что? — Кирилл поднялся медленно, будто не веря.
— Беременность. Раннего срока. Так бывает — после долгих лет ожидания, на фоне снижения тревожности. Организм решает: пора.
Он не помнил, как доехал домой. Артём встретил его в коридоре — не спавший, с красными глазами. Полина выглядывала из-за его ноги.
— Что? — выдохнул подросток. — Что с ней?
— Всё с ней нормально. Завтра выпишут.
— Точно?
— Артём… у нас будет ребёнок.
Подросток смотрел не понимая. Потом понял. Лицо у него дёрнулось — испуг, надежда, снова испуг. Он отступил на полшага.
— Тогда мы… вам теперь не нужны?
Кирилл шагнул к нему и положил руку на плечо. Сжал крепко.
— Артём. Слушай меня один раз. Ты мой сын. Полина — моя дочь. Этот, который родится, будет третьим. Всё. Точка. Это не обсуждается.
— Совсем?
— Совсем.
Полина выбралась из-за брата, подёргала Кирилла за штанину. Подняла на него огромные серьёзные глаза.
— Пап-Кирилл, а мама-Вероника завтла плидёт?
— Придёт, малышня. Обязательно придёт.
Артём шмыгнул носом и резко отвернулся к стене. Кирилл молча кивнул в сторону входной двери: пошли, мол, до булочной. Подросток кивнул в ответ. Полину он поднял на руки сам — в этот раз без неё было нельзя.
